Отклонения

      Влад ни о чем не говорил на следующий день. Николай ходил по пятам, сам напоминал об этом, вымаливал у сына разговор обо всем раз и навсегда, но тот не хотел. Не мог. Говорил, что ему страшно и он хочет просто жить. Без правды и неправды и что все невысказанное пусть остается ложью во благо. Молчаливым враньем, когда вроде и знаешь, что все плохо, но пока ничего не озвучено — жить можно. Наивная попытка закрыть глаза и сделать вид, что все нормально, когда на тебя несётся поезд. Ему хватило откровения про изнасилование. И, ощутив панику холодной волной в крови, он понял, что с него хватит и этого. До конца своих дней. И решил жить только с такой правдой. С правдой, что никогда не сможет принять, но имея которую все равно сможет с любовью смотреть на человека, который чуть не втоптал его в грязь. И Влад жил, успешно забывая о том, что за порогом его жизни еще слишком много неизвестного и темного. А Николай позволял сыну жить с шорами на глазах, следуя за любым его капризом.       Зато взахлеб рассказал о том, как познакомился с Лазарем и как пережил своего первого и, как понадеялся Николай, пока слушал, последнего слона. С трудом вспомнил фамилию капитана и на этом разговор оборвался, потому что отец встал и, ища в телефоне какой-то контакт, ушел говорить по телефону. Влад по его перекошенному выражению лица понял, что дело дрянь. По крайней мере для того, кто устроил сыну ветерана спецназа незабываемую ночку. И, когда вернулся, сказал Владу, что этот человек после выписки из больницы сразу поедет на нары, а там будет учиться садиться на бутылку и другие предметы.       Влад высказал желание поехать на могилу Виталия дождливым октябрьским днем, когда они коротали время в кровати под бубнеж телевизора. Сначала к нему, а потом к Диме, которого он не видел столько лет.       Николай согласился поехать туда следующим днем.       Могила лучшего друга была настолько простой и неприметной, словно там похоронен никому не нужный человек на последние деньги единственного дальнего родственника. Ни цветов, ни могильной плиты, ни фото. Дурацкий покосившийся деревянный крест и дата смерти Виталия Архипова. В груди горела злость на его жену, но Николай молчал вместе с Глебом. Пожелал ей всего самого наихудшего и принялся убираться на участке, пока Влад по поручению отца и его друга ушел обсуждать благоустройство могилы в офис рядом с кладбищем.       Несколько купленных друзьями венков уже выделяли участок, говоря что в гробу лежит нужный для других человек. Стопка водки, корка черного хлеба и три мужчины рядом, один из которых едва сдерживал слезы, вспоминая погибшего. И когда Центр сказал «снаружи свет, внутри тьма, брат, спасибо за жизнь», Влад ушел, утирая слезы со щек пятками ладоней. Кинул пустой стаканчик в сторону и позорно сбежал, желая только одного: чтобы человек был жив. И невозможность этого топила его слезами, которые он не мог остановить, пока сидел в джипе погибшего и откровенно ревел.       Он всё ещё ненавидел кладбища и был не уверен, что будет способен смотреть на могилу Димки.       Центр сильно удивился, когда парень, почти рыдая, сбежал, ничего не сказав, и Николаю пришлось объясняться, мягко и осторожно подбирая слова, что мальчик просто любил его. Чисто и по-человечески, потому что он сильно выручил его и никогда не оставлял в беде. А потом в джипе, прижимая дрожащее тело к себе, успокаивал сына, нашептывая на ухо какие-то нежные глупости.       — Мальчик мой любимый, — шептал Николай, поглаживая притихшего Влада по спине. — Золотой мой…       — Почему он мертв, — выдавил из себя парень, сильнее сжимая куртку на спине отца и теснее прижимаясь к нему, ища окончательного избавления от всех эмоций.       Николай поднял взгляд к лобовому стеклу и заметил удивлённого Глеба, что стоял рядом и прожигал их напряжённым вопросительным взглядом.       — Жизнь не та штука, где мы имеем власть над ситуацией. Особенно, если она касается такой отрасли в жизни людей, как военное дело. Он сделал свой выбор.       — Хуевый выбор, — буркнул Влад, выталкивая из себя горячий воздух. — Я бы все отдал, чтобы он жив был.       — Я бы тоже, Влад, — шепнул Николай, прикасаясь губами к его виску под прожигающий взгляд друга. — Я тоже…       — Я когда-нибудь отпущу его?       Николай мягко улыбнулся, взглядом говоря Центру уйти, потому что он не мог быть тем самым «товарищем мясником», когда сын рядом нуждался в нем и жег дыханием его шею. И Центр неохотно ушел, пожав плечами.       — Отпустишь, — честно ответил мужчина и, когда друг ушел, запустил пятерню в волосы на затылке парня, чтобы ещё раз приласкать и успокоить. — Если хочешь служить дальше, умей отпускать людей. Многие из них заранее мертвы, мы только не знаем, когда именно перестанем слышать их позывные.       — Это ужасно…. И он обещал вернуться живым. Обещал!       — Это война. Многие из моих товарищей мертвы. Многие были хорошими людьми. И теперь они навещают меня только во снах.       — Но он не мой товарищ. И он твой лучший друг.       — Дожив до моего возраста и прожив мою жизнь, как-то начинаешь неизбежно терять иллюзии по поводу друзей, что живут службой. Я погоревал уже. А ты научишься. Ещё молод и не такой чёрствый как твой старик, — улыбнулся мягко и прижался носом к коротким волосам, вдыхая запах парня.       — Ты не чёрствый, если любишь.       — Ты меня не знаешь.       — И никогда не узнаю?       — Я сам себя не знаю до конца. Ещё и ты открываешь меня с разных сторон.       Влад отстранился от отца и заплаканным, уставшим взглядом взглянул в его синие глаза, что источали только любовь. Посмотрел на чуть изогнутые в улыбке губы, на бороду, что тот так и не собирался сбривать, впервые представая перед сыном в таком облике, на чуть покрасневшую шею, куда он прижимался. Вздохнул и выпрямился на своем сидении, даже не зная, что делать и отвечать. Внутри пустота после слез и слов отца. Проводил отъезжающую машину Центра взглядом и потер воспалённые глаза.       — Просто хочется, чтобы дорогие тебе люди всегда были в добром здравии и счастливы.       Николай тихо засмеялся, складывая руки на груди.       — Для этого надо сильно стараться. И не всегда это получается. Всех не спасешь.       Влад молча смотрел в свое окно, Николай в лобовое и оба слушали тишину кладбищенских окрестностей, пока солнце противно и не в тему освещало дорогу перед ними, занесенную желтыми листьями близ стоящих берёз.       Слишком красиво, и Влада бесило то, что он не мог разделить эту красоту с погибшим.       — Кстати! У меня кое-что есть для тебя от него, — нарушил тишину мужчина и полез во внутренний карман куртки. Влад напрягся, продолжая смотреть на дорогу, будто ведущую в никуда. — Он просил в записке передать тебе это, когда ты вырастешь. А ты достаточно взрослый, чтобы знать, что с этим делать. Мы были его семьей, Влад.       Парень неохотно посмотрел в руки отца и увидел в них чем-то наполненный конверт. Он не вытерпит ещё каких-то писем от Виталия. Не здесь и не сейчас.       — Сегодня хороший день, чтобы отдать тебе это.       Влад забрал конверт и приоткрыл его, чтобы узнать, что там, не готовый ни к чему. И тем более не к внушительной пачке денег, пестрящей разными купюрами.       Все, что хотел Влад — сжечь их.       И конечно сложенный вдвое маленький листик, который парень без мыслей взял и раскрыл, зажав конверт между коленей.       «Мне некому это отдавать. Половина отцу твоему, вторая тебе. С продажи моей халупы. Надя хуй чё получит».       — Он совсем ебу дал на старости лет? — шепнул Влад и посмотрел на конверт пустым взглядом.       — Я свою половину тебе отдал. Она мне не нужна, а тебе пригодится.       — На что, — холодно произнес Влад и убрал записку обратно. — Мне не нужны его деньги. Он издевается…       — Свою квартиру купишь, — пожал плечами и улыбнулся Николай. — Будет куда съехать в случае чего.       — Ты тоже издеваешься, да? — хмуро буркнул парень и посмотрел на отца, что с легкой улыбкой смотрел на Влада.       — В жизни все может повернуться так или иначе, зайчонок.       Влад не хотел даже думать об этом.       — Заткнись и поехали домой.       Николай продолжал мягко улыбаться, заводя машину, которую тоже планировал отдать Владу, если тот соизволит сдать на права. Ему этот джип под стать. Такой же непробиваемый, крепкий и вездеходный, как и Влад.       Виталия, что присутствовал в жизни Влада пусть моментами, было все равно слишком много. И Влад почти возненавидел мужчину за то, что он смог оставить такой глубокий и четкий отпечаток в жизни парня. Будто прижег одним касанием что-то очень важное внутри, что жгло фантомной болью каждый раз, как Влад его вспоминал. Улыбку, смех, глаза всегда светлые, широкую спину, шрам на брови, голос. Все. Все, начиная от ямочек на щеках и заканчивая бесстрашием и силой, с которыми мужчина вонзал нож в бок нападавшему. И не мог забыть их единственный поцелуй со вкусом отчаяния и прощания.       Николай видел терзания на лице Влада, видел как нервно тот потирает жетоны Виталия. Слышал боль в его голосе, когда он сказал по пути домой, что это его вина в его смерти, и понимал, что виноват в смерти друга только он. Потому что оттолкнул, не позволил быть со своим сыном, хоть и знал, пусть и за пеленой ревности и гнева, что друг хотел спасти их всех, потому что знал, что испытывает к сыну Николай, как страдает сам и как из-за этого мучает парня. И Виталий всегда выбирал погоню за смертью, как-то, что спасает от тьмы вокруг него, ведь нет ничего более легкого и родного чем смерть. Особенно, когда в жизни кроме этого больше ничего не получается.       И навещая время от времени могилу лучшего друга, с застывшими слезами на глазах радовался, что тот наконец-то нашел покой в ее объятиях.       Никого более преданного и верного в своей жизни Николай не знал. И как в шутку, зная, что Виталий бы оценил, купил ему шипованный ошейник, положив сверху могилы поверх венков.       Поездка на могилу Димы откладывалась на неопределенный срок. Влад то просто говорил «не хочу», то по-детски говорил, что плохо себя чувствует. Николай понимал, что тот боится и так же понимал, что именно из-за этого пора это сделать. И только под конец осени, когда землю уже начало развозить из-за редко выпадающего снега, смог уговорить его решиться на это.       Могилка некогда лучшего друга была ухоженной. Не такой, какой ее запомнил Влад. Не было свежей и вытоптанной земли возле участка и завываний других людей рядом. Тетя Настя посадила несколько деревьев рядом с могилой, что стояли скелетами с опавшими листьями; там точно росли цветы, которые в конце осени только подчеркивали своим опавшим видом, что они украшают то, что мертво среди таких же мертвых. И посмотрев на фотографию на надгробной плите, Влад ткнулся носом в плечо отца. Моментально понимая, что один не справится, потому что, увидев друга, вспомнив этого человека так, будто знал его еще вчера, погас внутри как только перегоревшая лампочка.       Это как снова вернуться в тот день, когда он видел его загримированное лицо в гробу, слушал вой тети Насти и чувствовал разъедающую как кислота вину в своей душе. Что друг, гроб которого медленно опускался в могилу под бубнеж священника, умер из-за него.       Ему было семнадцать. Молодой пацан с дерьмовым характером, кольцами на пальцах и увесистым крестиком на груди. Он любил драть телок, чай с медом, поздние вечера и ругаться матом. Дима мечтал набить себе татуировку на шее, мечтал о том, что сможет с первого раза окончить школу и хотел стать учителем физкультуры, чтобы портить детей. Он был живым и амбициозным. Экстраверт, мечтатель, драчун с целой жизнью впереди, которую Влад оборвал.       Ему было всего семнадцать…       Влад ненавидел его за то, что он принял решение прервать свою жизнь из-за проклятой любви. Он только начал жить и выбрал своим спутником друга, что не знал как жить и что делать, чтобы угодить всем и погубил его.       — Глупый. Глупый Дима, — шептал он в плечо отцу, стискивая в кулаках его куртку на боках. — Почему он сдался. Почему выбрал смерть…       Длинные пальцы Николая легли на затылок парня и пару раз погладили. Он не знал, что сказать сыну. Сам себе боялся признаться в том, что был рад, что этот парень умер, что уж говорить о сыне, который не зря винил в его смерти отца.       — Ненавижу его. Себя ненавижу. И тебя. Все это из-за тебя. Абсолютно все! Ненавижу тебя.       — Имеешь на это право, — тихо сказал Николай, не смея спорить с ненавистью сына.       — Уебок…       Мужчина обнимал парня, пока тот злобно сопел ему в плечо, не выпуская из пальцев куртку отца. И пока Влад не вырывался, он не думал его отпускать, держа рядом с собой.       Влад ненавидел отца и себя за все произошедшее и все происходящее, а потом резко наступила пустота. Затишье, где нет ни эмоций ни каких-то четких мыслей. Будто переключили рубильник.       Влад отстранился от Николая и пустым взглядом посмотрел на могилу друга с каким-то невиданным доселе спокойствием. Будто с холодным ветром из него ушли все тяжёлые мысли и вина. Сколько раз он просил у друга прощения, смотря в пустоту перед собой? Сколько раз шептал это слово в темное небо по вечерам, когда прятал слезы в сумерках домов? Он звонил Диме, писал, зная трезвой частью рассудка, что это глупо и ответа не будет никогда, но наивно ждал и надеялся, что услышит: «я прощаю».       Владу нужно было прощение и помощь, пока он закапывал сам себя, но время сделало свое. И после резкой ненависти ко всему живому, вдруг понял, что он отпустил. И себя простил и Диму отпустил, что выбрал смерть. Но не до конца простил отца. Да, жизнь дерьмо, и, как говорили Николай и Виталий — всех не спасешь, когда не знаешь как помочь самому себе. А Влад не знал. Себе не помог, а значит, как мог помочь другу? Как можно поступить правильно или неправильно, когда в голове здравый смысл в агонии бьётся в попытке выжить?       Кто-то в Дагестане, какой-то солдат возраста Влада сказал, что жизнь не имеет смысла, если ты сам себе не важен. И только твоя жизнь важна, если ты хочешь спасти ещё кого-то. Сначала думай о себе и обезопась себя и только потом ныряй в омут к тому, кого хочешь сохранить. Пока Дима скрывал себя за любовью к другу и проблемы за улыбкой, Влад пытался спасти дружбу и отца, но не думал о том, как страдает сам. Может, тогда не удивительно, что все обернулось так?       «Всех не спасти» — проговорил мысленно Влад и ещё раз взглянул на фотографию некогда лучшего друга. Теперь навечно молодого.       — Поехали отсюда, — просипел Влад и посмотрел на отца, что молча стоял рядом, тоже глядя на могилу друга Влада в смешанных мыслях.       — Ты уверен?       Влад молча кивнул, тоскливо смотря на ограду и влажную землю.       — Оставлю прошлое в прошлом.       Николай не спорил. К сыну не решался подойти. Язык тоже держал за зубами, хотя сказать хотелось многое. Но это многое в тот момент было лишним и очень грубым. Не стоит нарушать тишину мертвого злой правдой, словно насмехаясь над его покоем. И особенно над спокойствием сына, которое далось ему очень дорого. Сколько лет прошло с момента смерти Димки? И только сейчас сын спокойно сказал, что прошлое в прошлом? Что было у него в голове в этот момент? Кого именно он простил — себя или отца, что стоял за его спиной и прожигал стриженный затылок спокойным взглядом?       — Просто жаль, что его жизнь оборвалась, — шепнул словно кому-то другому Влад, продолжая будто внутренний диалог, и поежился от холода.       — Я как-то мальчугана лет девяти застрелил в Афганистане, — сказал Николай. — Спутал палку в его руках с автоматом. Он ее на нас наставил среди кустов, прицелился, а я бездумно приставил приклад к плечу и тремя патронами свалил его на пыльную землю.       Влад обернулся к отцу.       — Все ещё помню липкую дорожку яркой крови под его головой. И палку, что лежала рядом, — вздохнул и посмотрел на могилу Димы. — Мне тоже жаль, что его жизнь оборвалась.       — Ты просто маньяк, — зачем-то шепнул Влад и губы мужчины тронула грустная, слабая улыбка.       — Я солдат.       — Ты — мудак, — грубо отрезал Влад и отвернулся от отца.       Николай поджал губы, чувствуя, как неясный ком встал поперек горла. Ни то обида, ни то злость, ни то что-то другое. Но такое же горькое и тоскливое.       — Я подожду в машине, — сказал беззвучно и развернулся, чтобы уйти к джипу.       Влад прикусил кончик языка до острой боли. Он не знает почему сказал это. Просто стало обидно, что жизнь складывается вот так странно. Больно и несправедливо по отношению к тем, кто тебе близок и очень дорог. Так может мудак это как раз жизнь, а не Николай, что просто жертва обстоятельств и войны, что вырастила из него кусок гранита?       А ведь у Влада всё ещё где-то в столе валялась тетрадка по геометрии, которую Димка оставил у него.       Парень ещё какое-то время стоял возле могилы друга и просто думал, вспоминал, то утопая в прошлом, то выныривая из него, чтобы не захлебнуться. Себя вспоминал с Димкой, самого Диму, его семью и больше всего вспоминал их дружбу.       Почему-то терять драгоценного друга более болезненный опыт, чем свою любовь. Ведь дружба бесценнее. Особенно такая. Не обговоренная, с первого дня их жизней. К сожалению, только не до конца их жизней, как они любили шутить.       — Бросай курить, — буркнул Влад и хлопнул дверью джипа, когда вернулся к отцу и застал его с сигаретой в руках.       — Не лишай меня ещё и этой радости, — хмыкнул мужчина, но сигарету все же затушил и положил в пепельницу.       — Тебе давно не двадцать лет, старик. Думай о здоровье.       Пальцы вокруг руля сжались сильнее обычного, и без того суровое лицо стало ещё темнее и острее, и Влад пожалел о сказанном. Даже не подумал, когда говорил.       — Пап, я…       — Да нет, — вздохнул Николай, прогоняя напряжение из тела вместе с теплым воздухом из ноздрей. — Ты прав. Я брошу. Обещаю.       Влад с тоской глянул на мужчину и поджал губы. Да, ему не двадцать. И несмотря на это парню нравился его возраст. Зрелые сорок семь лет. Морщинки, огрубевшая кожа. Все в нем. И понимая, что он задел отца за живое, протянул к нему руку и положил ее на предплечье, слегка сжимая, чтобы сказать, что он рядом и все в порядке.       — Я люблю тебя, пап, — сказал тихо, глядя на свою руку вокруг предплечья отца. Смотрел на куртку с камуфляжем «русская цифра», на свои пальцы. Перевел взгляд на пальцы мужчины и скользнул ладонью ниже по руке, пока не коснулся подушечками грубой кожи на костяшках мужчины. — Сколько бы тебе ни было.       — Вздор, — ощерился он и скинул с себя руку сына. — И ты и я это знаем.       — Ну, пап…       — Поехали домой…       Николай был расстроен, и Влад это видел. И печаль на лице отца была из-за неосторожных слов сына.       Завел машину, дёрнул ручник.       — Дурак ты старый, — улыбнулся он и обежал влюбленным взглядом хмурый профиль. — И я люблю тебя такого.       — А ты ещё слишком молодой и глупый, чтобы понимать всю проблему этого, да? — спокойно посмотрел на сына.       — Возможно, — улыбнулся Влад. — Жизнь поставит на место, не волнуйся.       — Смотри как бы поздно не было, — все бурчал Николай.       — Старый мой любимый ворчун, — вдруг рассмеялся Влад и потянулся к отцу, чтобы обхватить пальцами его ворот на куртке и потянуть к себе для поцелуя. И, когда его неохотно поцеловали, улыбнулся ещё шире. — Хватит дуться и поцелуй меня нормально. Ты можешь. Я слишком люблю твои губы, чтобы довольствоваться… этим.       Николай почти раздраженно закатил глаза, но тоже улыбнулся и завлек парня в более глубокий поцелуй, запуская пальцы ему в волосы, пока машина не покатилась вперёд по склону.       У него не было воли злиться на сына и сопротивляться ему. Он слишком любил. Слишком зависимо и сильно, чтобы быть сильным и главным в этих отношениях. И сгорая в жаркой любви, понимал, насколько это неправильно.       Они поехали в деревню как только выехали с кладбища, где был похоронен Дима. Влад высказал желание тишины и одиночества, и Николай сразу согласился. Заехали домой за вещами, собакой, оружием и поехали дальше от мира. И сидели там до января, игнорируя цивилизованный мир, обиду Центра, что его и его план на курсы кинули, и довольствовались совместным одиночеством, которое им было так нужно. Похаживали вдвоем на охоту и не отлипали друг от друга ни на миг, сидя по вечерам возле камина среди скинутых у него подушек, под уютный бубнеж телевизора, что заглушал стоны, вздохи и звуки мокрых поцелуев.       Николай наконец чувствовал себя счастливым вне службы, понимая что не разучился любить всем сердцем, а Влад сходил с ума от того, каким внимательным и нежным с ним был отец.       Потому что его и вправду любили так, как только могли. Везде и во всем. Николай сходил с ума от любви и внимания сына, а Влад сходил с ума от того, каким был Николай. Чутким, внимательным, нежным и любящим. Мягкие любящие взгляды ласкали почти что саму душу, ласковые, но грубые руки каждый раз прожигали кожу теплотой, которую дарили. Влад никогда и ни с кем не ощущал себя настолько нужным.       Он не мог насытиться мужчиной. Целовал и трогал его везде и всегда, когда только мог, а Николай только смеялся, говоря что ему бы его молодость. Смеялся, но всегда отвечал, позволяя Владу все, что тот только хочет, и больше. Хотел бы он сказать сыну, что у парня ни стыда, ни совести, но Влад его опередил, когда отец выдоил его как дойную корову, оставляя без сил и мыслей, а потом ещё час вылизывал как голодный лев вылизывает свою жертву перед тем как сожрать. Вылизывал и ласкал везде, пока Влад безвольным лежал под ним и пытался найти немного воздуха в душной комнате, что провоняла сексом.       — Могу сказать то же самое про тебя, — шепнул ему в бок Николай и провел носом по влажной от пота и его слюны коже, жадно втягивая запах сына. — Смотри, что ты со мной делаешь.       Провел ладонью по шее, где нервно дернулся кадык, прикусил кожу и обхватил полувставший член губами, чтобы вобрать его в себя.       — Не могу остановиться, — сказал он, выпустив его изо рта. — С ума схожу от тебя…       Влад не спорил. Продолжал безвольно лежать и засыпать под губами и пальцами отца, что не прекращал трогать и ласкать его даже тогда, когда сын задремал.       Николай не лукавил, когда говорил, что сходит с ума. Он это ощущал всем телом. И почему-то ощутил всю силу сумасшествия именно в деревне, пока Влад спал рядом с ним. Уютно сопел под боком со спокойным лицом, взъерошенный, с чуть приоткрытыми губами, обнаженный. Его мальчик. Красивый и молодой. Николаю хотелось его трогать и дальше, что он и делал, радуясь крепкому сну сына. Водил пальцами по голой груди, цепляя соски, легко целовал его плечи и торс и то и дело застывал, всматриваясь в красивое молодое лицо. Рассматривал закрытые глаза, ровный нос, приоткрытые губы, идеальную крепкую шею, кадык. И смотря на него, спящего и любимого, тянулся за спящим поцелуем. Невесомым и невинным, чтобы пощекотать себя, неспящего и горящего как подросток.       Трогал, целовал и понимал, что, даже будучи спящим, сын реагировал, потому что видел изменяющееся дыхание, как подрагивали в темноте веки, слышал сонные вздохи и прекрасно видел вставший член, что так же, как и тело Влада, тоже реагировал на прикосновения мужчины. И смотря на него, откинув в сторону одеяло, Николай не отказывал себе в том, чтобы коснуться сына даже там. Осторожно, чтобы не разбудить, без грубости, кончиками пальцев или губами с языком. Но всегда доводил сына до оргазма. Каждый раз жадно наблюдал в темноте за тем, как напрягаются на животе мышцы и тяжелее обычного поднимается грудь, пока член в руке отца обливается спермой.       Как-то раз Влад проснулся, выталкивая из себя стон сразу, как открыл глаза. Сквозь отступивший влажный сон быстро понял, что это отец между его ног, целует, щекочет, ласкает, доводя до исступления даже пока он спит. Умело и ярко до дрожи в теле.       — Извращенец, — прошипел Влад, недовольный нарушением сладкого сна.       Он помнил испуганный взгляд мужчины в темноте, как тот отпрянул, пойманный с поличным, и улыбнулся. Жестом подозвал его к себе и, сцеловывая с его губ собственный вкус, понимал, что пора переходить в более глубокие познания гейской любви. Влад хотел и морально был готов принять в себе отца. Горячий, упругий и толстый ствол.       — Хочешь меня трахнуть? — сказал он отцу при возвращении домой, когда тот расплачивался с кассиром на заправке.       Николай выронил карточку, уронил бутылку с водой и, наклонившись, чтобы поднять все с красным от стыда и злости лицом, ещё и ударился затылком о прилавок. Кассир тоже пребывал в растерянном состоянии. Как и люди в очереди. А Влад наслаждался происходящим, уже ожидая обрушившуюся на него ярость. Ждал и пошло улыбался, водя кончиком языка по нижней губе. А потом ещё и подмигнул остальным со словами: «Мой батя. Красавчик, да?»       — Ты совсем страх потерял?! — рявкнул в машине Николай, дрожащей рукой пытаясь открыть бутылку с водой, пока заправщик вынимал шланг из бака. — Дебил, блять.       — Ты же хотел меня изнасиловать, где в этом отличие? Обещаю сопротивляться и кричать, — хмыкнул Влад, наслаждаясь темнотой в глазах отца.       Давно он не видел ее. Давно не чувствовал грубых поцелуев. Только нежность, ласка и любовь.       Щеку обожгло резко и ярко, и Влад растерянно приложил ладонь к больному месту, так же растерянно глядя на отца.       Боль. Но не та.       До дома они ехали молча. Влад прятал красную щеку, а Николай думал как извиниться. Но приносить извинения не пришлось, так как вечером Влад, осторожно ткнувшись носом в спину отца, когда они легли спать, сам прошептал слова извинений. Что он не должен был вести себя так среди людей. И говорить такие вещи.       — Просто я соскучился по твоей грубости, — шепнул в конце и оставил невесомый поцелуй на лопатке мужчины, чувствуя как тот чуть напрягся. — Ты слишком нежен со мной. Я люблю тебя грубым, пап. Люблю боль, что ты мне причиняешь.       — Но я не хочу причинять тебе боль, Влад, — ответил Николай и закрыл глаза, не вынося собственных мыслей и воспоминаний.       — Будь таким хотя бы в сексе. Я правда скучаю. И только твоего удара я хотел, когда понял, что влюбился. Этих рук на себе, всю их силу, — сказал следом и коснулся жилистого забитого татуировками предплечья.       Николай тяжело вздохнул и перевернулся на спину, сразу поворачивая голову к сыну. Поймал в темноте его блестящий взгляд и тоскливо поджал губы.       — Что у тебя в голове, родной?       Влад положил ладонь поверх груди мужчины и неопределенно хмыкнул.       — Ты. А не что. И я люблю боль, когда мне хорошо. Честно. Это приятно. Такой контраст. Думаю, тебе тоже нравится.       Николай покачал головой, не зная, что думать на этот счёт, пока сын выводил круги на его груди, опаляя дыханием плечо и шею, когда подобрался ближе. И от пьянящей близости поплыл.       — Я не буду тебя бить, — сдался он и взглянул на сына.       — Это не обязательно, — улыбнулся Влад, обнажая зубы.       После всей нежности, которую он дарил Владу в деревне, вспомнить грубость, когда отключается все, было сложновато и неловко. Николай почти заставлял себя забывать о причине желаний сына и о том, как сам этого хотел годы назад, чтобы не переступить тонкую грань.       Но когда Влад после стона зарычал от боли, которую ему причинил отец, зубами впившись в плечо, то понял, что, ладно, к черту все, если Владу хорошо, то хорошо и ему. И отпустил себя.       Кусал, щипал, царапал, сжимал, душил, делал все, что хотел, не волнуясь за комфорт сына, и понимал, что комфорт ему к черту не сдался. Влад кайфовал от грубых болезненных поцелуев, стонал от укусов, выгибался навстречу стриженным ногтям отца и подставлялся под его пальцы сам, будто прося, чтобы на коже оставили синяки. Николай смотрел на сына, не веря своим глазам и решил шагать дальше, двигая боль ниже и ниже, пока грубо не коснулся яиц и не сжал их в кулаке, доставляя уже ощутимый дискомфорт парню. Но Влад не останавливал. Глотнул воздух, опустив взгляд на отца, и пьяно улыбнулся, давая добро на его планы.       Николай быстро вспомнил Серого, которому эти извращения нравились. Нравилась боль, укусы, когда за яйца трогают, бьют их, вся грубость, которую мог причинить любовник. Будто вымещал в ней стресс от происходящего вокруг. Словно каждый их раз был последним, пока они зажимали друг друга по темным углам с болью и горечью.       Пару раз шлепнув по яйцам сына, Николай улыбнулся, наблюдая за тем, как он начал кончать, молча цепляясь пальцами за простынь под собой. И после этого все грани стали размыты. Нежность смешалась с грубостью, а грубость каждый раз открывала новые участки боли и наслаждения у обоих, смешиваясь в один экстаз.       Всю зиму и половину весны они не отлипали друг от друга, будто пытались насытиться телами обоих на жизнь вперёд. На кухне, в спальне, в коридоре, ванной, машине. Даже в раздевалках в залах, куда начали вместе ходить по вечерам. Оба сходили с ума от близости и никто не имел ни сил, ни воли держать руки при себе.       Даже на встрече, которую организовал один из товарищей Николая, на которую мужчина пригласил сына, Николай не мог держать себя в руках. То и дело опускал руки под стол и лапал парня рядом, поглаживая его бедро и массируя ствол в штанах, что не терял твердости, кажется, на протяжении всей встречи. И из-за этого Влад не имел возможности даже встать и выйти, чтобы покурить со всеми или в туалет, а возбуждение становилось все болезненнее. В чертовых брюках оно было так хорошо заметно, что было неловко представлять как его заметят все окружающие, пусть компания и была мужской. Но, когда было совсем невтерпёж, все же встал и поспешно скрылся, слушая как следом идёт отец. Благо в туалете помимо них был ещё один человек, что застирывал на рубашке пятно от вина, и они смогли держать руки при себе. Но даже с ним Влад шикнул вставшему рядом с ним отцу, чтобы тот был осторожнее, особенно рядом со своими друзьями и Центром, что то и дело кидал на отца с сыном подозрительные задумчивые взгляды.       В ответ получил тихое: «не могу» и взгляд, приклеенный к его полувялому члену в руке, пока парень отливал.       Влад не понимал отца. Николай не понимал самого себя и того, отчего его так дьявольски сильно тянуло к сыну. Ко всему нему. Его присутствию рядом, голосу, телу, запаху, вкусу. Чем ближе Влад, тем хуже работал мозг мужчины.       После встречи, свернув в стремный, темный переулок, Николай ещё долго шептал на ухо сыну какой он красивый, вжимая его в заднее сидение своей машины и почти не давая дышать между поцелуями.       Влада почти пугал такой отец. Ему будто сорвало крышу. Он был похож на бойцовского пса, которого держали на цепи и все время голодного заключения дразнили сырым мясом. Но сколько времени прошло? Они вместе уже полгода, а голод отца никак не мог пройти. Только крепчал, оставляя на теле парня синие следы.       А в голове мужчины кричал его же голос: «Мой. Наконец-то только мой».       Порой его это пугало, будто он был зависим от сына, но после встречи приказал себе чуть успокоиться.       После того, как они вернулись домой, Влад решил, что стоит немного отвлечься от произошедшего и позвонил Лазарю, чтобы встретиться с ним. Но мужчина сообщил парню, мол, не получится, малыш, я улетаю домой и когда вернусь — неизвестно. Сказать, что парень расстроился, ничего не сказать, потому что немного свежего воздуха ему было необходимо. Особенно после такого тесного контакта с отцом. Когда только он был всегда и везде.       Но долго расстраиваться Владу не пришлось — Николай сообщил ему, что он нашел парню работу. И работа ему понравится.       Влад не мог, да и не хотел выкручиваться, когда отец предложил помочь ему и Центру передать свои знания и навыки гражданским, которые хотят погружаться в военное дело. Конечно, парень был далек по опыту от Центра и тем более от отца, но он имел больше знаний, чем те, кто никогда автомат не держал в руках, а еще у него были амбиции на этот счет и ему нужно было учиться самому, чтобы отказываться от такой возможности двигаться в своих познаниях дальше.       Поэтому, когда Центр собрал группу из нескольких человек, впервые с отцом и его другом пошел помогать в преподавании базовых навыков ведения боя и обращения с автоматом, ходя позади них как шестерка, но все равно наслаждаясь происходящим. Помогал, где требовалось, подсказывал людям, что и как, и сам впитывал информацию как губка, если вдруг чего-то не знал. Хотя с отцом, что расхаживал рядом в форме, серьезным и суровым, погружаться только в знания и работу было тяжело. Но Влад держался. И в машине после занятий каждый раз высказывал ему об этом, пока Николай довольно улыбался в темноту города и время от времени на светофорах сминал напряженное бедро сына пальцами, раззадоривая его еще больше.       Влад радовался каждой вылазке как ребенок, который едет в парк аттракционов. Особенно, если это был полигон. Не радовала только грусть в глазах отца, причину которой понимал. Зато видел одобрение на лице Центра и не знал, что с этим делать. Но ведь отец хотел учить. Он отпустил и сказал, что не будет вставать между сыном и его желанием служить. Да и Влад пока не рвался в бой — он рвался к знаниям и был только рад их получать, поэтому и сиял. Ну и конечно потому, что ему это все очень нравилось. Так нравилось, что после большого перерыва, когда приехал на полигон и вслушался в рев танка, что проезжал неподалеку, в стрекотание автомата на стрельбище, даже смог возбудиться от странного адреналина, дрожью прошедшего под кожей. Ему нравилось все, чем занимался он и когда-то отец. Поэтому, стараясь принять грусть Николая, просто шел вперед, поглощая как можно больше знаний и становясь настоящим милитаристом. Потому что это его. Это сложно, интересно и красиво. Это сила и адреналин. Работа на пределе, когда физически и морально истощенным, превозмогая усталость и боль, ты все равно продолжаешь двигаться вперед, открывая десятое по счету дыхание. У Влада получалось, он понимал и в конце концов начал схватывать все на лету, становясь лучше и сильнее.       Николай ведь гордился им…       Влад успокаивал взволнованного отца, говоря что все нормально. В стране все спокойно, Владу пока никуда не хочется, да и ему нравится только учиться и он не уйдет, пока не будет в глазах Николая способным бойцом. На что Николай только качал головой и слабо улыбался, повторяя раз за разом, что он не имеет права диктовать ему, что делать, поэтому Влад может успокоиться. И что он гордится им, какой бы путь сын ни выбрал.       Но Влад видел в глазах ложь. И слышал ее в голосе мужчины. Слушал и не понимал, почему тот ведет себя так. Влад ведь рядом. И не рвется в бой. И никакие слова парня не могли этого исправить.       Но Николай правда гордился сыном. Просто вспоминал себя и не хотел ему такой же судьбы, потому что видел в нем себя и свое желание уйти обратно в гущу боя.       И на одном из занятий, когда они уехали на полигон на пару дней, поставил сына командовать небольшим отрядом в пять человек, поставив ему четкую боевую задачу вычислить и уничтожить врага. И врагами были Казак и Центр, прожженные не одним конфликтом, и с ними еще три добровольца. И у Влада получилось достичь успеха без потерь, что вселило в сердце мужчины странную тревогу и благоговение перед сыном, его умениями и умом. И в награду он наконец-то позволил раздеть себя после работы и сделать приятно, как того когда-то хотел Влад.       Дома, уставшим, грязным, провонявшим сыростью, землёй, потом и порохом, Николай вверил себя в руки сына. Жадного, голодного и перевозбужденного от покладистого отца и того, каким он был и как красиво выглядел в форме. Он не знал куда деть ни себя, ни свои руки, пока помогал отцу избавиться от повторно надетого бронежилета и другой верхней одежды. Пока пробирался горячими пальцами под слои одежды, хватался за волосы на затылке, заставляя откинуть голову, кусал шею, горькую и солёную от грязи и пота, и сам прижимался тесно, не позволяя дышать ни себе, ни мужчине.       И стоило Владу один раз помочь отцу избавиться от экипировки, больше он не мог этого пропустить. И чем чаще делал это, тем сильнее возбуждался, пока мужчина маячил у него перед глазами в форме, в полной экипировке, неприступный и суровый, с автоматом наперевес, вечно двигаясь так быстро, плавно и стремительно, что Влад пускал слюни уже от этого.       Влад работал вместе с отцом, выкладываясь на все сто. И оставшийся год посвятил себя только этому, забивая на другие отрасли жизни, ведь что может быть лучше того, что он имеет? Отец рядом, любимый, ненасытный и открытый. Учит сына тому, что знает сам. Влад работает в той сфере, в которой хотел утонуть. Парень кайфовал от своей жизни и пока не хотел вылезать из этого теплого болота, даже не думая о чем-то правильном и неправильном. Он просто наслаждался жизнью.       Еще и с отцом чудесным образом все было спокойно, не считая его вялых попыток наладить отношения сына с матерью, на которые Владу было плевать с высокой колокольни. Он ей так и ни разу не позвонил, а ее звонки игнорировал. С отцом же ни выяснений отношений, ни приступов ревности, ни серьезных ссор. Словно после того раза, когда мужчина признался сыну в том, что началось все с желания изнасиловать его, им больше не за чем было ругаться. Словно все кончилось там, хотя каждый чувствовал, что нет. Это просто пауза. Как затишье перед штормом.       Очень длинная и приятная пауза, что заставляла терять бдительность и действительно забывать о чем-то некогда нерешенном.       Влад боялся спугнуть эту идиллию пока засыпал рядом с любимым мужчиной, работал вместе с ним и дышал им. Он впервые в жизни любил так сильно и долго и не мог в это поверить. Еще и в то, что это его отец, отношений с которым он боялся по причине того, что казалось они не смогут в них состоять из-за сложностей таких связей. Но все казалось легче, если не зацикливаться на том, кто спал рядом с ним и кому именно он отсасывал в машине после работы, заглатывая так глубоко и качественно, что мужчина под ладонью парня дрожал. И это вечное и бессмертное «па» из его рта.       Единственное, что печалило парня, что у него был только один друг-не друг — Лазарь, который уехал к себе домой. Парень так, просто написывал ему время от времени, выводя из себя даже глупыми сообщениями, чувствуя себя снова подростком. Ведь Лазарь такой взрослый и любил об этом напоминать. И почему-то только с ним он сумел найти общий язык, но зато с остальными людьми, неважно сколько человеку было лет, у него не складывалось, как бы он ни пытался. Может, не считая Центра. Но с Глебом Николай строго сказал держать дистанцию и Влад не хотел перечить отцу. Особенно, когда он начинал ревновать.       Это уже Влада подбешивало. Он сразу как перевозбужденный жеребец, чуть ли не копытом землю рыл, если видел, что его кобыла под вниманием чужака. Готов был растерзать любого и самого парня, что терся с другими людьми в неловких попытках завести дружбу, и явно не понимал того, как огорчает этим отца. Но в целом, Влад видел как тот начинает сопеть и фыркать, отходя подальше, чтобы не наделать дел среди остальных людей. Но что он мог сделать, чтобы этого не было? Не общаться с людьми? Не смотреть на них? Может, ему не стоит тогда и на работу ходить, особенно там, где бывает тесный контакт с другими?       Он пытался объяснить Николаю тихо и спокойно во время пути домой, что все нормально, он любит только его одного, но видел нахмуренные брови и сжатые в тонкую полоску губы. И только дома после ужина и душа, в кровати, Николай соизволил попросить у парня прощения и пообещал не ревновать. Ведь это глупо? На что Влад с улыбкой согласился. Притянул мужчину к себе, зарылся носом в копну волос на макушке и так заснул.       Влад сдал на права, когда ему надоели насмешки отца и Лазаря, потому что он всегда просит их забрать его или куда-то отвезти. Лазарь смеялся, говоря что Влад уже сидение в машине ему промял, а Николай говорил, что он уже взрослый мальчик и способен сам водить, так что тот может дуть сдавать на права. И если Влад сумеет побороть лень, то у него это даже получится. А в семье все равно две машины. Николаю столько ни к чему. Как только он сдаст на права, джип Виталия перейдет к нему. И на следующий день, дожидаясь отца возле джипа, водя по нему кончиками пальцев, вспоминая как первый раз сел в него, и кому он на самом деле принадлежал, Влад решил, что Бог с ними — с Лазарем и Николаем — он сдаст на права. И тем же днем прямо перед работой записался на обучение под довольную улыбку отца.       Николай начал седеть в четырнадцатом году как только стукнули его первые дни. Холодным январским утром Влад заметил это в его щетине, что стала отдавать серебром, как снег на ветках за окном, сразу в нескольких местах. Так внезапно, словно волосы поседели за одну ночь. Они только проснулись, а он уже сказал об этом мужчине, чем ввел его в сонное заблуждение, ведь Николай думал, что это такая шутка. Ведь он так этого боялся — чертовой седины, что старит тебя не на один год. А он боялся потерять своего парня рядом. Сына, которому просто не будет нужен таким.       Но Влада не волновал его возраст. Он любил. И морщинки, и его ворчливость и первую седину. Только не знал как донести это до мужчины, чтобы он понял.       — Что мне сказать, чтобы ты успокоился? — вздохнул Влад, наблюдая за тем, как отец сначала ищет и замечает парочку седых прядей в волосах на голове, совершенно невидимых, если их не искать. И Николай бы и не узнал о них, если бы внимательно не просматривал каждый волос. А потом стал бриться перед зеркалом с хмурым выражением лица. — Это красиво, пап. Это, блять, было красиво. Это всего лишь борода и тебе, блять, идет это. Мне нравится! — прикрикнул возмущенно парень и развел руками. — Че ты вот как телка?!       Николай выключил бритву и отложил ее с тяжелым вздохом. Провел пальцами по недобритому лицу и взглянул на себя в зеркало. Уже уставшего с утра и испуганного.       Будто он знал с чего так сильно переживает, ведь сын рядом говорил, что любит. И Николай знал это. И не только в его словах, но и взгляде. Чувствовал в поцелуе, которым сын пытался успокоить его после того, как тот коснулся своей челюсти.       Седые волоски будто напоминание о том, какая именно лежит между ними пропасть, над которой они вальсируют, пока доска под ними не треснет и они не свалятся вниз. Сколько ему лет и сколько Владу? Разница больше двадцати лет, неужели Влад ее не чувствует? Неужели ему нормально раз он стоит рядом и возмущается?       — Тебе правда нравится? — спросил неуверенно, и Влад не поверил в то, что видит отца таким растерянным и неуверенным в себе. Вздохнул и зашел в ванную. Положил ладонь на небритую сторону его лица и приласкал.       — Да, это красиво, — сказал и тепло улыбнулся. — Тебе возраст только к лицу. Ты уже год не куришь и не пьешь и от этого отлично выглядишь. Ну, только не когда наполовину бритый, — усмехнулся и коснулся его сухих губ своими.       — Наверное, просто боюсь потерять тебя, — вздохнул Николай и подтолкнул к себе сына, положив ладонь на его теплую голую спину. — Ты все, что у меня осталось. Все ценное, что есть в моей жизни. А я уже старый для тебя. Дряхлый, старый… — вздохнул и закрыл глаза, прекращая свой жалкий монолог. — Люблю тебя, зайчонок.       Ткнулся носом в шею и поцеловал, пока Влад тихо хихикал, поглаживая мужчину по лопаткам.       — Дурак ты, пап, — клюкнул его в щеку и отстранился. — Сокол молод пока может летать. Я никуда от тебя не денусь. Я с Рюриком выйду, брейся!       Николай не дал уйти, схватившись за резинку трусов парня и потянув на себя для полноценного и долгого поцелуя, который вскоре утянул обоих в ванную под теплые струи воды.       Он сломал себе таз, на курсах, когда неудачно спрыгнул с двух метров в полной экипировке, да ещё и с рюкзаком и оружием в руках. Все знатно перепугались, особенно Влад. Но он уверял, что ничего серьезного не произошло и все будет хорошо, что остальным и особенно Владу повторял ещё и Центр, приобнимая парня друга за плечо.       Жить без отца, пока тот лежал в больнице было непривычно. А ещё одиноко и тоскливо.       Одному гулять с собакой, одному спать, без отца ездить на работу. Ночами в постели было слишком холодно, днём слишком темно несмотря на солнце, на полигоне и в залах пусто. Он его навещал, конечно. Травма была серьезной, и проходить она будет долгое время, если он будет лениться и не следовать указаниям врачей, что Николай, впрочем, никогда не делал. Но с сыном рядом, с его укоризненным взглядом и угрозами, приходилось жить по правилам врачей.       Смотря на отца, что ходил в центре реабилитации, куда его отправили Глеб и сын, опираясь на трость, Влад думал без желания и своей на то воли, а что будет дальше, ведь как ни крути, но проходят золотые года его молодости, а он тратит их на отца. Да, на любимого отца, человека, ради которого готов был умереть, но которому было, ни много ни мало, а уже сорок девять лет. Влад смирился со спокойным сердцем, что не тянет на девушек, но даже если не с ними, почему он не может быть с другим парнем? Молодым, ровесником, возможно, найдет такого же милитариста, как и он, кто не побоится открыться. Но нет. Будто что-то сломалось внутри. Что-то в психике и предпочтениях. Только отец или люди похожие на него.       Влад смотрел на отца и со спокойным сердцем пытался, вот чисто любопытства ради, прикинуть, сколько всего он тратит и потратил в жизни из-за этого человека. Нервов, улыбок, друзей. Сколько всего потерял: возможностей и отношений? Универ, другую профессию, нормальную работу. Сколько нервов умерло из-за его отца, который в один миг стал для него целой Вселенной? И сколько еще он потеряет всего, потому что не имеет возможности и сил сдать назад?       Николай ведь прав, ему далеко не двадцать, а скоро вообще будет пятьдесят. Он сложный и серьезный человек, к которому под каждое настроение нужно искать новый ключ, который каждый раз будет одноразовым. Каждый раз что-то новое и сложное. Сколько выдержит Влад, несмотря на то, что любит? Что будет делать, когда отец состарится? Будет ли дальше говорить Николаю, что он не стар, а идеален, когда мужчина больше не сможет следить за собой из-за старых травм и постоянной усталости? Вытерпит ли постоянное ворчание и недовольство? Полностью седые волосы на теле, дряблую кожу. Сколько еще Влад потеряет всего из-за сложности отца, если останется рядом. Сколько всего он в жизни потеряет, отдав свое время и сердце ему, а не тому, кто сможет разделить с парнем его молодость и нормальную жизнь?       Мир и восприятие мира перевернулись благодаря Николаю, и Влад готов был ненавидеть его из-за этого. Что тот просто жив. Что он тот, кто он есть. Рядом и не уходит. Выбрал службу, а не семью. Врал семье и отсутствовал в жизни этой самой семьи восемьдесят процентов времени. Отсутствовал в жизни Влада большую часть его взросления, а потом ураганом влетел в его жизнь и перевернул там все вверх дном. И когда решил ворваться? Когда сын пытался понять, что делать с лучшим другом?       Влад смотрел на мужчину и понимал одну очень важную вещь, которая рвала все внутри него и которая уже, в общем-то, была озвучена отцом — они не имеют права быть вместе, но идут вопреки всему только для того, чтобы как раз-таки быть вместе. Словно ломали правило, что это невозможно. Ведь это возможно. У них получается. Да, с оговорками, тайнами и шорами на глазах, но они живут и любят друг друга.       Он два года с отцом в полной идиллии. Два года почти непрекращающейся страсти и любви. И после этих двух лет, когда страсть немного стихла, позволяя людям дышать на расстоянии друг от друга, Влад все чаще и больше думал о том, что все-таки происходит. Пока ходил гулять с Рюриком, что тосковал по хозяину, думал о том, почему все-таки Николай отказался от насилия и смог именно полюбить сына, а не дальше любить мысли о его изнасиловании. Пока ездил на обучение, чтобы получить лицензию на оружие, думал почему тот рискнул и поцеловал его. Пока пытался найти квартиру на покупку, чтобы сдавать ее, думал почему иногда его начало порывать на разговоры о том, что именно стало причиной их отношений, которым уже как ни много ни мало, но пару лет. И что их будет ждать дальше, если они продолжат в этом ключе.       Месяц он жил без отца рядом с собой. Месяц без близости, без нежностей на ночь и слов о том, как он его любит. Не слышал ничего в ответ, не считая урчания в телефоне, и это не то, что нужно. Ни тепла рядом, ни бормотания во сне, если снится кошмар, ни споров, быстрых и всегда легких, кто следующим убирает квартиру и готовит еду. И чем больше он жил один, засыпая в обнимку с подушкой, тем больше понимал, что без страсти и поддержки огня его любви, он думает, что все-таки происходит. А еще стало легче жить без него. Влад словно привык, хоть и скучал.       На работе без Николая рядом было легче дышать и смотреть на других людей, уже знакомых и ставших странной, но семьей. Отец не маячил перед глазами грозной высокой фигурой, не забирал внимание Влада себе, и парень впервые смог открыто, зная что за ним не наблюдают и что не с кем сравнить быстрым взглядом, видеть в довольных и уставших мужских глазах красоту. Впервые за два года слепой и верной любви он с улыбкой понял, что, если на горизонте чисто, он видит. И касаясь этих людей, чувствовал в себе желание задержать руку поверх крепкой спины чуть подольше. Чтобы почувствовать, ощутить еще что-то. К другим.       После работы Влад мучился терзаниями, потому что он не имеет права смотреть еще на кого-то и даже проверять себя. Отец в больнице, мечтает о том, чтобы вернуться домой, к сыну. Каждый раз по телефону, в сообщениях и при редких встречах он говорил, что очень скучает и хочет заснуть с ним. И что Влад? Это ведь его любимый отец, которого он столько раз чуть не потерял. Его любят. Сильно, Влад это знал. И ему было тошно от того, что несмотря на это он все равно продолжал смотреть в светлые глаза новенького парня, что пришел вместе с другом на начальные занятия.       Будто упивался тем, что он может.       И плевать, что это парень. Он был молодым. Кажется, моложе самого сына Казака.       Влад радовался, что все не так плохо. По крайней мере, пока отец не дышал ему в затылок и не выжигал воздух рядом с ним жаром своего тела и словами любви. Это приятно, но все же жгло. Обугливало. И иногда Владу нечем было дышать. Это он понял, почуяв наконец-то свежий воздух вдали от отца.       Николая было слишком много, это Влад тоже понял, оставшись в одиночестве.       — Как там батя? — спросил Центр, подойдя к парню после занятий и передав ему автомат, который нужно было почистить перед тем, как окончательно освободиться.       — Да нормально. Все негодует почему я его домой не пускаю.       — Не пускай. Этот дурак никогда не следует указаниям врачей, — фыркнул Глеб и тоже взял автомат со стола. Скинул с себя ботинки, чтобы ноги отдохнули, и сел на стул.       — И я того же мнения. Поэтому пусть пока в центре отдохнет. Ему полезно. Он отдыхать не умеет, — улыбнулся и вспомнил свои неуклюжие попытки позвать отца отдохнуть куда-нибудь. Именно отдохнуть. На море, в горы, неважно. Как когда-то в деревне. Никуда не надо идти, дел нет. Только кровать и они вдвоем. Но Николай всегда говорил, что не на кого оставить Рюрика. — Мне уже жаловались, что он дает слишком большую нагрузку на занятиях ЛФК. Словно к марш-броску готовится. Боюсь представить, что может быть, если это продолжится и он окажется дома. Он же в старости вообще ходить не будет.       — В этом наш Колян, — тихо рассмеялся Центр. — Без дела сидеть не может.       Влад улыбнулся, соглашаясь с мужчиной. Рядом с разобранным автоматом, который ему надо было почистить, завибрировал телефон. Сообщение было от отца: «Привет, любимый. Как твои дела?»       Влад отложил шомпол, обтер руки о штаны и взял телефон, чтобы ответить, пока Центр рядом насвистывал какую-то мелодию, не спеша, но ловко разбирая автомат.       «С Глебом заканчиваю. Ща последний ствол дочищу и домой поеду. Устал сегодня. Много новеньких, чаще базовые занятия проводим. Нам нужны еще руки. И мне тоже ;)»       «Меня еще на неделю оставляют. Я на лестнице ебнулся»       Влад тоскливо поджал губу и печальным взглядом уставился на залитый искусственной кровью пол.       «Как ты умудрился»       «Хотел сбежать среди ночи покурить, а там лампочка перегорела на выходе. Оступился. Болит сильно, даже лежать не могу. Игнорировать не получается»       «Беда, а не человек (. Я все-таки скучаю тут без тебя, будь пожалуйста аккуратнее»       «Я просто старый, зайчонок. Неуклюжим стал»       «Ты просто дурак) Надеюсь ничего серьезного?»       «Ничего. Но покоя нужно на неделю больше. Так что придется раскошелиться и еще немного подождать. Может, приедешь?»       «Конечно. Дня через два. Завтра готовиться будем к следующему занятию, а послезавтра как раз занятие. Но в четверг я весь твой. Привезу гостинцев)»       «Хотел бы я, чтобы ты был моим, Влад»       «Я уже твой, пап. И ты это знаешь, так что завязывай хандрить. Скоро дома будешь и вернешься к привычной жизни. И ко мне заодно. Я пойду, устал как собака, домой хочу и закончить со всем быстрее. А ты спать ложись и хватит курить. Ты сколько времени не курил, но вновь принялся курить в больнице? Это не хорошо»       «Исправлюсь. Обещаю. Сладких снов, заяц. Люблю тебя и очень скучаю»       «Спи крепко, мой сокол. Скоро обязательно увидимся»       — Батю еще на неделю оставляют. Умудрился оступиться на лестнице. Теперь, говорит, болит, — проворчал и откинул телефон обратно на стол. Взял шомпол, взял ствол и пустым взглядом уставился на все тот же пол, заляпанный искусственной засохшей кровью.       — Вот же ж неуклюжий черт, а.       — Я тут с тобой с ума сойду, — простонал Влад и принялся чистить ствол.       — Эй, — воскликнул Центр и толкнул парня в бок. — Я не так уж и плох!       — Да новеньких много. Этому объясни, тому объясни. Я не умею объяснять нормально! Туда съезди, сюда. Я в Питер задолбался мотаться. Спасибо «Сапсану» конечно, но все равно выматывает.       — Нас в Новосибирск зовут и Екатеринбург. А еще с Ростова свои писали.       — Блять, — вздохнул Влад и устало потер лоб. — Нам нужно расширяться…       — У меня есть идеи, — улыбнулся Центр и отложил дочищенный и уже собранный автомат в сторону. — Иди домой, парень. Я закончу. Меня дома никто не ждет, мне некуда торопиться, — хлопнул по плечу и забрал из уставших рук последний автомат.       — Да меня как бы тоже… Слушай, — нахмурился Влад, — а этот новенький, как же его зовут… Худой такой. Светловолосый. С другом пришел. Как его…       — Воробей.       — Воробей, — протянул Влад, стараясь запомнить все новые имена и клички. — Он неплохо справляется.       — Да как и остальные, — безразлично пожал плечами Глеб, вальяжно развалившись на стуле. — Азартный малый, но это пока. Время покажет, кто чего стоит. А еще лучше это покажет реальный бой. А еще лучше интенсивные бои.       — Ты слишком суров к ним. Пусть живут, пока могут. Не всем ведь погибать с оружием в руках… — вздохнул Влад и встал со стула, чтобы размять спину и руки. — Хорошо, что живем в мирное время.       — В мирное? — выгнул бровь Центр и взглянул на Влада. — Ты вылетел из жизни, парень. Это у тебя над головой мирное небо, а некоторые по подвалам прячутся. У нас не бывает «мирного времени». Мир в огне родился. В нем и умрет. И мы умрем вместе с ним, но с оружием в руках.       Влад нахмурился, пытаясь вспомнить последние новости, но не мог вспомнить ничего такого страшного. После того как Николай перестал слушать новости, Влад перестал следить за мировой обстановкой. А на учениях, даже с военными, было не до политических разговоров. Да и политика всегда обходила их стороной. Как табу. С отцом тоже как-то не обсуждал. Да и тот никогда с сыном не говорил на тему конфликтов, словно боялся подтолкнуть к ним.       — Ладно. Пошебуршу ситуацию, — буркнул он и взял с края стола свой телефон, балаклаву и перчатки. — Как Воробья зовут нашего?       — Макс, — ответил Центр и кинул на парня внимательный и хитрый взгляд.       — Макс, — тихо повторил Влад, мечтательно глядя куда-то в сторону, а затем кивнул мужчине.       — Отец знает? — холодно спросил Глеб и отложил собранный и начищенный автомат на стол.       — О чем?       Глеб выдержал паузу.       — Кем тебе был Виталик?       Влад не понимал, вопросительно глядя на Центра.       — Какой Виталик?       — Чьи жетоны ты носишь?       Рука почти потянулась к ним, но парень вовремя себя остановил.       — Другом, — буркнул он и сунул в карман телефон и перчатки. Балаклаву продолжил сжимать, сбрасывая напряжение из тела. — Он меня не один раз выручал, пока у меня с отцом были плохие отношения.       — А кем тебе приходится отец? — стрельнул быстро следующий вопрос, и парень замер.       Влад сухо и испуганно сглотнул, не понимая когда успел смениться тон разговора и почему Центр вообще задавал эти вопросы.       — Отцом? — усмехнулся нервно.       — Отцом, — хмыкнул мужчина, не сводя с пацана выжидающего взгляда. — Ты для него до старости будешь… кхм, зайчонком и любимым?       Парень молчал.       — У меня хорошее зрение, Влад.       — Для родителей мы всегда дети, — сказал сдавленным от напряжения голосом и стрельнул взглядом в сторону выхода. — Он меня чуть не потерял, я чуть не потерял его.       — Мгм. И вновь обрели друг друга, — так же усмехнулся Глеб, выгнув край губ. — Идиллия. Ладно, — вздохнул он и тоже встал. — Иди домой. Телефон Макса можешь найти в общем чате.       — Нах он мне?       — Это ты мне скажи… — загадочно протянул Центр и взял два автомата, чтобы поставить их на стойку.       Влад промолчал, озадаченно глядя на Центра, пока сердце испуганно колотилось в груди.       Он будто знал. Знал все, но не говорил прямо. Ждал, пока правду озвучат или покажут. Но ведь, если знает и ведет себя не вызывающе, значит, все… нормально? Ведь было бы иначе, Влад или Николай давно были бы в черном списке всего сообщества. Особенно Влад, потому что обвинения в инцесте всегда дело темное и сложное. А еще опасное, так как можно получить в нос от Николая за такие наезды. И, кажется, Центр это знал, поэтому пристал с расспросами к парню, а не к нему. Ибо если уж пацан проговорится, то мужчине нечего будет оправдывать и защищать.       С тех пор парень начал следить за мужчиной и держать свой телефон подальше от его зоркого глаза. Но продолжил следить за Максом, что пытался выложиться на все сто. Даже одежду себе подходящую купил. И глядя на него в форме, высокого, но худого, Влад не мог отвести взгляд.       Но все это слишком глупо и беспочвенно. Влад просто расслабился и пытался насладиться тем, что еще может смотреть на других людей. Молодых людей. Да и здесь не бывает геев. Только не в их обществе. Это не детский лагерь и не клуб страйкболистов, хоть вторые и захаживали к ним, иногда будто назло принося с собой свои игрушки. И этот Макс с красивыми светлыми глазами, высокий, жилистый, худой был в числе натуралов. Влад был в этом уверен, потому что иначе и быть не могло.       Поэтому отпустил мысли о парне. Это казалось правильным поступком. Он ученик. Отец важнее, его он любит.       Когда приехал Николай Влад почти устроил из этого праздник. Только что шариков не купил и цветов, и не развесил буквы дома с надписью «с возвращением», ибо после работы на полигоне был жутко уставшим. Но все равно съездил в ресторан, купил нормальной вкусной еды, заехал купить выпить и небольшой подарок, который больше предназначался ему самому — одеколон, который раньше использовал мужчина. Тот самый, который вводил парня в состояние страха, а потом пьянил.       — Ого, где ты его достал? — рассмеялся Николай, разглядывая знакомый пузырек. — Я думал, что все, кирдык ему.       — Давно вынюхивал, — хмыкнул парень и провел носом по теплой шее, втягивая запах дороги, машины и мужчины. Горький, солоноватый, но со сладким послевкусием, что надолго оседает в носу и легких. — Используешь? Смотри как зарос за месяц, — провел пальцами по бородке и ущипнул ее. — Я обожаю этот запах. Он меня раньше пугал, ты знал? — улыбнулся и оставил на шее поцелуй, сидя рядом с отцом на бортике ванной.       — Почему? — удивился Николай, а внутренне напрягся из-за такого разговора. Он вспышкой разбудил то, что они решили забыть — прошлое. И раз сын боялся его, то прошлое в голове Влада явно было плохим. Николай и так перенервничал, что так надолго оставил Влада одного. Мало ли что тут происходило в его отсутствие. Но тот, кажется, остался собой. Все такой же теплый, уютный и родной.       — У нас с тобой были плохие отношения как ты помнишь. И он стойко ассоциировался у меня с тобой. Недовольным, опасным и пьяным.       Николай поджал губы, неохотно утопая в воспоминаниях.       — А потом я его начал обожать. Он тебе очень идет. Такой же горький и терпкий. Но сладкий, если любить, — и юркнул ладонью под резинку трусов. — Давай, брейся, а потом наверстаем упущенное. Я очень скучал по твоему телу, — шепнул ему на ухо Влад и погладил пальцами вялый член. — И пах побрей, не люблю сосать с волосами.       Николай с улыбкой кивнул и отставил пузырек на полочку.       — Значит, по телу соскучился, а по мне нет? — глянул на довольного сына и клюнул в нос.       — Тебя я видел и общался с тобой. А к этому, — шлепнул ладонью по груди, — у меня доступ был закрыт.       Николай прикрыл глаза, когда ладонь сына, бесстыжая и горячая, обхватила полувставший член и начала медленно и нежно надрачивать его.       Он скучал. Очень скучал по своему мальчику. Так сильно, что плыло под прикрытыми веками.       — Может, к черту бритье? — шепнул порывисто в губы парня и прикусил их, толкаясь бедрами навстречу его руке.       — Нет, ты побреешься, — с улыбкой сказал парень, не выпуская уже твердого ствола из руки. — Здесь, — ткнул в челюсть, — и там, — сказал, выпустив член и обхватив волоски на пахе.       — С каких пор ты стал таким чистюлей? — рассмеялся Николай и сам вытащил руку сына из своих трусов, чтобы он перестал дразнить.       — Лезь в ванную и не возникай, — улыбнулся Влад и поцеловал отца последний раз, перед тем как оставить его одного и пойти мыть посуду.       А глубоким вечером, когда Николай зашел в спальню, гладко бритый и довольный, пахнущий как в детстве, Влад начал сходить с ума. От отца, что вновь рядом, от запаха, что исходил от него и будил воспоминания и трепет, от его голода и своих мыслей, горячих и скользких, что мужчина, которого он любит и который любит в ответ, не жалея себя, кусая с рычанием сына и сжимая в пальцах его задницу, даже не знает, что именно делал сын в его отсутствие и на кого смотрел, понимая, что ему нравится то, что он видит. Нравился еще один человек помимо отца.       Почему-то от этого было одинаково погано и хорошо. Особенно, когда отец ревновал сильно и дико, готовый растерзать каждого, кто окажется рядом с сыном.       Вообще, когда Николай вернулся, все стало другим. Не таким, как ожидал Влад. И почему-то все изменилось не в лучшую сторону. Влад скучал по мужчине, но воздуха вокруг словно вновь стало меньше, когда он так привык к свободе, пусть и через призму тоски. А на последнем занятии Николай вообще удивил абсолютно всех, врезав одному из невнимательных учеников и наорав на него, пока Влад разъяснял Максу и его другу, с которым он стоял в паре, все об эшелонировании снаряжения.       — Я вижу как ты смотришь на него, — сказал Николай вечером за ужином, раскидывая жареную картошку по тарелкам.       — На кого? — удивился Влад, сильно хмуря брови.       — На новенького, — так же холодно и резко ответил мужчина и развернулся к сыну, отложив сковороду и лопатку в раковину. — Не помню его имени.       — Макс?       — Макс, — саркастично усмехнулся Николай и раздраженно дернул плечами.       — Ты о чем, блять, вообще? — не понимал Влад, злясь на себя, что разыгрывал из этого представление вместо того, чтобы спокойно объяснить отцу все как есть. Что Макс понравился когда-то, но все в прошлом. Помутнение было — отец важнее. Он его любит, а не ссаного какого-то Макса, что только школу окончил, кажется. И вообще ничего не было. Он больше не смотрит на него, а просто занимается с ним, как с остальными учениками. Николаю все показалось и ему лучше успокоиться, потому что Влад устал. Но вместо того, чтобы повторить все вслух, начал сопеть. — Ты сегодня первый день как после травмы на работу вышел и уже какие-то претензии мне кидаешь. И он не новенький. Ты просто отсутствовал.       — О, ну раз не новенький, — так же мерзко и недовольно хмыкнул Николай, переводя взгляд на темнеющее небо за окном.       Влада бесило это все. И самое главное, он бесил самого себя, потому что вел себя как тварь перед отцом. Оправдывался, огрызался. Он не имел права огрызаться. Ему неприятно от того, что Николай что-то там увидел. И неприятно, что все еще не мог прекратить все простым объяснением, будто язык к небу присох.       — Блять, бать, ты кидаешь какие-то тупые претензии, но уж если так уверен в своих догадках, отстаивай их нормально, а не обидки кидай. Как я на него смотрю? Давай уж, не подведи меня.       — А ты чего кидаешься сразу?       — Это я-то кидаюсь? — рявкнул Влад, яростно откидывая от себя вилку, которую крутил в руках, пока смотрел на отца. — Ты какие-то пидорские доебки мне лепишь, а я должен спокойно реагировать на это?       — Это не доебка, — почти спокойно произнес Николай, скрещивая руки на груди. — Это факт.       — Ох, ну раз факт! Может, мне признаться в том, кто еще нравится? Чтобы ты больше не трепал мне нервы своей ревностью и смирился? Раз уж я педик и у меня старый батя. Этого ты боишься?       Взгляд Николая потемнел, а потом сверкнул испугом и отсветил грустью. Влад прикусил свой длинный поганый язык. Но ненадолго. Он наконец-то понял почему рычит на мужчину, и понимание злило и пугало еще сильнее — Владу просто хотелось задеть отца. Но он не понимал почему, ведь ему самому было плохо от этого.       Но на лице отца хотя бы новые эмоции появлялись. Он скучал по этому. По растерянному выражению, которое все еще боготворил. Хоть икону пиши и возводи в лик Святых. Люди бы зажигали перед ним свечи, молились, верили этому печальному лицу. Как верил Влад в боль, которую видел в глазах отца. Святой Николай. Хранитель семьи и покровитель сыновей. Такой уже есть?       — Ты старый, но не тупой, так не хуй мне такой херней мозги парить, — рявкнул Влад и встал с места, желая уйти отсюда. От отца, от этого разговора, от самого себя. — Седина к лицу умным людям, а не к ревнивым тупицам вроде тебя.       — Влад…       — Отъебись от меня со своей ревностью, — огрызнулся парень, когда в его сторону сделали неуверенный шаг. — Я тебя тут, блять, месяц ждал. Час назад в машине стонал в твоей руке. И пары ебучих дней не прошло, а ты впервые за два года в секунду смог мозги мне выебать какими-то доебками. Я ненавижу ревность, — прошипел он и пошел на выход из кухни, но в проходе остановился и обернулся к мужчине. — Я скучал и люблю тебя, а не драных Максов, которых ты видишь впервые в жизни. Поэтому пошел ты на хуй со своей бабской ревностью, бать. Не моя беда, что ты в себе не уверен. Ты просто жалок.       — Заяц…       — Пошел на хуй, — так же рявкнул Влад и вышел из кухни, раздраженный собственным поведением и болью, которую чувствовал сам и причинил отцу, потому что, да. Вот это уже правда. Ему не нравилась ревность отца. Она была неприятной, какой бы обоснованной не была. Влад же, правда, любил его и на Макса именно поэтому прекратил смотреть. Тут нет лжи. Но сейчас любил так странно, с желанием сделать больно. Будто в ответку. Только за что?       Влад ушел в душ и заперся там, чувствуя страх. Стыд и вину. Позор.       Старик будто душил своей ревностью, любовью и заботой. Своим присутствием, запретами общаться с тем или иным человеком. Его вновь стало слишком много, так много, что не хватало места для мыслей о свободе и своей жизни. Он снова раскалял воздух до предела своей любовью.       А еще Николай размяк. Стал влюбленным тюфяком. И порой Владу хотелось вернуть себе старого отца, что ненавидел хамство и мог заткнуть сына одним только словом. Злого, грубого, воинственного.       И молодого.       Чем дальше Влад жил с ним, тем мягче становился мужчина, оправдываясь тем, что он просто любит, если парень говорил ему, что тот стал мягким. А Влада это раздражало. Особенно некогда любимое «зайчонок», которое после двух лет стало звучать как бабское мерзкое «мась». Влад возненавидел уменьшительно-ласкательные. И себя, потому что начал раздражаться на отца, что искренне не понимал, что происходит с сыном. Ведь все, чего бы он ни сделал — было не так. На него кричали, огрызались, могли оскорбить. Хотелось сказать сыну про месячные, но даже когда парень сказал грубо: «отъебись от меня, старик», проглотил все слова и молча ушел гулять с собакой.       Хотя Влад продолжал любить его.       Он понимал, что начал просто уставать от отношений. От отца. Николай начал понимать это тогда, когда Влад впервые ушел спать в свою комнату наивно сославшись на то, что просто хочет вспомнить каково это — спать в своей комнате.       Владу было страшно от того, что он начал понимать то, что внутри начала образовываться холодная пустота по отношению к мужчине. Незначительная в размерах, но уже ощутимая и мешающая нормально сосуществовать вместе.       И следующим днем, после бессонной ночи, когда подошел к отцу, что собирался с утра в зал, понял, что устал от бытовухи. Ошейника на шее под названием «любовь» и невозможности просто расслабится и спокойно пообщаться с другими людьми. Выпить с друзьями, которых не было, сходить куда-нибудь развеяться из-за постоянно занятых будней из-за его работы или подготовки. А даже если были выходные, он проводил их с отцом в постели. Да, приятно, да, взаимно, но Влад устал даже от этого. Николай был везде и всегда. Целый мир был сосредоточен в нем, и это ненормально. Невыносимо. У Влада даже друзей не было! Ни одного. Все, Лазарь уехал. Круг общения: отец и Центр, с которым было велено держать дистанцию.       Люди с курсов? Ученики, не больше. Влад пытался. По нулям. Только отец. Друг, родитель и любовник в одном лице. Как гель три в одном. Для головы, тела и жопы. Ещё при желании им можно помыть посуду и пол. Рано или поздно его запах надоест, не так ли? Как и все остальное, заканчивая цветом упаковки.       За два года захотелось перемен и отдыха. Но Влад любил и не понимал себя из-за раздражения. Николай ведь не виноват. Он просто любит и как любящий человек находится рядом.       — Пап, — позвал его тихо, стоя рядом в проходе и наблюдая за тем, как мужчина уставшим взглядом смотрит на себя в зеркале в ванной. Редкая седина в висках, серебро в утренней колючей щетине, почти острый профиль, красиво очерченный кадык. Он все еще был идеален. Во всем. И раздражал даже этим. — Нам надо пожить раздельно.       Синие глаза продолжали смотреть в свое отражение. Мужчина не произнес ни звука, окунаясь вниманием в давящее чувство пустоты под грудиной после слов сына.       — Мы не так давно месяц жили раздельно, — прохрипел севшим голосом и устало провел ладонью по сонному лицу, ведь он тоже не спал. Без сына-то рядом какой сон.       — Мне нужно еще.       Вздох мужчины разрушил тишину, и он покорно и слабо кивнул, все еще смотря на себя в отражении. Понимал, что это ошибка. Знал, что все это из-за того, что он как раз-таки оставил сына одного, и знал, что будет хуже, если он позволит этому случиться опять. Но если Владу надо, он не может сказать «нет».       — Ты купил квартиру как хотел? — безразличным голосом спросил у себя в зеркале.       — Нет.       Тишина между ними была недолгой, пока Николай не решил для себя, что сделает все, чтобы сыну было хорошо, а не ему. Это его цель — комфорт и жизнь сына, и надо смириться с тем, что Влад может устать от него. Старого и уродливого отца. Отца. Что парень хочет двигаться вперед. Что ему нужна свобода, а не глупая ревность старика. Он не имел права на ревность и полное внимание сына. Парню нужна свобода, жизнь, которую он у него отобрал.       И как же было гадко от мыслей, которые он успешно гнал от себя все эти два года.       — Я найду, где пожить. Живи здесь.       — Спасибо, — выдохнул Влад, даже не зная, что из этого получится и какие он цели преследует. Чего хочет решить для себя вдали от мужчины и сможет ли решиться на что-то. Было страшно. Он не знал, что делать и что делает. Запутался. А еще разучился разговаривать с отцом по поводу их отношений, чтобы решить все совместно. Выслушать ту сторону, узнать, что творится в голове у сонного и грустного мужчины.       Вместе бы они смогли найти выход, он уверен, но Влад кусал язык, чтобы молчать. Боялся испортить то немногое, что еще грело обоих.       Николай бегло улыбнулся одним уголком рта своему отражению и вытащил из стаканчика зубную щетку.       — Пап, — позвал его Влад.       — Да? — спросил безжизненно и взял тюбик пасты.       Поживет у Глеба, пока не найдет квартиру, куда пустят с собакой.       — Пап… — раздалось еще раз и Николай устало взглянул на сына, замечая его опечаленный взгляд. Сердце застонало внутри. — Я люблю тебя, — шепнул Влад и ткнулся лбом ему в плечо, делая навстречу всего один короткий шаг.       Николай сразу обнял парня, прижимая к себе и утыкаясь носом в волосы у виска. Сердце жгло в груди от неопределенности ситуации и от сына рядом, что не знал как быть. Впрочем, Николай тоже не знал как быть и что происходит. И боялся сказать что-то не так.       — Правда, люблю. Тебя единственного. Я просто устал.       — Все нормально, Влад, — шепнул ему отец и погладил по затылку. — Всем порой нужно одиночество. Особенно в нашем случае. Я понимаю.       Влад шмыгнул носом и в ответ обнял отца, прижимаясь теснее.       — Ну и чего ты сырость развел? — улыбнулся грустно, чувствуя на плече влагу.       — Не нормально. Я от тебя устал, — признался Влад со студеной тоской где-то под сердцем. — И мне страшно, что все прекратится, если я побуду один…       Николай экстренно собрался с силами, чтобы рядом с испуганным сыном быть более или менее собранным. Взрослым и ответственным за происходящее. Он обязан был или все превратится черт знает во что.       Хотя уже происходило черт знает что. Он всё упустил и теперь сын разбирается в этом.       Один.       — Все образумится, так или иначе, — тихо и вкрадчиво говорил Николай, продолжая поглаживать сына по затылку. — В любом случае, все будет хорошо. Главное, чтобы ты был спокоен. Не бойся. Сделай свой выбор. Я его приму.       Но Влад чувствовал биение чужого сердца. Глубокое и волнительное.       — Ты сам боишься того, что может быть, — выдохнул тихо и оставил поцелуй на горячей от его дыхания и слез коже.       Николай не стал отвечать. Это была правда. Поджал губы и посмотрел на себя в зеркале, повернув к нему голову. И в отражении видел то, что хотелось разбить — растерянную и испуганную тень себя.       Кем он был и кем стал, прижимая к себе родного сына, которого любил всем сердцем?       — Все будет хорошо, заяц. Главное, верить в лучшее и стремиться к нему. Отдохни. Подумай. Я приму любое твое решение.       Ведь он помнил о данной себе клятве. Главное — благополучие сына. И если он примет решение порвать с больными, но сладкими отношениями, он обязан будет принять этот выбор спокойно и трезво.       Трезво и спокойно, хотя уже впадал в панику, не понимая что будет делать без своего любимого мальчика, которого не готов был отпускать куда-то даже на небольшое время.       — А ты от меня не устал? — шепнул Влад, решая узнать мнение другой стороны.       Николай сухо усмехнулся, оставляя почти невесомый поцелуй на макушке парня.       — Как я могу устать от своего сына?..       Николай ушел даже не попрощавшись. В тишине собрал вещи, пока Влад был в душе, забрал с собой Рюрика и тихо исчез. Выйдя из душа, поняв что отец ушел, парень сел на табуретку в коридоре и, закрыв ладонью лицо, позволил себе пустить слезу, понимая, что это неправильно — все его поведение. И что он не может без него. Не так. Не тогда, когда сам попросил одиночества, а потом сидел и понимал, что скучает. И не может быть с ним, потому что как наждачкой по коже каждый раз, когда он рядом.       Нормально ли это? Ненавидеть и огрызаться, когда человек рядом, и скучать, когда тот ушел? Влад понимал, что нет, поэтому заставил себя собраться силами. Ему нужно отдохнуть и привести мысли в норму. Все свое состояние и вернуть утраченный навык обретения друзей, потому что был совершенно одинок.