Отклонения

      Было странно просить Николая дать кислорода и одиночества, а на следующий день видеть его на работе. Без приветствий и горячих обсуждений после. Они не говорили друг с другом, не стояли в паре, если что-то показывали, Влад старался лишний раз не смотреть на мужчину, но все равно время от времени прожигал широкую спину тоскливым взглядом.       Из-за этого Влад принял решение повременить с работой и взял себе отпуск, сказав об этом Глебу, а не отцу. Он не выносил того, что происходит: встреч на работе, тишины и отсутствия даже зрительного контакта, будто они друг другу никто. Глеб пожимал плечами, внимательно следя за обоими, Николай закрывался в себе все больше и больше.       Влад одинок. И, прогнав отца, ощутил полноту своего положения в тройном объеме. Оно так сильно шарахнуло его по голове, что выбило из равновесия. Поглотило и наполовину переварило, выплюнув наружу сломанного и запутанного человека.       Что такое любовь? Химия? Болезнь или порыв существующей и совершенно невыдуманной души? Как любить, когда ее нет и как от нее избавиться, когда любишь? Как принимать любовь, когда не можешь дать ее в ответ, как любить и не гнить, когда ответа нет. Где вообще правда? Где скрывается суть любви, когда ты испытываешь ее не к противоположному полу, а к своему. Особенно, когда это не чужой человек, а мужчина, что является тебе отцом. Почему нет барьера в психике, который должен перекрывать такие ходы, разворачивать на сто восемьдесят? Почему происходят такие сбои, почему никто не может справиться с этим и продолжает идти вперед, когда конец таких отношений заранее ясен. Это же отец. Святой папа, давший тебе жизнь, воспитавший тебя, родной по крови.       Когда Влад думал в таком ключе о матери становилось тошно.       Мама… Это противоположный пол, человек, вынесший тебя во чреве, родивший на свет, так же воспитавший. Почему к ней нет любви? Хоть какой-нибудь? Так, остатки былого тепла, даже без отголосков преданности и родственной связи. Ведь сыновья спят с матерями? Такое ведь тоже есть? Сестры с братьями, сыновья с матерями, дочери с отцами. Этому и то есть больше объяснения, чем когда сын спит с отцом. Влад бы нашел больше объяснений даже в случае, если бы мать спала со своей дочерью, но не тому, что происходит у него в жизни. Почему-то если приплести противоположный пол, все становится легче и объяснимее. Логичнее. Проще. Есть вопрос и быстро появляется ответ, в который Влад смог бы вложить свои скудные познания биологии. Но влечение к собственному отцу, который мало того, что отсутствовал большую часть его жизни, так еще и испортил тебе будущее своим поведением… Тут разум Влада сдавал. И сдавал конкретно, отвергая любые вопросы и ответы.       Люди так часто и искренне молят об истине, но готовы ли они ее понять, объять и, главное, принять? Что могло лежать за вопросом Влада «почему»? Если бы он получил ответ, стало бы ему легче? Смог бы он с правдой исправить свою жизнь, оставить прошлое в прошлом?       Почему.       Почему отца полюбил, почему столько раз отворачивался от крика разума, что это неправильно и неразумно. Николай, в том числе. Что за тяга к саморазрушению? И ладно ты сам себя разрушаешь, но в то же время ты разрушаешь другого человека, родного и любимого, хотя прекрасно видишь перед собой его мучения. Слышишь верные слова из его рта, что будто вторят твоим мыслям, что это неправильно, но продолжаешь упрямо идти вперед, слушая как жизнь отпевает по твоему будущему.       Николай хотя бы прожил свою счастливую жизнь. Сделал все, о чем он мечтал — послужил, поработал, получил сына. Если это было его мечтой. А что Влад? О чем он когда-то мечтал? Он и не помнит уже. Что он сможет получить от жизни, потеряв все навыки, которые помогли бы ему устроиться среди остального населения планеты? Сломанный парень, потерявший навыки коммуникации, знающий только как сражаться, как первую помощь оказывать, как отцу удовольствие доставлять.       Влад отчаянно пытался вернуться в жизнь, но, после первой и последней попытки посетить бар, понял, что его пугают ровесники. Он их не понимает. Они кажутся легкомысленными, с пустотой в глазах, слишком счастливые, не знающие ни одной беды. Может, дело было в том, что это был клуб, куда люди приходят отпускать свои проблемы, они посещают его, чтобы отдохнуть и повеселиться, а не раскрывать свои шрамированные души. Но Владу хватило трех часов, чтобы понять, что это не его. Ему не интересна музыка, танцы, коктейли и все то, что привлекало тех людей, на которых он смотрел.       Он забыл каково это — знакомиться с людьми. Как открытым рядом с ними быть, как шутить, как быть наглым. Влад вспоминал время от времени Лазаря и свою наглость рядом с ним и не понимал почему с ним было легко, а с остальными незнакомцами так сложно? Потому что он взрослый и чем-то похож на отца? Тогда почему на работе с ровесниками ему нормально было общаться? Потому что это общение, скованное обучением, а не приятельскими отношениями?       Как снова быть открытым? Как научиться вновь коммуницировать с людьми вне работы и дел? Где искать друзей и как это делать?       Мечтая о новых отношениях, о дружбе, Влад опустил руки и закрылся дома, понимая, что он не может. Не умеет, не готов. У него нет сил открываться кому-то и погружаться в чужой мир, когда собственный полыхает.       Все крутилось вокруг отца. Абсолютно все. Досуг с ним, бытовые проблемы рядом с ним, работа также с его присутствием. Будущее, прошлое, настоящее, везде рядом отец. Он был другом, он был и отцом, и от этого воротило. Его голос занимал собственный голос в мыслях, его запах преследовал Влада рядом с другими людьми, его прикосновения преследовали парня по ночам, когда он ворочался в постели. Это было невыносимо.       И почему он устал от него? Где именно он устал, и когда усталость прекратится?       И главный вопрос, на который Влад боялся искать ответ: как разлюбить окончательно?       Он не выносил этого пятьдесят на пятьдесят, когда вроде и скучаешь, переживаешь и видеть рядом с собой больше не можешь. Когда настолько пересытился, что тошнит. Любовь отца тяготила, как непосильная задача, которую ты никогда не сможешь выполнить и на которую остальные, и ты сам, возлагают большие надежды. Влад больше не мог ответить на нее, не мог взять её и насладиться. Это и пугало и отвращало.       Мужчина действительно постарел. Утратил многие из своих черт. Больше нет того стержня, который ни в коем случае нельзя было трогать. Сейчас — задень его, мужчина покачнется, прогнётся под сыном. Раньше: скандал и воспитание, потому что сопляк перешел какую-то черту.       Теперь он мягкий, весь такой любящий, как дворовая псина, век не видавшая ласки и наконец нашедшая хозяина. Бесило. Ласка, нежность, его слова как он любит и дорожит сыном. Его постоянные одобрения, чего бы Влад ни предложил, вечная ревность, потому что он в себе не уверен и как раз эта самая неуверенность в себе бесила особенно сильно. Седина? Траур. У него зрение немного упало? Траур. Один раз у него не встал? Траур. Он не думал, что после всех травм, падение зрения в его возрасте — это норма. Что после той вылазки на полигон, когда они еле до машины доползли, трое суток без сна и отдыха, отсутствие эрекции — это нормально. Не слышал сына, что говорил ему, что седина на его голове это красиво и сексуально. Мужчина начал погружаться в свои комплексы и это было так не к лицу настоящему Николаю, каким его всегда знал Влад.       Он скучал по старому Николаю. Его хотелось вернуть. Молодого отца. Сильного, здорового, который плюет на чужое мнение и чувствует себя властителем мира. Властный, жестокий и холодный человек, который, кажется, не умел любить никого и ничего кроме своей работы. Не хотелось мириться с изменениями. С тем фактом, что он стал их причиной. Ровно с того самого момента как Николай позволил себе открыто любить.       Влад бы все отдал, чтобы вернуть отца. Именно того, который только-только ушел на пенсию, когда ему стукнуло сорок пять. Того Николая, который ненавидел его, бил, запугивал и в то же время любил. Своей любовью, но все же любил, пытаясь отгородить сына от необдуманных действий. Но все, что сейчас Влад имел — это поломанный где-то мужчина, готовый ради своего сына на все. Влюбленный в него и не знающий, что со своей любовью делать.       Как полюбить вновь? Как разлюбить окончательно? Что из этого вообще стоит выбрать? Чего от него ожидает Николай, уже как месяц принимая выбор Влада пожить в одиночестве.       Месяц тишины. Так, пара сообщений: «как дела? Нормально». Он сидел дома и пытался понять, что происходит. Что ему делать, потому что его решение будет окончательным. Все зависело от него, и это убивало. Вся эта власть, что была в его руках. Над отцом, над их взаимоотношениями. Ведь если он позовет мужчину обратно, тот придет. Если Влад скажет исчезнуть, тот исчезнет.       Станет ли от этого легче Владу?       Нет.       Потому что он все еще любит.       Своей странной любовью, которую не может дать и которая отталкивает любовь мужчины.       Влад не сможет принять Николая обратно, если тот продолжит его любить. Влад не сможет его отпустить.       Николай ведь никогда больше не будет Владу отцом, если сам Влад не сделает со своим отношением к мужчине хоть что-нибудь. Они вообще больше никогда не смогут быть в нормальных отношениях: отец-сын. Не после всего пережитого. Только если стереть память. Как можно будет спокойно находиться рядом с отцом и помнить, как ты отсасывал ему, как шептал ему на ухо глупые слова о том, как сильно его любишь? Как видеть в нем только отца после того, как сам Влад слушал на ухо его стоны и подставлялся под его ладони? Как избавиться от этого шрама в их отношениях? Как память себе стереть и, главное, избавиться от остатка этих больных чувств, что скреблись внутри и покоя не давали?       И как было бы хорошо, если бы они вновь смогли разгореться. Ведь это проще. Не придется мириться с прошлым, не надо будет страдать от того, что отпустил человека, которого отпускать никогда не хотел. Что отца, за которым гнался всю свою жизнь — больше нет и никогда не будет. Они вновь будут любить друг друга, тискаться по углам как подростки, работать вместе, готовить вместе, душ принимать. И как разжечь этот потухший огонь? Что для этого делать? Принимать Николая обратно? Влад не может — ему неприятна любовь Николая. А сам он не знает, что делать.       И не хочет, по правде говоря.       Владу было страшно вырываться из привычного и терять некогда дорогое сердцу, он ведь так за это сражался, так к этому рвался и хранил. А теперь что? Чах над остывшими чувствами и пытался их ни то разогреть, ни то оставить остывать.       Но и вариться в привычном супе он больше не мог. Это съедало его живьем и начинало постепенно переваривать.       Порой хотелось кричать, но Влад молчал, лишь мечтая о крике.       Что или кто помог бы вырваться из привычного и зажечь парню свет, к которому он шел бы и не сворачивал? Кто смог бы стать ему костылями? Влад мог бы назвать только одного человека другом: Лазаря. Но этот человек никогда не называл другом Влада. И что это за дружба, когда общаешься с человеком только по переписке? Может, стоило бы навестить Лазаря? Съездить к нему, развеять скуку, напомнить о себе. Где он там живет? Где-то под Иркутском? Не так далеко в масштабе планеты. Одна страна все-таки, только билет купи. А благодаря Виталию денег у Влада предостаточно. Так еще и за два года процент кое-какой набежал, так как по просьбе отца он положил их в банк. Так в чем проблема отвлечься там? Может, Влад сможет рассказать ему о том, что происходит? Лазарь казался человеком, который повидал в жизни многое, вряд ли его испугает то, что Влад спал с собственным отцом.       Но стоило сообщить мужчине, что Влад хочет встретиться, как Лазарь сразу огорчил парня сообщением, что он скоро уезжает и когда вернется неизвестно.       «Написал нарочно, чтобы меня не видеть, да? Я тебя знаю»       «Нет, я правда уезжаю. И далеко не в Москву, так бы дал знать»       «А куда?»       «Туда, где я родился»       «А это где? Может, я могу с тобой? Скрашу твои серые будни своей улыбкой!»       «=)»       «Тебя очень не хватает сейчас, Лазарь»       «Прости, малыш. Я правда не могу. Времени в обрез»       Владу хотелось разбить телефон о ближайшую стену.       У него не было никого. Абсолютно. Ни друзей, ни опоры в виде человека рядом. Он месяц жил затворником в попытках прийти хоть к чему-нибудь, но пришел лишь к тому, что пустота, что окружала его, стала еще ощутимее.       — Зачем ты только полез ко мне в деревне, пап… — выдохнул сокрушенно Влад и уронил взгляд на шлем, с которым он ездил на работу, что лежал на полу возле рюкзака.       На Кавказе было легко, несмотря на трудности. Там было легко сбегать от себя и своей жизни. Там не было места глупым переживаниям и дому. Есть цель победить и выжить. Прошлое в прошлом, переживания о доме пустые, любовь холодна и далека. Жизнь здесь и сейчас. Ее ценность чувствуешь только тогда, когда можешь ее потерять. Весь ее вкус, сладкий, пьянящий, ощущаешь вперемешку со вкусом металла. И это было хорошо.       И Кавказ его излечил. Казалось.       После него было легко, несмотря на пережитое. Прошлое осталось в прошлом, ведь оно такое глупое по сравнению с тем, что он пережил. Такое… ничтожное. Кавказ излечил и покалечил, но излечил сильнее. Вынул из Влада главное — любовь к отцу. Такую сжигающую, что почти губительную.       А что, если сейчас повторить поездку? Что будет, если Влад уедет куда-нибудь без сильной любви? Что будет, если он уедет туда с осколком льда внутри? Поможет ли ему риск избавиться от стекла в горле? Сможет ли адреналин выбить из головы глупые размышления и фальшивые ценности? Сможет ли Влад дальше любить вкус отца после крови во рту и сможет ли желать коснуться его, после того как сотрет себе все руки от тяжелой работы?       Влад смотрел на шлем и понимал, что в этой мысли был проблеск надежды.       Она не была тяжелой или страшной. Она просто… была. Как мысль о том, что ему нужно поесть, чтобы не испытывать голод.       Уехать туда, где горячо, чтобы излечиться. Убить одно другим. Вновь испить того лекарства, что уже когда-то помогло. И помогло тогда, когда было хуже.       Он ведь подготовлен. И навыками, и морально, и физически. Глеб и отец готовили его все эти годы, у Влада уже есть опыт боевых действий, что ему еще одна вылазка? Он будет лучше остальных с такой подготовкой. Да, не краповый берет, не до него, но благодаря отцу парень многим фору даст. У него есть опыт минно-взрывных работ, оказания первой помощи, работы в здании, лесу и прочих условиях, штурмового альпинизма и еще много другого. Он чертов кладезь знаний. В стрессовых ситуациях не теряет голову, навыки отточены до автоматизма, есть опыт работы с разным вооружением. Что ему еще одна эта вылазка? Так, отпуск, который сможет прочистить мозги и переключить внимание. Отдых от всего происходящего. И Владу, пока он смотрел на шлем и вспоминал Кавказ, казалось, что война легче, чем все, что происходило вокруг.       И она уже помогла ему один раз. Чертова война дала ему шанс на нормальную жизнь. Без больных чувств к отцу. Дала ему возможность глотнуть воздуха, не испорченного ядом. И на что Влад его променял?       Так, может, война даст ему еще один шанс? Последний…       Влад коснулся плеча, где остался небольшой шрам после ранения, и тяжело вздохнул, вспоминая тот день в горах. Смотрел на шлем и вспоминал свое обучение с отцом рядом. Как он рассказывал, показывал, исправлял и хвалил. Хвалил с такой гордостью в глазах, что сердце парня пело. Ведь у парня получалось. Получалось так быстро, что вместе с гордостью на дне отцовского взгляда плескалась тревога. И теперь Влад готов был ее обосновать, потому что он готов дать им еще один шанс на нормальную жизнь. Николай ведь обязан понять сына, занять его позицию, выбрать его сторону.       Да, опасно, да, он может сказать, что глупо убегать от простой проблемы, что решается психологами или психиатрами, к войне, которая может не только лишить его проблемы, но также и жизни, но Влад видел надежду только в ней. Тот самый свет в конце тоннеля. Зовущий, влекущий. Единственный выход. Для обоих.       Влад сомневался, что у Николая хватит сил отпустить парня, будучи рядом с ним. Но прогонять его не поднималась рука.       Отца порой просто не хотелось знать. Чтоб его вообще никогда не было в жизни. Это всяко лучше всего вот этого вот. Был бы он сейчас простым парнем. С девушкой, с образованием, счастливый и полноценный. Но теперь он получеловек, потому что вторая его часть, которая должна была победить когда-то, мертва, позволяя жить другой — изувеченной и без какого-либо жизненного опыта, чтобы вытащить парня из ямы, в которую он угодил.       Влад умел только любить отца, заниматься преподавательством и воевать. И всегда воротя нос от службы, теперь он тянулся к ней, прекрасно понимая Виталия, что видел жизнь только в погоне за смертью, когда ничего другого не получается. И его жетоны на груди, нагретые теплом парня, лишь сильнее погружали Влада в состояние, близкое к отчаянию, в момент которого не важно больше ничего.       Даже то, что он может погибнуть там, куда хочет отправиться.       Потому что, что такое смерть? Ничего. Нет больше ни прошлого, ни будущего, ни настоящего. Нет проблем, нет мучений. Больше нет переживаний, нет тебя и мыслей. Так есть ли смысл ее бояться? Да, перестаешь существовать, но разве есть смысл бояться этого? Ведь даже страх прекращения существования станет не важен. Что ты не родился, что умер, ничего не меняется. Обман разума, данного эволюцией.       Будет даже не важно то, что о его смерти узнает отец. И, возможно, будет винить себя в смерти сына. Влада больше не будет на этом свете. Ему будет не до переживаний отца.       Эгоистично? Возможно.       Потому что возможно, что Влад выживет. Излечится и вернется. И, возможно, излечится отец, поняв что так больше продолжаться не может. Владу плохо и он принял радикальный шаг спасти их всех.       Столько вариантов решения проблемы! Психологи, психиатры, обрыв общения, разговор с отцом. Но Влад смотрел на шлем и мечтал забыться там, где с автоматом далекие проблемы перестают существовать. Потому что уже помогло.       Помогло.       Пока Николай не полез за поцелуем.       Хотелось винить его. Но Влад ответил «да» на вопрос. Влад разбил скорлупу, которой оброс, и вновь позволил себе чувствовать. И больше он не позволит этому случиться.       Взяв шлем в руки, Влад понял, что он хочет окончательно разлюбить. Он больше не хочет любить. Не хочет причинять ему и себе боль дальнейшими отношениями. Прекратить все сейчас, когда он начал остывать — это логично. И Влад хотел все прекратить без мужчины рядом, потому что шанс того, что он сдаст назад, когда тот будет рядом — почти стопроцентный. Потому что Владу страшно отпускать прошлое. Страшно смотреть в любимые родные глаза и видеть там страх. Особенно, когда он назовет способ, который избрал для лечения.       Влад действительно любит его. Остывшей любовью, откликающейся сплошным тихим эхом. От него звенело в ушах и кружило голову. Давило в груди и горле.       Владу не было страшно вновь идти воевать. Ему было страшно терять отца и от того, что он так решительно настроен на то, чтобы разлюбить раз и навсегда.       И, отложив шлем на место, Влад дал себе месяц на то, чтобы подготовиться к отъезду и еще раз решить для себя, чего именно он хочет, потому что спонтанное решение уехать воевать до добра никого не доведет.       И пока он закупался необходимым, проводя часы в магазинах и в разговорах с бывалыми об обстановке, он понимал, что его действительно тянет туда. Как тянуло все эти годы, пока он ездил по полигонам и обучал других людей. Пока отвечал отцу сухое «нормально» на его очередной заботливый вопрос «как ты там», Влад понимал, что так больше не может продолжаться. Это обязано прекратиться. Его внутренние страдания и дискомфорт. И все обязательно прекратится в скором будущем.       И Влад шел к своей цели, слепо игнорируя любые переживания вокруг. Не думал ни о чем и ни о ком, чтобы вдруг не передумать. Чтобы ничего не чувствовать. Собирался и понимал, что он совершает правильный поступок. Он сильный. Хотя бы потому, что находит в себе силы разорвать порочный круг их отношений. И не абы как, а с помощью того, что уже когда-то помогло.       Первый человек, которому он решил написать перед тем, как выйти из дома и сесть в машину, была мать.       Мама, которая за годы тишины со стороны сына, не забывала его. Звонила, наивно надеясь, что сын ответит. Поздравляла с праздниками, днями рождения и всегда отправляла ему денег в подарок. Влад все еще не понимал причину своей ненависти по отношению к женщине, словно это она виновата в том, что все вышло так. Будто она стояла между ним и отцом. Словно где-то в глубине себя Влад ревновал отца к ней, ведь она его бывшая жена.       Но сидя на кухне ранним утром, попивая крепкий кофе, Влад понимал, что все позади. Что это все-таки мама. Та самая, которая кое-как, но была рядом. Которая не отвернулась от сына, когда он был с Димой, которая пыталась защитить его от отца, которая любила и продолжала любить несмотря ни на что. Ведь он сын и всегда будет сыном для нее. Любимым и дорогим ребенком. И Влад был уверен, что он заранее прощен за свое поведение, но все равно написал слова извинения.       «привет, мам. прости, что не отвечал на звонки. да и вообще не отвечал. я плохой ребенок. не знаю, что на меня нашло, но теперь я понимаю, что мне жаль. мне стыдно за свое поведение. Прости, пожалуйста. я люблю тебя. И надеюсь, что мы еще увидимся. я клянусь, что дам о себе знать. ты, главное, не переживай за меня, все у меня хорошо. просто дай мне еще немного времени остепениться, хорошо? Люблю тебя. Твой дурак Владик»       Нажав отправить, Влад нервно выдохнул, действительно надеясь, что они еще увидятся. И что, возможно, стоит увидеться до того, как он уедет, но понимал, что, если он расскажет о своих планах матери, его точно не поймут. И после того, что случилось на Кавказе, его не отпустят. А уходить с истериками он не хочет. Мать не заслужила такого прощания с сыном. Лучше пусть у нее будет надежда, что будущее, светлое будущее, скоро наступит.       Помыв кружку, написав письмо отцу и окинув квартиру последним взглядом, Влад закинул на плечи тяжелый, большой рюкзак и с комом в груди вышел из квартиры. Написал отцу короткое «возвращайся», выкинул сим-карту в мусорный бак, вставил новую и сел в машину под нудную и волнительную долбежку сердца.       Собираться в поездку было легко. Думать о ней было легко. Но ехать в машине туда, откуда ты можешь не вернуться — это уже волнительно. Так волнительно, что мозг то и дело подкидывал в голову мысли: а может это того не стоит? Может, не надо? Вернись к отцу и будь любим. Позволь ему позаботиться о себе, ты заслужил эту любовь, ты так ее хотел. И Влад гнал эти мысли, вжимая на автострадах педаль в пол, чтобы скорее добраться до точки невозврата. Чтобы дороги обратно уже не было.       Отец поймет. Он ведь говорил, что отпустит и не будет держать. Он ведь гордится сыном. Он говорил, что Влад готов, что он молодец.       Поэтому Влад ехал, проезжая город за городом, а на остановке на ночь выпил отцовского снотворного, чтобы не убивать себя мыслями. Чтоб не найти в мыслях ту крупицу, за которую сможет ухватиться и уехать назад. А чем ближе была конечная цель, тем сильнее было желание найти хоть что-то, за что можно было бы зацепиться. Хоть что-то хорошее помимо того, что он безвозвратно терял.       Но когда проехал Ростов-на-Дону и встретился с человеком, что сопроводит его дальше, избавился от всех сомнений и страхов. Взглянул в зеленые глаза человека рядом и понял, что вот и все.       Будто не было тех двух лет счастья. Будто не было отца и отношений с ним.       И сразу захотелось дышать.       Николай прочитал сообщение только днем. После двухдневного интенсива сон — это все, о чем он мог мечтать. Но, как только он прочитал от Влада: «Возвращайся», все, о чем мужчина мог мечтать — это поскорее оказаться дома, чтобы вновь увидеть его. Любимого мальчика, по которому скучал так сильно, что не было мочи больше терпеть. И даже если Влад решит со всем покончить, не позволит дотронуться до себя, Николаю хватит одного его голоса и взгляда на него, чтобы наконец-то успокоиться. Потому что от его «нормально» каждый раз все внутри крутило так сильно, что хотелось сдаться и вернуться домой, чтобы убедиться, что сын действительно в порядке и ни в чем не нуждается. Особенно в отце.       Николай не хотел думать о том, что происходит между ними. Он понимал глубоко внутри себя причину поведения Влада, но не хотел даже в мыслях озвучивать ее. Жил ощущениями и позволял сыну самому решать, что ему нужно от отца и от жизни. И даже если он решит при встрече сказать отцу, что с него хватит, Николаю придется смириться с этим и покорно кивнуть.       Потому что это будет пусть болезненным, но верным решением. Николай помнил о данной себе клятве защищать сына ценой собственной жизни. А тот страдал. Мужчина чувствовал это даже на расстоянии. Сердцем, что тянулось к ребенку, каждой клеткой крови, которая кипела в волнении за сына и не хотела его терять.       Он покинул квартиру Глеба, где жил, сразу как собрал вещи. Сел в машину и рванул домой. К сыну, который, возможно, хотел поговорить с отцом, обсудить с ним происходящее, поделиться своими решениями. Или хотел обнять отца при встрече, поцеловать и выразить готовность продолжать упоительные и больные отношения.       Николай мечтал о таком исходе.       Он мечтал об объятиях. О тепле парня, о его губах и словах: «я люблю тебя». Николай готов был отдать все, что имеет, чтобы его мальчик все еще был его мальчиком. Любящим без остатка, преданным и веселым. Николай готов был отдать свою жизнь ради того, чтобы Влад всегда был счастлив. Чтобы тот наконец-то понял, что с ним происходит и принял решение, которое позволит ему справиться с усталостью.       Николай не знал, как поступит, когда увидит сына, но понимал одно — нужно будет держать руки при себе. Хотя спустя два месяца молчания это казалось невозможным.       Первым в квартиру влетел Рюрик, следом зашел Николай, старающийся собранным дыханием угомонить долбящее и любящее сердце в груди.       В квартире было тихо. Дверь в комнату сына открыта. Что удивило, так это то, что входная дверь была закрыта на два замка, хотя Влад всегда ругал отца, что тот при отъезде закрывает ее именно на два замка. Но как удивило, так и почему-то позабавило. Может, перестраховался.       — Влад? — окликнул Николай, ставя сумку у входа и осматривая коридор. Обуви нет, одежды тоже, может, ушел куда-то. Все-таки написал парень с утра, в то время, когда обычно спит. А если он встал так рано, значит, какие-то дела. Возможно, Николай просто пришел рано.       Будет вечер, они и встретятся.       Успокоив себя мыслями, Николай разделся и прошел в спальню, сразу с тоской замечая, что отсутствие Влада в ней свелось к нулю. Тумба с его стороны пустая, в комнате пахло чистым постельным бельем, кресло в углу, вечно заваленное вещами сына, так же пустело. Всегда валяющаяся пара носков возле кровати пропала. Влад называл их Митей и Валерой, а Николай вечно ворчал, чтобы тот перестал страдать ерундой и убрал их.       Убрал. И мужчине захотелось их вернуть. И парня вернуть в эту комнату, которая теперь выглядела абсолютно пустой и чужой. Заполнить пустоту на кровати сыном, который так отлично на ней смотрелся и так сладко на ней спал.       Николай переоделся в домашнюю одежду, не забывая натянуть поверх торса футболку от греха подальше, и пошел на кухню, чтобы найти хоть что-нибудь съестное. По пути устелил обратно место псу в коридоре возле спальни, заглянул в комнату сына, чтобы узнать, как он вообще живет тут один, и с уколом страха заметил, что и в комнате сына его присутствия было по минимуму.       Комната выглядела почти так же как тогда, когда тот вернулся в нее спустя два года.       Чисто. Слишком чисто.       Кровать не заправлена, застелена покрывалом, стол убран, стул задвинут, никакой одежды, никаких лежащих где-то книг или других вещей.       Сердце неприятно ухнуло в груди, но Николай будто по привычке успокоил себя тем, что сын просто стал чистюлей, пока пытался понять, что делать с отцом.       Вышел из комнаты и пошел на кухню, сразу подмечая сложенный вдвое лист, что лежал под перечницей.       Сердце повторно ухнуло в груди и Николай сел за стол, нерешительно касаясь пальцами края листа.       Не нравилось ему это все. Настолько не нравилось, что хотелось проигнорировать чертов лист. Вернуться к Глебу и сделать вид, что не было никакого сообщения. Так не по-взрослому, но отчего-то так правильно. Но Николай был сильнее своих страхов, особенно необоснованных, поэтому вытащил лист, в который был вложен еще один, из-под сосуда и раскрыл, узнавая почерк сына.       «Привет, пап. Прости, что узнаешь все через письмо, а иначе бы мне духа не хватило поговорить с тобой обо всем. Я не смог бы отказаться от нас, если бы ты был рядом, если бы я сообщение тебе написал или голос твой услышал. Я трус. И, возможно, эгоист. Так что я буду говорить через письмо. И я очень надеюсь, что ты меня поймешь и отпустишь.       Я просто уголь, тлеющий и не знающий, где найти для себя еще огня.       Я уехал. Куда — не скажу. Когда — не скажу. И прошу меня не искать, уважь меня и мое решение. Не следи за мной и не ищи меня, отпусти.       Я не могу все прекратить. И я не могу ничего возобновить. Меня это мучает. Почти убивает. Я люблю тебя, но такой странной любовью, что самому больно. Будто не люблю вовсе, но и отпустить не могу. Мне неприятна твоя любовь и ты мне неприятен. Все, что в тебе есть. Начиная от любви и заканчивая твоим поведением. Я устал от нас. Будто что-то перегорело внутри, но продолжает сохранять тепло. Я не знаю, как и почему. Я просто устал.       Честно, я клянусь, что ничего не понимаю, но пытался понять. Я отчаянно пытался найти хоть один ответ на вопрос, но все что находил, это понимание, что так все продолжаться больше не может. Ты был прав когда-то, что все заранее предрешено. И кончиться все может только тем, что кто-то уйдет без возможности быть пойманным и возвращенным обратно. И, понимаешь, проблема еще в том, что я тебя не могу отпустить. Я не могу согласиться с тобой, если бы ты предложил уйти, я бы не смог сам тебя прогнать. Не знаю, что со мной не так. Ты мне так важен, будто навечно выжег себя у меня в груди. Но в итоге я больше не могу любить тебя так, как прежде.       Я болен прошлым и живу прошлым. И чем больше я о нем думаю, тем больше боли оно приносит. То светлое и неправильное прошлое, которого не должно было быть. Я бы мог обвинить тебя или себя, но в том, что произошло, виноваты мы оба. Ты не прав в том, что бил меня и хотел изнасиловать, а я в том, что позволил себе любить и позволил тебе поцеловать себя в деревне. И что «да» сказал на твой вопрос.       Ты был прав тогда, когда решил быть мне отцом, а не кем-то еще. Тогда на кухне, помнишь? Когда я с ножом в руках сидел. Это было правильным поступком. Спасибо тебе за него. Ты спас нас обоих. Пусть и на время. Жаль, что после всего, что мы пережили, мы больше не сможет снова быть отцом и сыном. Как когда-то. Помнишь времена, когда ты возил нас на дачу, когда мне про птиц рассказывал и плавать учил? Я скучаю по ним. Ты бы знал как сильно я скучаю по отцу. И я надеюсь, что когда-нибудь вновь смогу посмотреть на тебя как на отца, а ты на меня, как на сына. Плевать сколько для этого понадобится времени.       Ты и Глеб хорошо меня обучили. Ты говорил, что я отличный боец. Еще бы, меня обучал сам майор антитеррора! А Глеб превосходный инструктор с крутой базой за плечами. Спасибо вам обоим. Я не пропаду. А ты вспомни, пожалуйста, как говорил, что отпустишь, если я решу уехать обратно. Вспомни и отпусти.       На войне все легко. А эта жизнь… она мне непонятна. Я устал что-то понимать и решать. Не хочу ничего решать. Особенно когда ты рядом, потому что я слаб пока ты рядом.       Я люблю тебя. Видит Бог как сильно я тебя люблю, пап. Пусть и странной любовью. Но сейчас, пока я пишу, она будто разгорается вновь. И мне плохо от нее. От ее силы, от ее неправильности и от того, что я сейчас могу выкинуть это письмо и позвать тебя для того, чтобы продолжить давиться нашими отношениями. Но ведь лучше уже не будет? Никогда. Даже если я позволю себе любить тебя как раньше, где гарантия, что я вновь не устану? И дальше только хуже.       Ты мне нужен — это правда. У меня нет никого кроме тебя. И от этого мне тоже плохо. Я пытался завести друзей, но не получилось. Неинтересно, страшно. Ты, мужчины твоего возраста, да. Все еще. Но я больше не хочу никого любить. Я перегорел для кого-либо еще.       Я хочу быть как все, но у меня не получается. Что-то где-то сломалось и это, кажется, больше не починить.       Будем надеяться, что служба меня излечит. И что ради меня ты тоже сможешь стать мне вновь отцом.       Пожалуйста, пап. Ты мне будешь нужен.       И еще раз прошу — не ищи меня. Никоими способами. Ты меня не найдешь, я об этом позабочусь. А если я узнаю, что ищешь, пущу весть о том, что погиб или пропал без вести.       Не вини себя в том, что это произошло. Мы оба виноваты. Но в том, что я уехал, ты не виноват — это моя слабость и неспособность по-мужски решать проблемы.       Мы испорчены, сгнили изнутри и нет нам прощения за все то, что мы совершили. Нигде, даже в собственных глазах. Но я все еще люблю тебя и ты, я уверен, любишь меня.       Спасибо тебе за все, пап. Эти два года были лучшими в моей жизни. Я не имею права, но я рад, что у нас пусть и на время, но получилось быть вместе. Инцест, это конечно, плохо, но это, черт возьми, мощно. И, кажется, такую сильную любовь не переплюнет больше никакая другая. Она стирает все. Все рамки и грани. Портит рассудок, и забирает самоконтроль. Как паразит.       Жаль, что мы прощаемся так. Прости. Это моя вина.       Но мы еще обязательно увидимся, я позабочусь об этом. А пока давай постараемся отпустить эту ситуацию и решить все наши проблемы?       Поставь там за меня свечку, хах.       Шучу.       Позаботься о маме. Займись, пожалуйста, своей жизнью. Ты заслуживаешь счастья и далеко не со мной. Найди себе женщину и люби ее так, как любил меня.       Пока, пап. Я люблю тебя.       Твой зайчонок»       Николай молчал, глядя на написанные буквы и не видя слов. Перечитывал последние предложения раз за разом и чувствовал, как ломается внутри по уже образовавшейся за эти годы трещине. Не знал как адекватно реагировать на слова сына. Хотелось сделать много чего, например, сбежать за сыном или умереть без него. Но сил после прочитанного стало вдруг так мало, что Николай смог лишь слизнуть слезинку, что пробежалась рядом с губой, теряясь в щетине, отдающей серебром.       Мужчина закрыл глаза, чувствуя себя так, словно попал под волну. И эта штормовая волна его утаскивала все глубже и глубже на дно, не давая возможности вдохнуть и всплыть. В ушах только шум, во рту лишь соль.       А вокруг тишина. Звенящая.       Наверное, именно такую тишину слышат мертвые.       Звон от упавших жетонов погибшего когда-то товарища разбил тишину. Они отскочили от плиточного пола и залетели под холодильник. А следом кухню наполнил горький плач.