Отклонения

      Николая разбудило мягкое касание к щеке. Почти невесомое, но все же способное вырвать человека из сна. Приятное, ласковое, без возможности испугать. Мужчина медленно приоткрыл глаза и сразу встретился взглядом с сыном, что сидел рядом и поглаживал отца по щеке. С лёгкой улыбкой и любящим взглядом. И как приветливо солнечные лучи освещали его лицо, проникая в комнату через окно.       И это ли не лучшее утро за последние два года? За окном теплая солнечная осень, любимый во всех смыслах сын рядом, с теплой улыбкой и ласковыми пальцами. В футболке отца, в его шортах, пахнущий его гелем для душа.       — Славка… — шепнул сонно и тоже улыбнулся, потягиваясь в кровати.       — Доброе утро, страна, — хмыкнул парень и убрал руку от лица Николая.       Влад тяжело вздохнул и окинул комнату беглым взглядом. Он выглядел расслабленным и довольным происходящим. Без тени сомнения на лице или другой печали, и это грело душу Николая, который пока засыпал, боялся того, что их ночная близость сможет внести новую смуту в разум парня. Но, кажется, миновало. Влад был довольным, ласковым и любящим. Будто впервые расслабленным рядом с Николаем до такой степени, что позволял себе любовь во взгляде. Ту самую здоровую и теплую, без ожидания подвоха или боли, которою могут причинить, если ты чуть откроешься человеку рядом.       — Который час? — решил узнать Николай и чуть повернул голову в сторону прикроватной тумбы, чтобы узнать время. И, увидев на будильнике цифры 14:15, присвистнул, пугаясь того, что уже так много времени, а пес, который почему-то отсутствовал в его комнате, будто где-то спал, все еще был не гулянным. — Черт, надо с кобелем гулять, — заворчал он, откидывая с себя край одеяла, чтобы быстро подняться и пойти экстренно собираться.       — Я с ним погулял, — спокойно произнес парень и вновь посмотрел на отца. Все с той же мягкой и довольной улыбкой. — Он не сразу пошел со мной, но кошка, что перебежала нам дорогу, сделала свою работу, — хмыкнул, и Николай чуть расслабился, накрываясь обратно и выпуская из пальцев край одеяла.       Удивительно, что Рюрик позволил кому-то гулять с собой. И что он не покалечил парня и парень не покалечил пса. Но, может, это хороший знак? Кобель признал сына — это даже радовало в той или иной степени.       — Я рад, что вы подружились, — подал голос Николай и прочистил горло, пока не собираясь вставать с кровати. Под одеялом слишком хорошо. В комнате светло и уютно, и рядом сидел Влад, продолжающий согревать мужчину еще и взглядом. — Ты как? Ничего не болит? Иди сюда вообще, — предложил, и в знак приглашения откинул в сторону край одеяла, чтобы пригласить к себе сына, надеясь что тот согласится и нырнет в кровать к отцу под бок, а потом испугался, что это может быть лишним и своими словами он мог испугать Влада. Ведь кто знает, что творилось у него в голове и что означала эта теплая улыбка.       — К моему удивлению я чувствую себя вполне хорошо. Сушило знатно, но несколько кружек чая спасли ситуацию, — беззаботно пожал плечами и скинул с себя шорты отца, после чего легко и с полной готовностью лег на свое место, где спал. Подтянулся к боку мужчины под его улыбку и со вздохом прижался. — Прости, что разбудил, скучно стало и надоело смотреть на то, как ты спишь.       Николай в ответ только тихо усмехнулся и сразу зарыл пальцы в короткие волосы сына, начиная поглаживать его по голове.       — Лучшее утро за последние годы и давно я так крепко и хорошо не спал… — шепнул он ему и оставил легкий поцелуй на макушке, радуясь что у Влада, кажется, все хорошо.       — Согласен, — поддакнул парень и закрыл глаза. — Хотя ночью кошмары снились…       — Это из-за алкоголя.       — Наверное, — пожал плечами и переместил руку на грудь отца. — Давно их не было…       Николай не стал это комментировать. Сны — личное дело каждого, и он не любил внедряться в их глубины или расспрашивать людей о том, что там происходило. Особенно, если люди говорят о кошмарах. Для Николая кошмары это отдельный разговор, который каждый раз, стоит о него споткнуться, сразу вылезал за пределы слова «личное». И если бы Влад вдруг захотел рассказать о кошмарах — он бы выслушал, но иначе… он не рискнет лезть.       И парень не рассказывал. Он замолчал, приоткрыв глаза. Погладил мужчину пальцами по груди, нарисовав на ней какой-то узор, и в очередной раз тяжело вздохнул, пока Николай лежал и слабо улыбался, думая о своем и о том, как хорошо, когда все хорошо, тихо и спокойно. И, конечно, что рядом Влад. Тоже тихий и спокойный. Вернулся домой и не закатил пьяную истерику, как это все ненормально и плохо. Он ведь мог?       — Это так странно, — протянул сын, продолжая водить пальцами по груди отца, то и дело сдвигая, то в одну, то в другую сторону, жетоны Серого.       — Что именно? — решил спросить Николай, когда молчание затянулось, словно Влад решил высказать мысли в слух.       — Это вот все, — протянул следом и замер, задерживая ладонь поверх места, под которым билось сердце. — Посмотри на нас. Мы же отец и сын. И как это странно лежать сейчас рядом друг с другом и наслаждаться обществом и близостью. Не находишь? — спросил аккуратно и сместил голову на плече Николая, чтобы взглянуть в его глаза.       А Николай от темы чуть напрягся.       — Стараюсь не думать об этом лишний раз, — признался честно и скребнул ногтями по загривку парня, выуживая из него новую улыбку.       — Да я тоже, но сейчас не могу не думать. Особенно после ночи, — усмехнулся и вновь задвигал ладонью по груди, словно повторно исследовал ее, изучая все те же мелкие и крупные шрамы и редкие родинки.       О да, ночь. Как же было хорошо! Как Влад просил, а потом изучал тело отца, как отзывался на ответные касания, как выгибался и стонал. Каким красивым он был! Парень кайфовал от происходящего, отдавал себя моменту и не стеснялся в выражениях, пока шептал мужчине на ухо какой у него вкусный член, как сладко он сам пахнет и что он хочет ощутить отца в себе. Весь его толстый, горячий и твердый ствол. Как удивился от заявления Николай и как, не отдавая себе отчета, кивнул, когда Влад пьяно и тихо спросил у самого уха, сможет ли он когда-нибудь трахнуть его.       — Никогда ни с кем не было так спокойно и хорошо как с тобой, — продолжил говорить Влад, и Николай, не перебивая, просто слушал, лежа с прикрытыми веками и провожая ощущения, что дарили пальцы сына поверх груди. Каждое их движение. — Самое забавное, что кроме тебя у меня больше и нет никого. Ни друзей, никого. Семьи… семья тоже пропала, — выдохнул парень и Николай досадно поджал губы, пытаясь понять, что ответить на эти слова, что тоскливым пятном расползлись где-то внутри него. Да и стоило ли отвечать. — Только ты и… Лазарь, что то и дело повторяет, что он мне не друг. Смешно, наверное, общаться только с отцом, что приходится тебе любовником, и с мужиком, который всеми силами пытается убедить тебя, что он тебе никто и никогда никем не будет.       — Завести друзей намного легче, чем ты думаешь, — вздохнул Николай, стараясь не реагировать на слова об этом Лазаре, который одним своим именем будил бурю внутри мужчины.       — Вот я и пытаюсь. Тщетно, — усмехнулся Влад и будто шутки ради ущипнул один из сосков отца, что, конечно, на действие среагировал, шумно втянув носом воздух. — Мне нравится твоя реакция, — шепнул Влад и повторил движение, теперь проделывая его с другим соском, и Николай замер рядом с парнем.       — Не сомневаюсь, — почти процедил сквозь зубы и с усилием провел пальцами по затылку сына, уже зная, что будет дальше. И он был готов к этому. Поэтому, когда Влад начал неторопливо целовать его плечо, медленно приближаясь к ключицам, а потом к шее, сам ласково обхватил его подбородок двумя пальцами и притянул к себе для легкого поцелуя, что с каждой секундой набирал градус.       Николай пытался поймать ту острую перчинку, что это его сын, но почему-то не получалось. Он понимал, стараясь проникнуться каждым действием Влада, но не чувствовал остроты. И пока Влад взбирался на него, чувствовал только удовольствие от очередной близости, и понимал то, что рядом с ним человек, которого он любит. А уж кто именно это — дело десятое. Было слишком спокойно и хорошо, чтобы погружаться в это. А еще Влад вновь был слишком нежен, чтобы ловить тот самый адреналин и грубость, которые обычно идут по пятам за мыслями о том, что рядом с ним именно его сын.       И когда Влад шепнул тихое «я люблю тебя, пап» ему на ухо, Николай окончательно успокоился и отпустил свои мысли и цели, позволяя себе полностью расслабиться и принять тот факт, что ему повезло вновь ощутить радость от действительно доброго пробуждения, когда все проблемы завывают слишком далеко от него, чтобы доставлять дискомфорт и привносить в голову смуту от непростых мыслей.       Он не понимал, откуда во Владе взялось это — любовь. Николай стоял под душем, подставив лицо теплым струям воды и пытался понять, что именно стало причиной? Он вспоминал признание парня, проигрывая его у себя в голове и не понимал одного и извечного: почему. Николай испортил ему жизнь, из-за него, как любил выражаться Влад, умер его лучший друг. Он ему разбил нос, он обращался с ним как со скотиной и во что это вылилось? Да он чуть мозги себе не выбил на глазах у сына, а тот влюбился в него после всего этого? Уму непостижимо, но Николай хотел постичь. Узнать, докопаться до истины. Той самой причины, что покачнула мировоззрение парня и изменила его. И как…       Потому что его порезанные руки Николай тоже отчетливо помнил. И тот чертов день, когда Влад решил выпытать у отца ответы на свои вопросы. И какой был итог?       — Чем хочешь заняться сегодня? — спросил Влад, когда мужчина зашёл на кухню, чтобы позавтракать. И после услышанного вопроса, Николай встал в проходе, задумчиво глядя на сына, что уже сидел и пил чай.       Чем он хотел заняться? Чем он занимался, пока Влада не было дома? Пока он пил или служил или пропадал Бог знает где? Чем тогда занимался Николай и чем бы он хотел заняться, когда рядом сын и никуда не надо было идти? Расслабиться, валяться до ночи, сходить куда-нибудь? Как вообще можно провести время с сыном, если есть свободные минуты и даже часы? Ведь даже тогда, когда он позвал его в деревню на охоту, не было плана как такового, чтобы провести время с парнем. Охота должна была занимать все их свободное время, а когда оно было, они смотрели телевизор и глупо обсуждали происходящее. Ну или выясняли отношения.       И, наверное, именно этим и хотел заняться Николай. Расставить все точки, которые только возможно, чтобы существовать спокойно дальше вместе и без ссор. Наверное, это будет верным решением? Без откладывания в долгий ящик, как обычно происходит, когда они хотят поговорить.       Мужчина сел за стол с тяжёлым вздохом и сразу потупил взгляд, не уверенный в том, что это хорошая идея — портить такой прекрасный день разговорами. Ведь кто знает, что может быть после него и как на некоторую правду отреагирует сам Влад. Может, стоило бы отложить разговор? Опять на неделю или на годы. И жить так, как позволяет их жизнь и их натянутые взаимоотношения, которые нельзя охарактеризовать как семейные или любовные. И будет ли от этого толк, если они оба сделают вид, что все нормально и разговоры им не нужны?       — Поговорить я бы хотел, — все же выдавил из себя Николай и кинул быстрый взгляд на парня, что стёр улыбку с лица и внимательно посмотрел на отца. Что мужчине уже не понравилось. Тот стал напряженным.       — О чем поговорить? — осторожно спросил Влад.       — О нас…       Парень уронил взгляд в стол и сжал губы в тонкую полоску. Николай тоже посмотрел в стол, словно он был самым интересным предметом интерьера в мире. Смотрел на исцарапанное ножами и тарелками дерево и ждал, что ответит Влад. Если ответит, а не уйдет, сбегая от неудобной темы. Ведь творить черти что всегда легче, чем обсуждать свои плохие поступки. Даже если ты очень любишь поговорить.       А Влад продолжал молчать. Долго и напряжённо, словно собирался мыслями, о чем надеялся Николай. И мужчина не торопил и тоже молчал. Встал, чтобы сделать себе чая, достал еды из холодильника и вернулся на место. То, что сын не уходил, а думал, это ведь хороший знак?       — О нас в плане… как поговорить? — тихо спросил Влад, наконец-то разрушив между ними тишину, и с опаской глянул на отца, что сам не знал «как».       — Ну, как, — усмехнулся почти потеряно. — У нас ведь не все в порядке, так ведь? И твое поведение тогда… в спальне яркое тому подтверждение. Я смирился со своим положением и моральным падением в самую бездну человеческих грехов, но что насчёт тебя?       — Прямо-таки смирился, — едко улыбнулся Влад и Николаю улыбка и тон не понравились. А ещё то, что сын был прав.       — Не во всем, но я стараюсь. Я пытался встать на правильный путь, но не вышло… — признался со вздохом и помешал сахар в чае, звеня ложкой о края чашки.       — Как давно ты пытался встать? — нахмурился Влад, складывая руки на груди, и Николай смиренно закрыл глаза, понимая, что этого разговора не избежать. Не то, чтобы он надеялся, но не так быстро.       — Встать куда или с чего?       — На правильный путь, — спокойно ответил Влад и вопросительно выгнул бровь. — Ты спросил меня, люблю ли я ещё тебя тогда в деревне после попойки. После двух лет тотальной тишины между нами… как давно ты… — вздохнул и хмуро посмотрел в стол, собираясь мыслями. Николай в какой раз не собирался торопить. Ждал и медленно цедил горячий чай, в напряжении ожидая продолжения. Кусок в горло не лез. Кажется, завтрак отменяется.       И страшно и покончить со всем скорее хочется. И несмотря на свой страх и дискомфорт перед правдой, Влад, который должен знать ее, все же важнее своего собственного благополучия. Хватит с него эгоизма. Будет делать то, что создаст новую улыбку на лице сына и принесет в его душу покой.       — Как давно ты любишь меня? Когда я приехал или, когда ты узнал о ранении? — тоже взял ложку и начал размешивать в кружке чай, словно старался снять напряжение.       — Люблю… — саркастично усмехнулся Николай, вспоминая свое прошлое. — Нет. Раньше.       Влад замер на миг, а потом продолжил звенеть ложкой о кружку.       — Когда я ушел служить по контракту?       — Ещё раньше, — сглотнул Николай и закрыл глаза с тяжёлым вздохом. Пора принять свое поражение перед лицом сына. — Еще Виталик знал.       Ложка брякнула в кружке, и мужчина открыл глаза, боясь встретиться взглядом с Владом, что молчал и не двигался. И как расценивать молчание не знал. Просто ждал, сидя в тишине и в страхе перед будущим.       — В смысле Виталик знал? — растерянно удивился Влад. — О чем знал?       Недолго покусав нижнюю губу, Николай решил продолжить.       — Что нравишься ты мне далеко не как сын. Я рассказал ему, когда невмоготу было.       Кухня вновь погрузилась в звенящую тишину. Николай не планировал говорить дальше, давая Владу время принять этот факт. Что Виталик знал. А если он знал, то продолжается это все уже очень и очень давно. Сидел и просто ждал реакции. Любой. Ведь только Влад мог все прекратить или продолжить. Тут Николай безволен. Все, что скажет сын, то он и сделает.       — Как давно, — тихо и испуганно выдавил Влад, и Николай быстро глянул на сына, сразу заметив растерянное выражение лица. Такое растерянное, что захотелось обнять и защитить. От всего на этой планете. И, главное, от себя.       — Как сказать, — шепнул Николай, собираясь мыслями и воспоминаниями. Не самыми приятными, но самыми честными и достоверными, что у него были.       — Уж как есть… постарайся сделать это так, чтобы я не решил убить тебя, — почти прошипел Влад, повергая мужчину в состояние страха. — Потому что и армия, и контракт, и ранение… и мое ебаное желание служить дальше… все это лишь потому, что я от нас бежал. И если Виталик знал… бля… — выдохнул Влад и вновь затих.       Николай напряжённо смотрел в стол и не знал что и как сказать, потому что, конечно, да, Влад прав. Настолько прав, что именно с этим мужчина всё ещё не может смириться. С виной, что жрет его изнутри, потому что все это из-за него.       — А у меня был выбор? — сказал в пустоту и сразу услышал неверящий смешок парня. Недовольный и такой же едкий.       — Выбор? — переспросил Влад. — О да, пап, у тебя был выбор! — прикрикнул парень, напрягая мужчину рядом и пса, что лежал в проходе. — У тебя единственного был выбор и власть над ситуацией и что ты сделал? Ты решил ещё сильнее меня разрушить? Мою жизнь! — крикнул он и Николай расстроенно поморщился. Его не поймут…       — Да, Влад, какой у меня был выбор тогда? — посмотрел на сына и увидел его перекошенное негодованием лицо. — Я твой отец в первую очередь!       — Ты не был моим отцом тогда. Ты был сперва человеком, которого я хотел любить и только потом отцом. Уж прости, пап, но это так. И я думал, что ты это прекрасно знал… знал. Блять, — рассмеялся Влад. — Ты все знал в отличие от меня и все равно поступил как…       — Я поступил правильно, Влад, — тихо перебил его Николай и умыл лицо ладонью, боясь сказать что-то не так. И эта опаска бесила. Хотелось свободы. Но рядом с сыном в таком разговоре ее не будет. — Я твой отец в первую очередь и только потом любовник. Увы. И тогда я сделал правильный выбор с любой точки зрения, и ты должен это понимать.       — Правильный выбор? Я себе руки резал, — произнес парень тихо и вкрадчиво. — Я с собой покончить хотел.       — Я знаю.       — В каком месте ты любил меня, пап? Как ты любил меня, если все, чего я хотел — это умереть, потому что ты меня не замечаешь? А Алёна? А мое стремление поговорить с тобой обо всем на кухне? Ты себе руку разрезал на моих глазах!       — А что мне ещё оставалось? Мне тоже было страшно! — повысил голос Николай, но быстро взял себя в руки, понимая что на повышенных тонах к перемирию и пониманию не прийти. — Я хотел ответить тебе тогда на все. И я не выносил твоего вида и слов. Но я испугался, что сдамся… и поэтому поре…       — Да лучше бы ты сдался…       Николай закрыл глаза. Да, лучше бы он сдался. Тогда все было бы иначе, ведь у него был такой вариант. Просто признаться и просто ответить. И плевать на Алёну, плевать на границы, что нельзя пересекать. Влад был бы рядом те два года и не бегал бы перед лицом смерти на Кавказе. И не было бы этого разговора. Как и всего другого.       — Когда ты уехал, — тихо продолжил Николай, приоткрывая глаза и опуская взгляд на пса неподалеку, — я никак не мог вспомнить твоего смеха и улыбки… Два года я пытался, но мог вспомнить только слезы и злобу. И каждый раз, когда я пытался вспомнить одно, но по итогу вспоминал другое, я понимал, что только печаль и ужас я приносил в твою жизнь. Но даже несмотря на это, на всю мою вину в твоём воспитании, что ты чуть не умер из-за меня в горах, я все равно считаю, что сделал правильный выбор, сказав тебе «нет». Потому что я твой отец. И несмотря ни на что, я буду воевать за твоё благополучие, Влад. И оно никогда не будет заключаться в наших больных и аморальных отношениях. Я не мог подтолкнуть тебя к ним. Я надеялся, что ты справишься. Хотя бы ты…       — И ты все равно их завел…       Николай вяло кивнул, стараясь игнорировать тоску внутри себя. И вину, потому что всю правду он все равно не сможет озвучить. Кажется, что никогда. Она была мерзкой даже для него, хотя в жизни он повидал вещи более отвратительные, чем это. Но видеть и чувствовать все в себе — дела разные.       — Ты ответил «да» спустя все пережитое и я понял, что… даже несмотря на то, что был пьян, я понял, что не могу больше бежать от себя и тебя. Потому что за два года в моей жизни не поменялось ничего. Ни-че-го… — вздохнул и покачал головой. — Я как любил тебя, так и люблю. И мне жаль, правда, жаль, что все вышло так, как вышло, и я вообще полез к тебе. Но пойми меня, что несмотря на взаимность чувств тогда, давно, я не мог ответить тебе. Я… я до последнего пытался быть тебе хорошим отцом. И хороший отец заключался во мне только в том, что я берег тебя от себя. А потом защищал от того, что твоя жизнь будет испорчена больным инцестом, если я отвечу взаимностью. Поверь, мне тоже было тяжело.       После слов Николая на кухне вновь воцарилась тишина. Каждый думал о своем, ожидая продолжения или реакции другого. Николаю больше нечего было сказать. По крайней мере пока, поэтому он тоже молчал, глядя на дремлющего пса, которому все мирское ни по чем. Смотрел и слушал тишину, стараясь не думать о том, что Влад может уйти после такого неприятного признания. Что в его ситуации можно расценить как удар под дых или ещё лучше в спину. Ведь он пострадал сильнее. Во всем, начиная от психологических терзаний и заканчивая физическими. И Николай согласится с ним, что виноват он. Да, конечно, виноват он и только он, потому что в его приоритете, как отца, должна была стоять одна цель: не допустить того, чтобы страдал сын. И как он не страдал?       Что сделал Николай в защиту сына? Отгораживал его от себя? Поговорил как-нибудь, чтобы успокоить? Может, лечиться ходил?       Он пытался поступать правильно, только вот каждая попытка сделать как лучше, делала только хуже, потому что, в конце концов делая правильно, Николай не понимал, что именно тут правильно.       — Прости меня, Влад, — все же заговорил первым, когда вина встала поперек горла. — Я не уберёг тебя. Ни тебя, ни семью. Виноват я. Во всем. Можешь меня трехэтажным матом покрыть или… ударить, — фыркнул и покачал головой, понимая, что щеку он подставить сможет, только если Владу от этого легче станет. — Но сделанного не вернёшь. Я могу только сознаться в том, что, возможно, где-то я был не прав и, стремясь быть правильным, налажал ещё больше. Правда, я хотел как лучше. Защищал тебя от себя, но по итогу делал только хуже. Это я тоже видел, — вздохнул и закрыл лицо ладонью. — Я все видел, Слав…       Влад откинулся на спинку стула и сложил руки на груди. Николай убрал ладонь от лица и впервые с начала разговора взглянул на сына. Потерянного и печального. Было прекрасно видно, как тот погрузился в болезненное прошлое, но стоило ли вырывать его? Как вообще сейчас можно было поступить и что будет правильным? Вести себя как отец, чего требовало сердце или как его любовник? Кем обязан быть Николай, когда они говорят на тему их взаимоотношений?       Мужчине было сложно решиться на одно и другое. Он метался меж двух огней и в каждом мог опалиться, если сделает выбор. Николай хотел как лучше, хотел защитить, успокоить, извиниться ещё сто тысяч раз, но какой ценой ему это удастся? Он готов отдать себя на растерзание сыну, но что тогда будет с Владом?       И вспышкой понял, что он ему больше отец. Как ни крути, он не мог быть ему только мужчиной, которого любят. Николай хотел защитить и спасти сына, а не парня. Своего мальчика, которому подгадил в жизни и которого любит больше всего на свете. Да, любовь ненормальная, но он любит. Сильно, отдавая всего себя, и готовый на все, чтобы сыну стало лучше. И он выберет отца в этот момент, а не его любовника.       — Слав?.. — позвал тихо, когда молчание слишком уж затянулось, а лицо Влада стало ещё печальнее.       — Я не могу поверить. В голове не укладывается, — шепнул и тяжело сглотнул, смотря куда-то перед собой, прошивая взглядом все, что находилось перед ним: стол, кружку, пол. — Все то время наши чувства были взаимными. Но ты делал вид, что ненавидишь меня. То есть, нет, — хмыкнул задумчиво, — ты делал вид, что я тебе никто. Собственный сын, которого ты хотел…       Внутри что-то надорвалось, и мужчина встал со стула, чтобы… что?       — Не подходи… — предупредил Влад тихо и спокойно.       — Слав…       — Не сейчас, — покачал головой и тоже встал с места. — Мне обидно и… нужно подумать обо всем. Я… я приду, когда свыкнусь с этой мыслью.       Взял шкатулку Виталия со стола, осторожно обошел Николая и пошел на выход с кухни, а мужчина не очень понял происходящего.       — И куда ты пойдешь? — выгнул бровь и полыхнул внутри себя от ревности. — Опять к тому мужику бухать? — прикрикнул вслед, и Влад остановился возле пса. Обернулся и хмуро и устало посмотрел на отца.       — Да нет… за компом хотел посидеть. И узнать, что ещё Виталик оставил.       И ушел, больше не сказав ни слова.       — Вот тебе и добрый день, — вздохнул Николай и плюхнулся обратно на стул.       А он просто хотел поговорить. Спокойно и честно. И насколько реакция Влада нормальна? Стоит ли принимать ее как должное? Наверное, стоит. Стоит принять и подождать, пока Влад сможет вновь поговорить.       И о чем говорить?       Николай вернулся за стол. Взял ложку из кружки и, согнув ее от бессилия, начал медленно утопать в воспоминаниях, начиная с того самого дня, когда он начал свое падение в яму больной любви к собственному сыну.       Но думать, глупо сидя на месте и смотря в стену — этого Николай не терпел. То, что всегда расставляет все по местам, помогает думать и успокаиваться — это чистка оружия. И не важно какого. Хоть карабина, хоть двустволки, пистолета, автомата. Да хоть чистка и смазка ножа — успокаивает. И почему — он не понимает до сих пор. То, что лежит перед ним или в его руках — должно уметь убивать, должно источать запах металла и когда-то отстрелянного пороха. А еще лучше — смерти. Только сейчас, после стольких лет, после последнего дня убийства, это было сложно найти. А охота… почему-то добыча зверя для Николая не считалась убийством. И запаха смерти среди крови и сырости рядом с мертвым животном он не ощущал. Даже если оно будет биться в предсмертной агонии в нескольких метрах от него — штиль. Ни эмоций, ни мыслей. Только ожидание, когда зверь испустит последний вздох и позволит себя разделать.       Но война, террористы, освобождение заложников — другое дело. И неважно, кто мертв или умирает. Гражданский, которого взяли в заложники или террорист. Николай не понимал сам себя. Эту тягу к смерти, к адреналину, тягу обратно к службе. Где начало? И что станет концом? Его смерть? И почему только эта самая смерть, человеческая грязная и громкая смерть могла успокоить? Пусть и на время.       Вздохнув, Николай пошел за ружьями, пистолетом и за своим ножом.       Сколько раз он готов был умереть и сколько раз смотрел в лицо тьме? Что на войне, что на работе в ФСБ, когда он был готов умереть, чтобы спасти людей. Странная, колкая, но сладкая готовность погибнуть за других. Пожертвовать собой в попытке вывести мирных людей. И насколько было плевать, что семья останется без мужа и отца?       Николай прошел мимо закрытой двери в комнату сына и слабо, грустно улыбнулся, вспоминая, как проходил мимо этой двери когда-то. И всегда за ней была тишина. Или тихие, едва различимые всхлипы.       Забрав все оружие, что у него только есть, Николай прошел на кухню. Обвешанный стволами, едва удерживающий в руках нож в ножнах, инструменты для чистки и оружейную смазку с маслом, он осторожно сложил все на кухне и, взяв свой любимый, почти забытый карабин, принялся разбирать его, не забыв перед этим застелить стол газетой, что всегда держал в доме на этот случай. И стоило начать разбирать ружье, как мысли спокойным ручьем потекли в его голове, обтачивая острые углы и образуя русло.       Словно Николаю было легко, когда он понял, что ситуация выходит из-под контроля. Будто он знал, что делать, как себя вести и как поступать, чтобы все вернуть туда, где было. Будто он не боялся и не имел права бояться, чтобы не оступиться в этом страхе. Николай был в ужасе. Почти в первобытным ужасе, когда мысли перестали быть подконтрольными его разуму. Потому что как он мог жить так? В больном мареве от противоестественных и грязных чувств к собственному сыну.       Сколько раз он хотел выпороть сопляка, чтобы тот знал свое место? Вот прям ремнем по голой заднице. До синяков и вздувшейся кожи. Сколько раз мужчина едва сдерживался, чтобы повторно не применить к сыну силу? Ведь Владу всегда было мало, он не умел держать язык за зубами, не умел слушать и слушаться. И получал. Один, второй раз, и не боялся. Ждал, будто провоцировал. А Николай хотел, тоже ждал: что тот ещё скажет, как попробует задеть, как изменится его лицо, когда на него поднимут руку, как заткнется после удара или начнет говорить вновь. Ждал и наслаждался. Своей властью и смелостью сына, что не боялся ни боли, ни гнева отца.       И как ему нравилась эта мысль… такая чуждая, странная, колючая и в то же время сладкая. Как кислая конфета со сладкой начинкой, только наоборот, ибо сначала было хорошо от мыслей и представления, что он выпорет Влада. Завалит его на диван, сорвёт штаны и, вырвав ремень из своих, высечет его. А потом было плохо. Настолько плохо, что мир вокруг трещал. Потому что представлял как завалит его на диван, как прижмёт своим телом, чтоб не рыпался, как спустит с него штаны, и в один прекрасный день по-животному возбудился. От ощущения власти, от представления тела сына под собой, его попыток выбраться. Влад, готовый на все в своей ненависти. Он бы точно оскорблял отца, ненавидел его каждой клеткой тела, пытался бы дать отпор. Но кто он, сраный школьник, а кто Николай, прошедший горнило службы в антитерроре? Какой отпор он мог бы ему дать? Мужчина бы одним ударом поставил сопляка на место.       Стояк был каменным и болезненным, а сердце долбило как после марафона. Николай сидел в полнейшем ужасе от происходящего и ждал, когда отпустит.       Тогда его отпустило. Отпустило быстро из-за паники, что встала поперек горла, и он поспешил забыть об этом ужасном недоразумении так, словно ничего и не было, ведь так легче. Но где был один раз там и второй. И каждый такой раз Николай боялся и ненавидел себя и в то же время каждого, кто был рядом.       Каждый день находясь на пределе, он не знал куда себя деть и к кому обратиться за помощью. Как перестать желать очередного момента, когда Влад спустит на него собак, как перестать подначивать своим появлением в его поле зрения. Как перестать мечтать, что рано или поздно он сможет прижать парня к стене и себе? Как перестать возбуждаться от этого? От предвкушения его тела рядом и под пальцами, ненависти в глазах. Этой странной, но такой нужной близости для Николая.       Как он мог смотреть тогда Владу в глаза, Николай не знал. Прощения какие-то просить, которые не были нужны, ни ему, ни Владу, надеяться зачем-то на что-то хорошее, что все образумится еще. Конечно, он превосходно умел запихивать куда поглубже и потемнее любые свои мысли и эмоции, когда того требовали обстоятельства, но не такие ведь. Не желание притереться каменным стволом о поясницу собственного сына, пока он будет скулить под отцом и пыхтеть, в попытках выбраться; не желание сделать парню еще больнее, оставив на заднице или спине синяки от ремня.       И он боялся. Себя, парня, что был в опасности, и в конце концов просто запутался в себе и своих мыслях. Всегда держа под контролем все в своей жизни, кроме неугомонного сына-подростка, Николай утратил этот самый контроль уже над самим собой. Что было в разы хуже. И мужчина был по-человечески испуган от того, что происходит. От своих желаний и мыслей, что не покидали его голову, пока рядом был сын.       Влад, Влад, Влад. В голове всегда был только парень. Злой, родной, презирающий и дерзкий. С ошибкой за плечами, которая и ошибкой-то не была. Так, глупая молодость, на которую Николай наехал резко и жестко, просто не приняв оттенки голубого в жизни сына. Кидался на парня как на преступника и готов был растерзать его за любовь к другу, и не важно, что тот был уже мертв. И что по итогу? Хотел трогать парня так же, как эти два сосунка трогали друг друга, когда домой пришел Николай?       Желание наказать? Защитить? Желание показать, что его все равно любят? Пусть и через такую грязную пошлость?       Николай не знает до сих пор, что это было и почему началось. Ведь все покачнулось от ощущения власти над парнем, от представления, каково было бы толкнуть его на диван, прижаться к нему своим телом и спустить штаны, чтобы выпороть. Низкие мысли о причинении унизительной для взрослого парня боли. Ведь это ненормально? Ненормально возбуждаться от этого, а потом от представления тела сына под собой. Горячего и извивающегося. От представления его нетронутой задницы под ладонью, которая вскоре примет на себя удар отцовским ремнем.       И почему это исчезло? Куда делось возбуждение от желания выпороть сына? Почему оно стало преследовать мужчину тогда, когда он просто думал о том, какой он — Влад. Каким он был с Димкой?       Сидя в одиночестве дома, пока сыновья на учебе, а Лена на работе, с тошнотой и ненавистью, он часто вспоминал тот день — когда застал их вдвоем, разгоряченных и уже не отдающих себе отчёта. Помнит сладкий испуг в глазах сына, его понимание того, что это конец, помнит панику в глазах его друга, что сразу понял, что пора давать деру. И отлично помнит возбуждение Влада. В тот день такое мерзкое, отчётливое под тканью джинс. Даже унизительное. Но потом, в одиночестве и с гнилью вместо мозгов, Николай вспоминал его иначе. Вспоминал и хотел трогать сына там. Как мужчина, как человек, который знает, что это такое — держать в руке чужой хер. Держать, сосать, как доставить ему удовольствие. Показать Владу как надо, что он лучше, он знает и готов. Он хочет.       В тот день, когда Николай должен был поехать с другом помянуть погибшего, все покатилось в Преисподнюю. Сын взбесил и так напряженного мужчину до состояния неподвластного даже Николаю. Он рвал и метал от поведения Влада из-за простой просьбы вернуться домой. От своего бессилия перед ним, потому что не помогало ничего. Ни грубая сила и угрозы, ни попытки извиниться и все исправить. И в тот вечер его захотелось по-простому и по животному выебать, чтобы он усек раз и навсегда, что с отцом шутки плохи. И что с ним лучше вообще не шутить. Повалить все на тот же диван, заковать в наручники и изнасиловать. Сломить окончательно. Сделать своим послушным мальчиком.       Как сломить человека, его волю, его психику, подчинить себе, когда путей к отступлению больше нет? Что для человека самое ужасное кроме унижения его личности и боли? Все в одном? Грубое проникновение с оскорблениями, что сыплются изо рта насильника? Отсутствие возможности дать отпор, когда над тобой совершают насилие? Слабость? Понимание, что власть и связи человека над тобой затрут все его деяния? А что будет с человеком, если все это будет совершать отец, на которого ты всю жизнь смотрел как на героя из комиксов и за которым бегал, чтобы на тебя обратили внимание?       Возбуждение от мыслей и желания было такой силы, что Николай обкончал себе штаны не дойдя до ванной. Как школьник в пубертате, что бежит в туалет передернуть перед ужином, пока яйца не лопнули. Прямо в коридоре, держась за стену с рисунками сыновей, чтобы не свалиться с ног, он стоял и ждал, когда отпустят судороги оргазма.       И тогда он сломался. Окончательно.       Смута в голове достигла предела масштабной революции. Отвращение, вина, страх, жалость к сыну, ненависть к этому самому сыну и к самому себе. У Николая кружилась голова, пока он сидел в ванной и смотрел на мокрое пятно на штанах. Сидел недвижимо и пустым взглядом смотрел на последствия своих мыслей.       Это хуже пыток и убийств. Это его моральная гибель. Разложение. Смерть.       Насилие над сыном. Пусть грубым и невоспитанным, но сыном. Ударить, оскорбить, запугать и теперь вот изнасиловать. Уничтожить его окончательно. Сломать ему жизнь, сломать волю. И Николай знал, что это поможет. Он станет шелковым. После такого невозможно вновь грубить и хамить. Пусть и временно. И кто как не Николай знал, как ломать людей.       Сделать своего мальчика окончательно своим, оставить на нем клеймо, доказать, что власть над ним только у отца. Он главный, он сильнее, авторитет. Не мать, что сюсюкается с ним, не мертвый друг, который все ещё был важен сыну, не учителя. Отец. Тот, кого он должен слушаться, но ненавидит.       И парня стало жалко. Когда он разбил ему нос, топя самого себя в ненависти к себе и сыну, что все равно был сильнее отца, Николай понял, что ему жалко Влада, что не ведает причин всего происходящего. Не знает того, о чем думает его отец, что хочет сделать.       Гниль внутри, поглотившая почти все мысли и душу, была такой густой и смердящей, что Николай сдался. После мыслей об удовольствии и от мыслей об изнасиловании своего мальчика, он утратил волю к жизни и стремления все наладить. Резко и неожиданно даже для самого себя. Просто в один миг, после жалости и вины, силы будто покинули его. Абсолютно все. Николай не мог ни руки больше поднять, ни голоса повысить. Только повторял самому себе, что его место в аду уже очень давно ждет его.       Николай хотел его. Везде и во всем, не понимая причин. Безбожно сильно. Любить, доставлять удовольствие, шептать глупое «прости». Но все, что мог, это издеваться и делать больно. А ещё сломить путем самым грязным и непростительным.       Решение застрелиться было лёгким и достойным офицера. Уход быстрый, гарантированный и почти безболезненный, если правильно пустить себе пулю. Слова, что вышли из его рта, когда подошёл друг, звучали спокойно и уверенно. Николай видел ужас в глазах Виталия, видел как затем погас его взгляд. Слушал его просьбу пообещать пока повременить с окончательным решением, просьбу подождать, пока он не найдет ему помощь и сам не поймет, что делать. Слушал в пол уха и кивал вежливости ради, хотя обещания, данные другу, не нарушал никогда. Но было так плохо, так морально погано, что даже преданные и твердые обещания трещали по швам.       Когда квартира погрузилась в тишину, Николай пошел доставать свой ТТ. Хотел прикинуть, как это будет, где, когда. Под каким углом, куда. Сел на кровать и приставил дуло разряженного оружия сначала к виску, потом к сердцу, а потом запихнул его в рот и расплакался, понимая, что жалко не только сына, но и себя.       Ведь все беды от него самого. Николай не знал как жить эту жизнь вне службы. Что такое семья, как любить ее, как воспитывать детей, как обращаться с женой, когда того требует супружеский долг?       В одиннадцать лет угодил в детдом после смерти единственного родственника. В шестнадцать вышел во взрослую жизнь, не зная, как ее жить и куда идти. Что умел сельский парнишка, выкинутый в мир, кроме как драться, чтобы отстоять свою честь и достоинство среди тех, кто искал главенства в компании пацанов? Кто у него был, кого он любил кроме покинувшего его отца?       С одиннадцати лет он начал познавать жестокость жизни. В двенадцать понял, что у нее нет законов кроме одного — выживает сильнейший. Простой закон, описывающий всю систему цикла зарождения жизни, существования и смерти. Хочешь место под солнцем? Борись. Будь жесток и беспощаден к слабым и соперникам. Хочешь жить? Борись. Жизнь любит тех, кто ничего не боится и умеет рисковать. Хочешь быть сильным? Борись. И Николай был беспощадным. Ко всем и к себе в той же степени.       Кто-то обижает дорогого тебе человека? Делает ему больно, оскорбляет, унижает? Убивай.       И должен ли был Николай убить себя за все, что совершил по отношению к тем, кого любил? Мог ли он дальше иметь право на жизнь, когда хотел выебать собственного сына, чтобы поставить его на место и сделать своим? Имел ли право жить дальше, когда сумел возбудиться от этих мыслей так, что кончил, не касаясь себя?       Николай считал, что нет. И уйти из жизни было первостепенным заданием. Избавить мир и семью от такого куска говна, как он.       Но чертово обещание Виталию, что он дождется его, мешало.       А потом вернулся Влад.       Потерянный, испуганный, в ужасе от того, что застал дома. Николай помнит его истерику в тот вечер. Слушал ее, пока сидел у себя в комнате и ненавидел парня просто за то, что он вернулся и переживал за него. Сжимал волосы на голове и молил Бога, чтобы тот ушел обратно к Виталию. Чтобы о нем все забыли, чтобы его просто перестали замечать, словно такого человека как Николай Алексеевич Соколов никогда и не было.       Влад не должен был переживать за него. За такую паскуду как его отец, который хотел сделать самую гнусную вещь в своей жизни. Переживал бы Влад, если бы знал о том, что происходит в голове у его отца? Пытался бы спасти его тогда, если бы знал, что он хотел сделать? Смог бы простить сейчас?       Ответ в голове Николая был простым и коротким: «нет». И он ненавидел сына уже за то, что тот имел в себе силы на то, чтобы переживать за отца.       Николай боялся за Влада, потому что собственный рассудок давал сбой, пока мужчина не просыхал и мучился со своими демонами и демонами прошлого, что приходили навещать его всегда в минуты наиболее далекие от рассвета и тепла в душе. Он ненавидел сына и понимал, что может быть, если тот решит быть чуть ближе, попытается коснуться его, обнять. Ненавидел и жалел, ведь тот искренне переживал за мужчину.       Тем не менее Влад все равно смог спасти его. Своей храбростью, незнанием и, будь она проклята, но любовью, какой бы сукой отец ни был по отношению к сыну. В тот день, когда Влад кинулся на него в попытках остановить от роковой ошибки, Николай будто протрезвел. От страха перед смертью, от желания этой самой смерти и от пьянящего присутствия сына рядом. Все такого же непоколебимого в своих решениях и чувствах, какими бы они ни были.       Это простое «мне страшно», и мужчина стал слушать сына и, что главное, слышать его. Все, что он говорил, все слова. Ебаное «люблю», ебаное «скучаю». И самое ужасное, что он сказал — это простое «прости». «Прости», что перевернуло весь мир внутри мужчины, ведь виноват во всем только он, а сын винил себя. Любимый сын, который, сидя у стены и всхлипывая, даже не представлял, что значит все это проклятое представление для отца и него самого. Не знал, что творилось у мужчины внутри, чего он хотел, пока вливал в себя алкоголь и наглаживал рукоять пистолета, насколько он готов был покончить со всем раз и навсегда, пока не услышал надломленное «мне страшно».       Было бы Владу страшно, если бы он знал правду?       Неудивительно, что он тоже сломался.       И от понимания, что именно было в те дни, как он себя вел и что пережил Влад, захотелось извиниться перед сыном.       Мужчина встал из-за стола, помыл руки от масла и смазки и уверенным шагом пошел к Владу. И плевать, что тот сказал, что сам придет. Для слов прощения нет правильного времени. Главное, понимание вины и желание извиниться.       За дверью в комнату парня было привычно тихо. Он либо сидел в наушниках, либо спал. Но Николай все равно постучал в его комнату, просясь внутрь.       Тишина.       Значит, спит.       Его мальчик. Родной и любимый, что настрадался из-за больного, бешеного и недальновидного отца. Он ведь был таким хрупким в те времена после смерти друга. Почти сломанным. Но находил силы на злость. Нашел в себе силы спасти дурака-отца. Храбрый ребенок, что несмотря на ненависть и сложности в отношениях, все равно любил и спас. Вопреки всему.       Николай чуть не захлебнулся в приливе любви по отношению к парню и в итоге открыл дверь.       Влад не спал.       Он сидел за компьютерным столом и разбирал вещи Виталия.       — Я позволял тебе входить? — холодно произнес он, и Николай растерялся, не сразу сообразив, что делать и отвечать.       — Извини, — произнес тихо и закрыл за собой дверь.       И что делать, когда извиниться хотелось так сильно, что слова сами рвались изо рта?       Николай стоял в коридоре возле двери в комнату парня и смотрел на детские рисунки, что висели чуть дальше. В то место, где кончил, пока шел по стенке в ванную, не переставая думать о том, как трахнет Влада. Чуть ближе было место, где он разбил ему нос в тот день, когда жизнь сделала новый виток в их судьбах. В том же месте он встречал его, когда сын приехал с Кавказа и решил навестить отца, что поломал ему жизнь.       Каким упрямством надо обладать, что сделать это? Какой силой воли и духа надо обладать, чтобы простить его за все, когда Николай просил прощения в деревне? Что было в голове у парня, когда он рискнул приехать к нему?       Николай вновь открыл дверь, когда жгучее чувство вины и собственной никчемности прожгли в груди дыру. Он хотел подойти к нему и извиниться. Прямо на коленях, как подобает провинившемуся в страшных грехах. И он сделает это, пока его силой не заставят выйти из комнаты.       — Я же сказал, что сам подойду, — раздражённо вздохнул Влад и кинул быстрый взгляд к подошедшему молчаливому отцу. Взял со стола лист с напечатанными словами и вновь взглянул в лицо мужчины, словно не успел разглядеть там что-то. И Николай знал что.       Слезы, которые он не хотел от него прятать. Потому что ему правда жаль, что все так вышло. И ему жалко парня перед собой, что жил в аду благодаря ему и будет жить в аду, потому что прошлого не изменить.       — Пап? — произнес растерянно, и мужчина сел на колени перед парнем, когда тот развернулся на компьютерном стуле к мужчине, чтобы лучше его видеть.       — Прости меня, сынок, — выдохнул он и положил голову на его ноги, чувствуя как становится плохо от грызущей его вины. — Мне так жаль, что все так обернулось. Клянусь, я не хотел…       И обнял его за талию, не отнимая лба от колен.       Он так давно не думал об этом, что почти забыл, как тяжело было. Думал лишь о том, что это неправильно и они не должны, но не о том, что лежало за границей правильно-неправильно, словно мозг нарочно запрещал вспоминать об этом. Подсовывал другие мысли как самообман, чтобы было легче жить. И Николай верил в свою ложь, когда это удобно. Отбелял свое имя перед своим же лицом, потому что куда уж хуже.       А хуже было куда.       И имея умение запихивать плохое куда поглубже, он вытягивал его обратно. Как проглоченный рыболовный крючок. Тянул за леску и драл себе внутренности и горло.       — Бать, ты чё, — испуганно прошептал Влад, когда мужчина заплакал, больше не стыдясь эмоций перед парнем. Стыдился только своей жизни и самого себя.       А правда все драла и драла горло, медленно протискиваясь все выше по горлу.       — Влад, хороший мой, — шептал горячо, прижимаясь к ногам сына, — сынок, мне так жаль… я мразь. Конченая мразь. Лучше бы я сдох вместо Виталика. Ты не имеешь право меня любить.       — Па, завязывай…       — Любимый… — выдохнул порывисто и крепче сжал бока сына, когда слова обожгли корень языка. — Зайчонок, не смей прощать меня. Прекрати это все. Пожалуйста… Отпусти.       — Ты меня пугаешь, пап, — шепнул Влад и положил ладонь на сгорбленную спину мужчины.       И простое прикосновение подтолкнуло его говорить дальше.       — Я ненавидел тебя. Хотел изнасиловать, — сказал он в колени сына и замер. Слова прозвучали слишком громко для того, чтобы быть неуслышанными. — Взять силой. Сделать тебя своим, сломать, чтобы ты перестал вести себя… вызывающе, потому что я возбуждался от того, когда представлял, как высеку тебя ремнем. Прижму к дивану, почувствую тебя под собой, как тебе будет страшно и…       Слова встали поперек горла, и Николай замер, сглатывая их.       — Влад, — выдохнул и зажмурился, опасаясь говорить дальше и боясь сына. Сглотнул тягучую слюну и ослабил руки вокруг талии парня. — Лучше бы ты продолжал меня ненавидеть и дал застрелиться. Я не заслуживаю твоей любви и не могу любить тебя после всего этого. Но видит Бог, я люблю.       Рука так и лежала на его спине. Будто чужая. И совершенно недвижимая. Николай под ней боялся двигаться. Она жгла сквозь одежду как раскалённое железо. Почти причиняла боль. И вскоре переместилась выше. Огладила лопатки почти ласково, остановилась на загривке, и пальцы нырнули в волосы на затылке и сжали их. Крепко, сильно, и потянули, заставляя Николая отстраниться и взглянуть на парня, в коленях которого он стоял. Но мужчина не мог смотреть ему в глаза. Только в грудь. Терпел тянущую боль в затылке и молчал, готовый ко всему и боясь этого «всего».       — Убирайся вон, — прошептал Влад, и мужчина нашел в себе силы взглянуть в его глаза. Со слезами и ненавистью в них. — Пошел на хуй из моей комнаты.       И выпустил волосы отца из кулака.       О чем он думал, чего хотел, насколько возненавидел отца?       Николай покорно встал с колен. Не смотрел на Влада, молчал. Утер поганую слезу со щеки и так же покорно вышел, направляясь на кухню за ружьями.       Ожидаемо. Но от этого не менее болезненно.       И был ли смысл говорить эту правду?       Но сын имел право знать. Особенно такое. В их жизни и больных отношениях нет ничего здорового. Ни начала, ни того, что происходит сейчас. О конце Николай даже думать боялся.       Пистолет лежал неподалеку от винтовки. Манил к себе зашедшего мужчину своим видом, и Николай взял его, как подошёл к столу. Сжал рукоять в пальцах, сел на стул и погладил ствол, чувствуя под ними оружейное масло и холод металла.       Со стороны коридора послышались шаги. Шаги человека, а не собаки, и не надо думать дважды, чтобы понять, кто идёт в сторону кухни.       — Ну давай, — раздалось сбоку, и Николай поднял уставший взгляд к сыну, что встал в проходе. — Застрелись. Заверши то, что хотел.       Николай встал с места, чтобы забрать оружие и уйти в комнату, дабы не мозолить сыну глаза. Слушать все эти слова было невыносимо больно.       — Только сделай это не дома, чтобы на меня твою смерть не повесели. Будь любящим папочкой, подумай о сыне, — хмыкнул Влад и Николай замер, сжимая в руке ствол от винтовки. — Ненавижу, — шикнул Влад, и Николай поспешно забрал все остальное. — Я уезжаю.       — Куда, — вырвалось изо рта перед тем, как мужчина запретил себе говорить что-либо.       — Не знаю. В Сирию? Там всегда неспокойно.       Николай приказал себе молчать. Стиснул зубы и вышел с кухни, осторожно обойдя сына.       Тряслись руки. А колени еле держали.       И что делать?       В голове почему-то крутилась фраза: «я тебя породил, я тебя и убью». Что, впрочем, происходило все равно. И пусть Николай не прикладывал к этому руку, но Влад все равно медленно убивал себя из-за участия отца в его жизни.       Николай свалил оружие в кучу в углу комнаты. Забрал только пистолет и с ним сел на край кровати. Взял фотографию с Сергеем и уставился в неё пустым взглядом.       Может, Влад прав и ему стоит завершить начатое? Сын уйдет, а он застрелится где-нибудь за городом. Напишет записку, чтобы никто не напрягался и пустит в себя немного свинца. Патроны есть, даже не отсырели. Дело пары часов и ста рублей, на которые он купит водки, чтобы залакать страх перед смертью и за сына. Алкоголь убьет сознание и все будет просто. Уйдет туда, откуда не возвращаются, сделает всем одолжение. Все вздохнут спокойно, а он расплатится за свои деяния. Присоединится к Серому и Виталию, если там что-то есть. И мир станет светлее.       — Ну что, Туман, — обратился к человеку на снимке. — Как думаешь, мне пора наконец уйти из этой богомерзкой жизни? — шепнул фотографии и пусто улыбнулся.       Голова опустела. В квартире воцарилась тишина. От доброго дня не осталось и следа.       Николай сидел на краю кровати с пистолетом в одной руке и с фотографией с Сергеем в другой до темноты. Без мыслей о чем-то определенном. Больше вспоминал о том и о сем, словно повторно проживал свою жизнь, вспоминая в ней все самое плохое и запрещая себе вспоминать что-то хорошее, чтобы не дарить себе надежду на что-то светлое. За дверью поскуливал Рюрик, Влада не было слышно, но тот точно никуда не уходил. И Николай ждал. Молча и терпеливо, рассматривая в темноте уже неразличимое лицо Серого, игнорируя резь и боль в перенапряженных глазах.       Умереть легко, когда смысла жить попросту нет, несмотря на то, что думает большинство. Нет якорей, что держат в мире. Ни одного. Только всепоглощающая пустота и ненужность самому себе.       Стук в дверь был тихим и почти иллюзорным, но сердце в груди Николая все равно спотыкнулось. Даже если ему померещилось. Он вскинул уставший взгляд на дверь, словно она была ненастоящей и услышал ещё один стук. Такой же тихий и неуверенный.       — Да? — прохрипел тихо и задержал дыхание, не понимая чего ожидать. Стучал ведь не кобель.       Дверь в комнату открылась медленно, словно тот, кто стучал, боялся ее открывать. За ней была темнота и силуэт человека, при виде которого все внутри сжималось от боли и тоски. И этот человек не решался зайти глубже.       — Я могу войти? — тихо спросил Влад.       Николай сморгнул оцепенение.       — Конечно, — прохрипел так же тихо и проводил силуэт сына озабоченным взглядом, пока он заходил глубже.       Чего он хотел? Самостоятельно убить отца? Может, в таком случае Николаю спиной к нему повернуться? Убивать, не видя лица, всегда легко.       Тишина между отцом и сыном была долгой и очень напряжённой. И никто не хотел ее прерывать кроме пса, что зашёл следом и начал поскуливать рядом с ногами хозяина, счастливый вновь его видеть. Николай ждал, боясь даже дышать громче, а что было в голове у Влада он не решался угадывать.       — Прости за то, что я сказал тебе, — неуверенно произнес парень, и мужчина не был уверен, что правильно его расслышал. — Я не должен был, просто разозлился, — добавил тише и прошел ближе.       Встал рядом, смотря на темноту улицы за окном, а потом сел рядом с отцом, проминая под собой матрас. Осторожно и медленно, словно на постели было разбросанно битое стекло. Готовый подорваться в любую секунду.       Николай сидел недвижимой статуей, смотря в темный проем двери, где можно было увидеть едва заметный рассеянный свет, что, скорее всего, шел из комнаты Влада дальше по коридору, и боялся двигаться.       — Я не хотел… — шепнул Влад и прислонился горячим лбом к плечу отца. — Я не хочу тебя терять. Я люблю тебя.       Николай отмер на этих словах и опустил взгляд к макушке сына.       — Влад, ты не мо…       — Пожалуйста, давай закроем эту тему, — промычал устало и обвил талию мужчины двумя руками, прижимаясь теснее к его боку и плечу. Все так же осторожно, будто боялся спугнуть или разозлить. — Забудем о ней раз и навсегда и просто будем жить. Сделаем вид, что этого не было.       — Мы не можем, — шепнул Николай и отложил в сторону пистолет с фотографией, будучи в абсолютной растерянности от происходящего. Влад ведь не всерьез? Забывать об этом?       — Можем. Ты же этого не сделал. Значит, все хорошо. Я вижу, что ты любишь меня, давай все так и оставим. Мне это нужно. Мне ты нужен, пап. Пожалуйста… я не смогу без тебя.       Николай чувствовал насколько это все неправильно. Они больны. Оба. И никто не делал попыток все прекратить. Николай пытался, но все попытки были жалкими и недостойными того, чтобы на них обратили внимание, потому что сам не до конца хотел все прекращать и всегда шел на попятную. А Влад отрицал очевидное и цеплялся за отца, как за единственную возможность жить и не быть одиноким. И даже решил проигнорировать факт того, что с ним хотели сделать. Несмотря на это все равно принимал его любовь и не хотел от нее избавляться.       — Малыш мой, — выдохнул Николай и сам обнял сына, крепко прижимая его к себе. — Бедный ребенок…       Дыхание парня было лихорадочно горячим, как и его лицо, которое жгло сквозь одежду. Руки были жадными и крепкими и не планировали нарушать объятий, а губы, не касающиеся ничего, вскоре легли на небритую щеку мужчины горячим клеймом.       — Пап, — позвал тихо Влад, но Николай промолчал, чувствуя телом как сильно бьётся чужое сердце, отдаваясь биением во всем сыне. — Сокол мой…       Это было так странно и нелепо, но в то же время так тепло и просто, что мягкая улыбка сама легла на губы мужчины и он непроизвольно теснее прижал к себе парня.       — Они ведь охотятся на зайцев?..       — Да, — все улыбался Николай и вскоре почувствовал улыбку сына поверх своей щеки.       — Поймал… — шепнул на выдохе и переместил губы на висок. — Я могу считаться твоей добычей?       — Кто ещё кого поймал, — все улыбался Николай, ни то расслабляясь от того, что все разрешилось так, ни то напрягаясь от того, что это все рванет, только позднее и с большей разрушительной силой.       Длинные пальцы сына щекотливо пробежалась по его шее и челюсти, пока губы выжигали своей теплотой его висок, а потом пальцы подцепили мягко его подбородок и повернули лицо мужчины к себе.       — Я люблю тебя, пап, — шепнул в губы и приласкал ласково его щеку. — Я не забуду того, что ты мне сказал. Я не забуду того, что ещё многого не знаю, но это прошлое. Мы не можем его изменить, мы можем только выносить из него опыт.       — Ты так вы…       — Тихо, — перебил Влад и приложил к губам отца указательный палец, который тот сразу поцеловал. — Я не прощу того, что ты хотел меня изнасиловать, как ты и просил. Я не смогу. Это больно. Но это твоя ноша и тебе с ней жить. Я же попытаюсь просто смириться с этим. И попрошу тебя о том же. И забудь о нем, — кивнул в сторону отложенного пистолета. — Я не дам тебе умереть, потому что за тобой сразу уйду я. Я так же попрошу тебя как на духу выложить все о том, что с собой происходило. Как ты возбуждался от мыслей обо мне, когда. Как бы ты меня изнасиловал, где. И почему ты вел себя как мудак. Завтра. Завтра ты обо всем расскажешь мне, а я обо всем расскажу тебе. Не будем растягивать черную полосу до скончания веков и переживём обиды одним днём. Идёт?       Николай был поражен решениям Влада и смог только молча кивнуть, вновь целуя палец сына.       — Люблю тебя, — шепнул Николай и закрыл глаза, радуясь внутри себя, что все миновало. Что Влад снова оказался сильным и храбрым. — Спасибо, что спас мне жизнь. Сегодня и тогда.       Парень убрал палец от лица отца и выпрямился, окончательно от него отстраняясь.       — Ты бы, что… если бы я… ты…       — Я был готов, — признался мужчина. — Я старый дурак.       Влад с ногами залез на кровать и сел позади отца, чтобы обнять его со спины.       — Я устал, — шепнул он ему в затылок и тяжело вздохнул. — От всего. Так сильно, словно вовсе мертв. А ещё хочу к Виталику съездить и к Диме. Я же со дня похорон так и не ездил к нему.       — Обязательно съездим. Я захвачу Центра к Виталику? Он звал…       — Конечно.       — И тебя звал помогать нам с курсами.       Ладонь парня скользнула за ворот футболки отца и легла поверх теплой груди.       — Хватит разговоров на сегодня. Поцелуй меня наконец.       И Николай поцеловал, тоже забравшись с ногами на кровать и повалив сына за собой на подушки.       Поцелуи были долгими и неторопливыми. Никто не хватал друг друга за член, никто не пытался перевести все в близость. Только объятия и поцелуи, пока Влад не начал засыпать.       И, оставляя мягкий и любящий поцелуй на лбу сына перед тем как пойти гулять с собакой, Николай дал клятву самому себе, что сделает все, чтоб наладить жизнь своему мальчику. Даже ценой собственной жизни.