Отклонения

      Николай помнил тот день, когда приехал в роддом, чтобы забрать из него Лену с сыном. У них тогда не было машины, пришлось просить Игоря, давнего друга, чтобы подсобил своей белой Волгой. Николай помнил тот момент, когда жена вышла из здания, держа в руках сверток с новорожденным. Помнит негу в груди, какое-то необъятное счастье во всем теле и широкую улыбку на своих губах. Розовое чудо в пеленках, спящее с приоткрытым ртом, ни на кого еще не похожее, но уже родное. Настолько родное, что именно в тот день, когда Николай только увидел его, он готов был убивать каждого, кто посягнет на безопасность и жизнь его нового сына.       Домой он вез его на руках, не переставая улыбаться. Лена хотела назвать сына Вовой, но Николай настоял на Владе и был рад, что в руках он держал именно Влада, а не Вовчика. Своего Славку.       Тогда ему было три дня от роду. Влад ехал в машине, спал на руках отца и еще ни разу не видел его в лицо, а Николай смотрел и наблюдал, тая от нежности и горя в готовности защищать его и всю свою семью любой ценой.       Через неделю уехал на сборы, так как вызвался добровольцем на очередную поездку за границу.       А еще через три года вовсе потерял интерес к семье и к своим детям, ловя вкус жизни на чужих губах и в чужом дыхании.       Николай впервые увидел своего сына, когда ему было всего три дня, и последний раз, когда он мог его видеть — это два месяца назад, когда Владу было двадцать четыре года. И то утро, наполненное страхом, тоской и надеждами на все светлое, могло оказаться последним днем, когда он вообще видел сына живым.       Эта мысль ломала все устои мужчины. Всю его выдержку и самоконтроль.       Николай выл в стол, прижимая ладони к больному сердцу. Выл на пару с лайкой, что подбежала к хозяину, и не мог остановиться.       В том, что Влад ушел, и не абы куда, только его вина. Во всем его вина. И рвущая на куски боль, забирающая весь рассудок и силы, оставляла после себя только пустоту и желание уйти из этой жизни, очистив ее от черного пятна чумы, которым он себя считал. Желание заткнуть наконец-то глупо стучащее сердце пулей, как он когда-то хотел, было таким сильным, что хотелось встать и забрать пистолет в ту же секунду, как Рюрик ткнулся носом под руку мужчины, привлекая к себе внимание и отвлекая от раздирающей душу боли.       Влад уехал. Опять. На войну, потому что посчитал, что это верный шаг.       Да, Николай его обучал и Глеб тоже. Они обучали его хорошо. Но теперь Николай даже не знал, он больше рад тому, что они вырастили из него отменного бойца, который не пропадет, или ненавидел и себя и Глеба, потому что дали ему уверенности в том, что он готов ехать еще куда-то.       Война такая непредсказуемая вещь. Ты можешь быть бесконечно готов к любой ситуации, иметь лучшую экипировку и реакцию. Холодный ум, бесстрашие и отменную выносливость, но можешь умереть из-за такой глупости, которую мозг, подготовленный к боям, даже не посчитает нужным обработать.       Николай помнил на своем опыте людей, которые падали как подкошенные из-за снайперской пули. Николай помнил людей, что хоронили сами себя в зданиях, которые через миг складывались из-за артобстрела или из-за заложенной в опорах взрывчатке. Помнит шальные осколки и отрикошеченные пули, попадающие не в твою броню, а в самые незащищенные участки тела. Столько моментов, которые невозможно заранее предугадать или к которым ты все равно не будешь готов. И к чему не будет готов Влад? К очередной пуле, которая на сей раз отберет его жизнь, потому что рядом не будет опытного медика, что успеет сообразить, что к чему, чтобы остановить кровотечение? К снаряду, который прилетит будто из ниоткуда и оторвёт от его мальчика кусок, оставив после себя лунку с пыльным пятном крови? К чему Влад может быть не готов? Какая случайность может забрать его зайчонка? Какая гнида посмеет смотреть на него через прицел и пускать по нему очередь? Какая мразь может посметь вводить координаты для обстрела там, где будет Влад?       Первое, что сделал Николай, когда сил на слезы больше не было, это пошел собираться, прекрасно зная куда бы мог уехать его сын. Надо было быть идиотом, чтобы не знать. В конце концов, он отец. И он чувствовал то место, где был его мальчик. И это место пульсировало смертью и опасностью.       И Николай собирался, неаккуратно забрасывая в свой рюкзак вещь за вещью, плюя на то, что у него нет всего, зато есть самое важное: он, его навыки и комплект брони. А там, если повезет, закупится необходимым или как настоящий воин будет ходить в трофейном шмотье. Главное чтобы кровь отмылась. Он не побрезгует. Ничем не побрезгует, главное к Владу. Рядом с ним, всегда с ним, любить, оберегать, защищать.       Шлем выпал из рук, когда Николай вспомнил наивную просьбы сына уважать его мнение и не искать его.       Такая простая просьба и желание быть нетронутым, с правом на свою жизнь и поступки.       Но что отцу было делать с этим? Как надо вести себя, когда твой ребенок черт знает где и может в любой момент погибнуть из-за того, что ты все испортил?       Как Николай себя должен повести если он отец? Ехать к ребенку или принять его выбор наладить свою жизнь через борьбу с самим собой? Там, где проблемы перестают быть проблемами. Ведь Николай его понимал. Он знал. Переживал. Прятался на службе от семьи и проблем внутри нее.       О, как он понимал, что нет ничего легче службы, когда за линией фронта сплошные проблемы, от которых невозможно сбежать.       Николай сполз спиной по стене и от бессилия закрыл глаза. Но он ведь не только отец, но еще и любящий человек, что терял часть себя вместе с уходом сына. Как ему вести себя, если он любит? Так сильно, что мир по швам трещал. Что делать, если нет жизни вдали от сына? Да и желания жить.       — Славка… — выдохнул он, открывая воспаленные глаза, — что же мы наделали…       Как его отпустить? Как заставить себя жить дальше без своего мальчика под боком? Да, Николай обещал отпустить, если Влад решит уйти, но говорить всегда легче, чем делать. Николай надеялся, что этого никогда не произойдет, что парню будет достаточно того, что он получает на курсах. И ему было достаточно. Но было недостаточно понимания в жизни и недостаточно отца рядом. Того самого, с которым можно было бы поговорить и поделиться переживаниями.       Николай виноват в том, что выжил в Чечне и пережил службу в «Альфе». Влад не оттолкнул бы от себя мать, не влюбился бы в своего отца, что поломал ему всю жизнь, и точно бы не пошел по его стопам. Если бы только Николай слушал свою жену и детей, что говорили один за другим, что они скучают и ждут папу обратно. Если бы он только бросил службу, вернулся к семье, стал отцом… все было бы иначе.       Если бы они оба были умнее. Если бы сразу убедили себя окончательно в том, какой исход будет, если они не остановятся. Ведь каждый знал, держал эту идею в своей голове, успешно ее игнорировал и мечтал о «жили долго и счастливо». Если бы они были умнее, Влад не пошел бы искать повторного забвения среди пороха и смерти, а Николай бы не сидел на полу возле рюкзака и не глотал бы громкие всхлипы, скрывая заплаканное лицо в ладонях.       Виноват только он. И вина была такой сильной, что мужчина не мог ее выносить. Ее хотелось вырвать из груди и выскрести из-под кожи. Она носилась по венам как армия агрессивных красных муравьев, жгла, выводила из себя, доводила до безумия и медленно убивала. Она была такой сильной, что свербило в голове от полчища гнусных мыслей, которые хотелось воплотить в жизнь одну за другой. И главная мысль — это смерть. Как наказание за все то, что он натворил в жизни. И главное за то, что погубил сына.       Бессилие убивало.       Николай не знал как поступить, но все больше склонялся к тому, что сына стоит отпустить. Ведь он просил. Ведь он покинул нормальную жизнь ради того, чтобы вновь все стало хорошо. Ради них обоих и в первую очередь ради себя он пошел на этот поступок. Глупый, радикальный, но мужественный и ответственный.       Его мальчик окончательно вырос, беря все в свои руки, когда отец, единственный, кто ответственен за все происходящее, не делал ничего, кроме как стелился перед своим сыном, соглашаясь и потакая ему во всем. Только бы был счастлив и был рядом.       Жизнь как пепелище. И своим пеплом он занес жизнь Влада. Или перебросил свой пожар в его степь и сжег все там. Ведь Влад прав. Абсолютно во всем и от этого было так нестерпимо больно. Потому что все происходящее вышло за рамки слова «пиздец». И Николай, как ответственный, как старший, не знал, что с этим всем делать.       Мужчина был в ужасе. Он не знал как быть, что думать, как дышать, как не любить. Конец был очевиден заранее, но к нему невозможно было подготовиться. Невозможно заранее свернуть в другую сторону, чтобы исход был другим, когда ты несешься на всех парах. Тормозной путь длинный, где именно будет обрыв — непонятно. Николай пытался разглядеть, предвидеть, почувствовать, быть осторожнее, но с Владом это невозможно. Он непредсказуем.       И если бы только Николай ещё в начале знал как все обернется, что он сдастся, обязательно плюнул бы на всех и застрелился.       — Виталик, блять, нахуя ты только попросил это ебучее обещание, — шепнул в пустоту, вспомнив тот день, когда решил для себя четко и твердо уйти из жизни.       Ведь тогда все было бы легче. Для всех. Для Николая, который не смог бы причинить сыну больше вреда, для семьи, которая бы потеряла кормильца, но не была бы так раздроблена. И главное, было бы лучше для Влада, ведь тогда не было бы всего этого и он смог бы жить как обычный подросток. С потерей отца он бы справился. Николай в этом уверен. Его сын сильный. Очень. И Влад даже не может представить насколько он сильный и как им гордится Николай.       Его будто погрузили в песочные часы. И время вокруг него очень стремительно утекало. Важное и безвозвратное. В которое все, что он делал вместо того, чтобы что-то исправлять, это дышал. Николай сидел и продолжал сидеть, не зная что делать, говорить и думать. Казалось, что он просто мёртв внутри. Все это просто окончательно добило его. Ни смелости, ни уверенности в правоте, ни сил. Не осталось ничего.       Николай не может его потерять как потерял всех некогда дорогих людей. Не мог позволить сыну стать как он. Потерянной и опустевшей на войне душой, которая больше не знала никакой жизни, кроме той, что находилась на линии боевого соприкосновения. И не мог его остановить, потому что это выбор его сына. Серьезный и, как надеялся Николай, полностью взвешенный.       Хотелось уткнуться носом ему в плечо или шею, прижаться близко-близко, обнять и не отпускать. Это не его война, его фронт тут, рядом с отцом, и он сначала должен победить здесь. Не там. Но Влад уже уехал. И все, что мог сделать Николай, это пожелать ему воинской удачи.       Его мальчик вырос, но он почему-то отказывался это замечать.       В конце концов, Влад весь отца. Характером, радикальными решениями, попытками сбежать на службу, надеясь, что там будет легче и все плохое за маревом после боя незаметно пройдет.       Ведь уже помогло один раз. Влад вернулся собой, смотрел на Николая как на отца, а он…       Мужчина поднялся с пола, когда было темно. Забрал обессиленной рукой письмо со стола, аккуратно сложил его вдвое и убрал в свой ящик прикроватной тумбы. А следом рухнул на кровать и закрыл глаза, проваливаясь в беспокойный сон, в котором снился только сын.       Хотелось запить и запить крепко. Так, чтобы потерять себя, свою жизнь из-за пьяной случайности или из-за отказавшего сердца, но держало когда-то данное Владу обещание следить за собой и своим здоровьем. И Николай следил, продолжая держаться от сигарет и спирта в стороне. Только вот жить нормально без сына рядом не получалось. И ладно бы тот был где-то недалеко, так нет. Тот воевал. И прожженный службой Николай никак не мог успокоиться из-за этого.       Поел ли он? Тепло ли ему? Жив, здоров? Счастлив? Даже с днем рождения не мог его поздравить. А зайчонку уже двадцать пять.       Телефон парня, кажется, был отключен.       Мужчина не следил за Владом, как он того просил, хотя руки так и чесались написать людям, чтобы выяснили, как там его сын, ведь знал, что с его друзьями Влад не поймет, что за ним следят. Да и следить не будут. Так, простая весточка, что он в норме. Николаю бы хватило. Как подарок на Новый Год. Одна весть и он успокоится, начнет жить как прежде.       Но мужчину окружала домашняя тишина и одиночество с перерывами на работу. Без вестей, без попыток наладить свою жизнь, без попыток найти сына. Два звонка. Всего лишь два звонка… Но Николай держался, прошивая потолок пустым взглядом, и все, что делал, это существовал и раз за разом перечитывал письмо сына и просматривал с ним фотографии с курсов. Смотрел на веселого, довольного, пусть и уставшего, и такого родного, что все в груди выло стаей голодных волков.       Николай бы отдал все, что имеет, чтобы исправить жизнь своего сына. Но не мог ничего. Только ответить сухое «да» Глебу, который позвал его вместе праздновать Новый Год, когда праздновать хотелось только свою окончательную смерть. Но Николай пошел. Пошел потому что Влад бы не хотел, чтобы он пролеживал диван и мучил себя мыслями о своей вине. Ведь сын попросил заняться своей жизнью. Найти себе кого-нибудь.       Как глупо.       Будто Николай мог.       Мог видеть еще кого-то помимо Влада, с которым привык проводить новогодние праздники, знакомиться с кем-то и, упаси Боже, заводить новые отношения. Не мог он ничего из этого. И вечеринка в загородном доме Глеба была пыткой. Все это счастье на лицах других, незнакомых в большинстве случаев людей для Николая. Смех, разговоры, поздравления, мечты. Из-за них хотелось принести ружье и перестрелять всех. Особенно тогда, когда все собрались в гостиной перед телевизором, чтобы послушать обращение президента и под бой курантов, с шампанским в руке, загадать чертово желание.       Николай, никогда ничего не загадывающий, впервые в жизни пожелал, чтобы с его парнем все было хорошо. Пожелал получить от него хотя бы одну крохотную весточку. Хоть что-нибудь… но не получал ничего, пока остальные бесновались под музыку и пили. Пока остальные веселились, Николай стоял на балконе в одной футболке и смотрел на празднующий Новый Год дачный поселок. С петардами, фейерверками, выкриками. Он пестрил красками и раздражал своим счастьем.       — Ты не замерз? Я тебе тут горячительных принес.       — Я не пью, — буркнул Николай, даже не обернувшись к другу.       — Это какао, — усмехнулся позади него Глеб и протянул мужчине белую кружку с дымящимся напитком. — Даже пару маршмеллоу тебе туда кинул.       — Спасибо, — сухо сказал Николай и принял кружку, сразу согревая об нее замерзшие ладони. Хотелось домой, в свое заслуженное одиночество, сотканное из безграничной вины и нескончаемой боли. А. Еще тоска. Такая же бесконечная.       — С Новым Годом, наверное, — хмыкнул Глеб и протянул другу свой телефон с открытым диалоговым окном.       Николай без интереса глянул в телефон давнего товарища и быстро начал читать сообщение, мечтая только о доме.       «привет, Центр. Это Влад. С новым годом тебя! И батю там что ли поздравь»       Николай ощутил как кто-то коснулся его сердца холодным пальцем.       — Почему не сам, — опустошенно бросил Николай и закрыл глаза, слушая вместе с хлопками от петард как внутри него все ревет.       — Обрадовался бы, что парень твой жив и здоров! — недовольно буркнул Глеб, и убрал телефон обратно в карман. — Телефон, кстати, не пробивается че-то…       Слабая улыбка впервые тронула губы Николая. Да, конечно.       — Я рад… — шепнул одними губами и сразу поджал их, чтобы сглотнуть ком в горле. — Очень…       С того дня все как-то начало меняться.       Влад жив и помнит о нем. Пусть так небрежно, но он не забыл. И дышать сразу стало куда легче.       Чертовы желания на Новый Год работали. Это первое чудо на глазах мужчины и он его никогда не забудет.       Николай попытался взять себя в руки, позволяя сыну жить свою жизнь, пока он пытается жить свою. Жить ее правильно, без больной любви к парню. Жить как его отец и волноваться за него как отец, а не как любовник. И пусть это было сложно, он был обязан исправиться. И делал для этого все возможное, позволяя себе слабости только ночами. Тогда, когда больше не было мочи терпеть внутри себя всю скрытую и подавленную тоску. В такие времена он утыкался носом в подушку и просто лежал, стараясь ни то развести себя на слезы, ни то задохнуться. Но всегда по итогу просто засыпал, играя в свою любимую игру: придумай причину для того, чтобы «не». Чтобы не любить сына и не тосковать по нему. Чтобы не искать его и не ехать за ним.       Всегда помогало и вскоре это стало эталоном его самообмана.       Всего полгода с момента отбытия Влада, а Николай, кажется, научился обманывать себя на уровне мастера. И пока у него получалось это, он пытался смириться со своим состоянием. Сделать его постоянным. Основой своего нового существования.       Спокойно, без сына как отец. Отпустить пытался как отец, любить как отец, принять его решение как отец и посочувствовать ему как отец.       Через раз, с ошибками, но получалось.       Но ночами, когда тишина становилась невыносимой, а темнота слишком черной, он понимал, что это невозможно. Он не сможет его оставить в прошлом, любить как отец, отпустить парня и от этого было нестерпимо больно.       Потому что, когда Влад вернется вновь собой… здоровым, сияющим как в прошлый раз… Николаю будет лучше не видеть сына.       Мужчина болен до костного мозга. Все в нем тянулось к Владу, все в нем хотело Влада. И отец, настоящий, но спящий внутри него, заснул, кажется, навечно.       Нет, он любил его как отец. Переживал за него как отец, вспоминал о том, что он отец, но все было иначе. Испорчено, исковеркано и все ходило под гнетом любви. Каждая его отцовская мысль или порыв слышали над собой свист хлыста с именем «инцест».       Влад был прав, это мощно. Так мощно, что другая любовь теряла вкус и цвет. Зачем любить чужое, когда можешь любить родное? Родительская связь самая сильная и любовь, видимо, тоже. Такая крепкая, почти бессмертная, пронизывающая все твое существование. Проклятие, которое не снять.       Николай когда-то думал, что не будет любви сильнее, чем с Серым, и он ошибался. Понял, что есть куда падать, когда осознал, что любит сына. И любит без желания причинить боль, сломать его и сделать своим, а нежно. Когда хотелось приносить ему удовольствие, делать счастливым. И как только нежность окутала сердце мужчины, он пропал. Так сильно как никогда прежде.       Николай работал и в людях, что слились перед его глазами в сплошной камуфляж, видел Влада. Слышал его голос в мужском смехе, видел его затылок и был готов сдаться.       Сейчас было тяжелее, чем в прошлый раз, когда парень улетел на Кавказ. Тогда Николай следил, знал где сын, что сын и что скоро все кончится, потому что контракт в зоне боевых действий у него был сроком в год. А теперь что? Ни вестей, ни контракта — простой доброволец, попросивший оставить его в покое. И не где-то там, где солнечно и спокойно, а там, где над головами свистят снаряды, и рядом стрекочет автомат. Это не выходило из головы Николая. А его работа инструктором напоминала о сыне каждый божий день. Но и бросить ее он не мог. И почему — не понимал. Будто она была тем небольшим зерном, что напоминало о светлых временах и не давала их забыть.       Да и без хоть какого-то занятия понимал, что загнется окончательно. А так дополнительный заработок, физическая нагрузка и неплохое времяпрепровождение. Выбора все равно не было, как и желания искать что-то взамен. Поэтому Николай работал, учил и ездил по разным городам, не забывая захватывать с собой своего скучающего без охоты пса.       Без Влада возвращаться туда, где им вместе было так хорошо, не хотелось от слова совсем. Как и спать без него, есть, на работу ходить и даже в душ. А ведь даже там было так хорошо лежать в горячей ванне и просто смеяться с абсурдных историй.       Николай загибался без Влада, но упрямо заставлял себя жить. Жить так как он жил когда-то. Заставлял себя улыбаться с историй Глеба, радоваться за него, когда тот наконец-то выпустил свою книгу и видеть в жизни что-то хорошее и светлое.       У Николая остался только Глеб. И этого было недостаточно.       Когда прошел год тишины в попытках быть собой, Николай чуть ли не сдался.       В очередной Новый год, который он вновь провел с Глебом, была тишина. Ни сообщения, ни звонка, ничего, хотя это все, на что надеялся Николай. Об очередной весточке от сына.       Но Влад молчал и только Бог знал, что с ним происходит.       Может, он отпустил отца за год? Может, решил, что лучше свести на «нет» все, что с ним связано, даже включая поздравления его друзей?       Он точно был жив, иначе бы Николай уже узнал о его гибели. Он следил за обстановкой, следил за погибшими и ранеными. Смотрел фотографии из-за той стороны, вглядывался в каждое лицо, в каждые глаза, что видел. Он сходил с ума и ничего не мог с собой поделать, жадно всматриваясь во все лица на фото. И чуть не сошел с ума, когда наконец увидел его. Довольного, с широкой улыбкой на лице. С автоматом в руке, в шлеме набекрень. Куртка распахнута, бронежилета нет, вторая рука сжата в кулак, позади подбитая БМП, а рядом такие же довольные товарищи.       Влад счастлив. По-настоящему счастлив. Он жив и он победитель.       Николаю захотелось жить так, как никогда прежде. Будто разом с него сдвинули целую гору. Эверест.       Спустя год он увидел сына и увидел его улыбку.       Это главное. Что его мальчик счастлив и он дома, как бы от этой мысли не было погано. Дома. В своей стихии.       Может, все и должно было сложиться так? И что вот это вот все — все, что происходит — это наилучший вариант развития событий какой только может быть? Самый здоровый, самый… правильный. Ведь Влад счастлив и вдали от отца. Он лечится по-своему, а Николай не может ему помешать. Его мальчик наконец-то строит свою жизнь, какую хочет и занимается тем, чем всегда хотел заниматься.       Он, блять, счастлив с автоматом в руках и вдали от отца. Счастлив.       И это должно было бы успокоить мужчину. Только вот тоскующее, все еще влюбленное сердце было не так легко угомонить одним простым фото и мыслью, что ребенок жив и доволен своей жизнью. Какая-то эгоистичная и привыкшая к любви его часть хотела насильно приковать к себе сына и никуда от себя не отпускать. Особенно с учетом того, какая именно была их последняя встреча и как сын попрощался с ним.       А если он погибнет? Николаю до конца своих дней вспоминать то, что последний раз, когда он увидел сына живым, тот плакал?       Мужчина гнал от себя подобные мысли и заполнял разум и мысли счастьем сына. Его улыбкой, которую видел на фото, искренней и открытой, и медленно успокаивался, впервые позволяя себе смеяться во весь голос с глупых происшествий на работе.       Второй год без сына прошел тяжело, но он прошел. И Николай почти что начал привыкать к тому, что теперь его жизнь будет идти без Влада рядом, и Влад будет жить вдали отца, принося победы и становясь настоящим солдатом. И, будучи бывшим спецназовцем, Николай не мог до конца одобрить этот шаг сына, как бы сильно им ни гордился.       Он почти смирился с выбором парня. Почти отпустил его, вспоминая своего мальчика по крайне редким фотографиям, которые находил среди сотен других.       Но когда находил, то не сводил с них взгляда, рассматривая каждый миллиметр Влада, что был на фотографии. И на каждой он улыбался, на каждой он радовался жизни и происходящему. Он был счастлив и, казалось, его все устраивало.       А потом счастливые фото кончились, как и в целом фотографии, где был Влад.       Последняя, которую видел Николай, была темной и без тени улыбки на лице парня. Влад смотрел в объектив камеры и взгляд его был таким тяжелым и уставшим, что в груди мужчины все сперло, а щетина, что виднелась на лице сына, была с серебром над верхней губой. Николай не знал, что произошло перед фото и как теперь жил его сын, но один только взгляд парня говорил, что в тот момент была явно не белая полоса в его жизни. И все, на что мог надеяться взволнованный отец, что дальше все вновь будет хорошо. Вновь улыбки, победы и светлое будущее.       Но фотографий не было. И мужчине, сквозь скрип зубов и сжатые кулаки, приходилось двигаться дальше, отвлекаясь работой и общением с разными людьми.       Вообще, большое спасибо Глебу, потому что он отменно умел переключать сознание друга с сына на что-то другое. На работу, на бытовые проблемы, встречи, глупую болтовню и в последний раз получилось переключить внимание Николая на девушку, что уже очень давно ходит к ним и не сводит взгляда со всеми любимого и вечно хмурого Казака.       Николай взглядов не замечал, как и знаков внимания, даже прямых, поэтому слова друга стали для него открытием. Что на него, старого и никому не нужного ещё кто-то смотрит! И не просто кто-то, а девушка, к тому же вполне молодая. Сколько ей? Двадцать семь, двадцать восемь? Белокурая, светлоглазая, румяная и с идеальной улыбкой.       Что делать с ее взглядами и явной симпатией Николай не знал, но друг рядом, как демоненок на плече, говорил, что ему стоит обратить на нее внимание и плюнуть на что, что они учитель и ученик. Подойти, снять наконец-то маску с лица и улыбнуться. Вдруг она испугается его заросшей морды, а то все глаза и глаза. В одни глаза влюблен не будешь. А Николаю было страшно делать этот шаг. Маленький и казалось, что бесполезный. Да и зачем?       Он любит Влада. Влада! И всегда будет любить, зачем ему какая-то девушка и для чего? Ему нормально одному, он со всем справляется и по близости, если это не сын, не скучает. Но шаг в ее сторону все равно сделал. Как развлечение, как попытка последовать за просьбой сына не быть одному.       Хотя отношения, любые, Николаю были не нужны.       Ее звали Ольгой. Ей был тридцать один год. Она работала в детском саду воспитателем, а на курсы ходила развития ради, ну и ради Казака.       Она была милой. Вроде. У нее был приятный смех, гладкая кожа, сияющие глаза и… все. Красивая оболочка с неинтересным Николаю миром внутри. И не потому, что он был скучным для него, а потому, что ему было неинтересно в него погружаться. И было страшно открываться, ибо в свои пятьдесят с хреном он потерял ещё немного уверенности в себе. Конечно, он не выглядел как отвисшая крайняя плоть и был все ещё хорош собой, спасибо Владу за недопущение отца к сигаретам и алкоголю, но Николай ощущал себя старым и этого было достаточно для того, чтобы закрываться в себе при внимании девушек. Ибо, что им нужно?       Что Оле нужно?       Дети? Не староват ли Николай для семьи? Секс? У него уже не так крепко стоит. Хотя, может, благодаря постоянному стрессу и отсутствию яркого объекта внимания. Деньги? Николай не миллионер и вряд ли сможет задаривать ее подарками. И не любит он это. Что нужно девушке для того, кто ей в отцы годится?       Николай ломал голову, но в лоб не спрашивал. Позволял вести себя так, будто ему все равно и позволял девушке думать так, будто у нее все под контролем, а сам был на чеку и мечтал лишь о том, чтобы с сыном все было хорошо.       Глеб радовался тому, что Николай спустя столько лет вновь позволил себе ухаживать за девушкой, а мужчина сам не понимал, что он делает и для чего. Но ухаживал за Олей, оказывал ей знаки внимания и вскоре позволил себе поцелуй, который перерос в секс.       Как начались отношения он пропустил. Они просто начались в один день. Оля переехала к нему, чуть не потеряв половину ноги из-за Рюрика, принесла немного вещей и они вроде как стали парой. Странной, с огромной разницей в возрасте, но парой, хотя Николай даже не мог сказать, что он хотя бы влюблен в нее.       Симпатична, не более. Но с ней дома было легче и тишина с одиночеством не так сильно давили на плечи. Да и вечерами больше не было столько свободного времени, чтобы утопать в тоске и волнениях. Теперь свое свободное время Николай проводил рядом с девушкой и искренне надеялся, что он все делает правильно. И что Влад не будет злиться, когда приедет. Что ему будет все равно. Ведь он хотел отделиться от отца… перестать любить его. И, так же надеясь на то, что Влад его больше не любит, Николай позволял Оле быть рядом с собой, а себе расслабляться рядом с ней. Хотя все ещё не понимал, что ей от него надо. Но, пока проблем не было, девушку не гнал и позволял ей отвлекать себя от мыслей о сыне, которого спустя два года надо уже было наконец оставить в покое.       Все, на что имел право Николай, это переживать за его жизнь и здоровье.       Все.       Влада не было два года и третий также начался и продолжился без него.       Николай не хотел даже думать о том, что конфликт будет затяжным и после него парень решит пойти ещё куда-то. Мужчина не говорил Оле о своей семье. Сказал, что в комнату не заходить, так как она принадлежит сыну, но кто его сын, сколько ему, как выглядит и куда ушел, молчал, одним своим молчанием говоря ей о том, чтобы она держалась от этой темы подальше. И она держалась. Только вот приоткрытую дверь в его комнату, которая всегда закрыта, заставал два раза. Николая бесило, что кто-то заходил или заглядывал туда. Как страж, мужчина не мог позволять кому-то ещё прикасаться к тому, что было дорого ему и касалось его сына. Единственный, кто мог говорить с ним о Владе и спрашивать о нем — это его бывшая жена и Глеб. К слову, Лена все ещё не знала, что ее младший служил в местах не столь отдаленных и вообще вновь связал себя с потом и порохом, а Николай не планировал говорить правду. Сказал, что парень уехал на заработки и поддерживает связь с отцом. И как только вернётся, сообщит об этом матери.       Только вот когда он вернётся? И что будет, когда он вернётся. Стоит ли Николаю вновь видеться и общаться с ним? Как сложно будет убивать и прятать любовь внутри себя, если он решит общаться с отцом и что из этого выйдет? Что делать, если Влад не решится общаться с отцом и пошлет его? У мужчины было столько вопросов без ответов, что кружилась голова. И спасибо Оле, что всегда была рядом и за год научилась видеть состояния Николая. Особенно, когда он вылетает из реальности в темный мир внутри себя.       Он не рассказывал о себе и своей жизни, а девушка не особо лезла внутрь него. И от этого было легко и свободно. Николай даже в один миг понял, что их отношения отличаются от обычных любовных. Но определения им дать все ещё не мог. Будто что-то фиктивное, но не лишенное близости и теплых чувств. Николая устраивала девушка рядом. Человек, что занял место сына в кровати, на кухне, но не занял место в сердце. Там продолжала зиять дыра, которая со временем медленно, но начала зарастать, когда мужчина откопал очередное фото с улыбкой сына на ней.       Влад все ещё был счастлив и он всё ещё был там. И, кажется, пришло время окончательно отпустить его и свою любовь. Она становилась бессмысленной и приобретала все больше горечи и тоски, которая мешала свободно жить. Ведь Влад хотел бы, чтобы Николай его забыл и мужчина обязан был сделать это. И спустя три года, глянув на девушку рядом, позволил себе начать отпускать своего мальчика, который наконец-то жил свою жизнь и был счастлив ей.       Оля не любила охоту и жестокость. Она любила детей, растения и вкусную еду. С ней дом преображался, а Николай и не мешал, даже радуясь, что он начал будто бы оживать вместе с ней. С ее цветами, поделками из детского сада и реквизитами для выступлений. Если не заходить в комнату сына, то квартира почти изменилась. Мужчина сделал ремонт вместе с девушкой, переклеив обои и поменяв некоторую мебель, а также сделал небольшую перестановку, довольствуясь тем, что теперь не каждый угол напоминал ему о прошлом, а только одна комната, дыра в душе, прикрытая тонким слоем пепла, и работа.       Мужчина все ещё не знал зачем ему отношения и девушка рядом, но пока она не мешалась, он ее не прогонял. Оля была даже скорее полезной, чем бесполезной. Хозяюшка дома и отвлекаловка для мужчины в свободное время. После сына секс с ней довольно посредственный, но Николай не жаловался. Правда, из-за редкого желания близости приходилось пить таблетки, чтобы все происходило без истерик и выяснений отношений. Что это: старость или простое нежелание близости с конкретным человеком — думать не хотелось. Таблетки помогали? Помогали и по остальному здоровью не били. Пока Оля о них не знала, будет пить, а там как карта ляжет. Впрочем, терять ее из-за старости было не страшно. Как и ощущать ее все чаще и ярче.       Седина уже не так бросалась в глаза, которая, впрочем, будто перестала расти после отбытия сына, отсутствие прежней выносливости не удручало, быстрая потеря мышечной массы, если не заниматься, тоже не пугала. Николай старел и прекрасно это понимал, принимая себя таким, какой он есть, рядом с тем человеком, которого было не жаль терять. Это было странным ощущением, но почему-то таким лёгким и правильным, что Николай готов был быть девушке папиком, которые обычно содержат молодых, пока ты им нужен.       Даже забавно было сообщать ей об этом и видеть удивлённые глаза. Но так как она так и не отвечала ему почему она рядом с тем, кто годится ей в отцы, кроме простого «люблю», Николай продолжал шутить на тему папика и трепал ей этой шуткой нервы. Глеб поддерживал друга и на встречах со своими «вторыми половинками» оба выводили Олю из себя.       Единственное место, куда пока Николай так и не водил девушку — это дом в деревне, куда последний раз он приезжал с Владом. Но, спустя столько времени, когда он почти отпустил сына, мужчина был готов вернуться туда и вернуться с Олей. Но на подстраховку решил взять ещё и Глеба.       Девушка долго возмущалась по поводу охоты, на которую собирался ее возлюбленный, но ничего с его решением сделать не могла. Она вообще редко перечила мужчине, чем он был очень доволен. Такая послушная хозяюшка, что будто понимала скрытый характер Николая.       С утра мужчина созвонился с другом, что уже собирал вещи и ружье, растормошил Олю, которая притворилась больной, и с улыбкой сам пошел собираться, уже предвкушая воспоминания, которые могут нахлынуть на него в деревне.       Зато кто действительно был безумно счастлив поездке, так это Рюрик, который за все годы в городе не успел забыть слово «охота». Он носился за хозяином с языком на плече и не мог усидеть на месте и минуты. Терся у рюкзака, быстро узнал запах ружья, скреб лапой по двери, получив за это по морде, и потом не отходил от двери, провожая печальным взглядом каждого, кто проходил мимо него. Будто хозяин пошутил и никто никуда не едет.       Звонок в дверь заставил пса подняться и отлететь от нее, заливая лаем всю квартиру. Оля на пса не обращала внимания, потому что справиться с ним все равно не могла и он ее недолюбливал, а Николай выглянул из ванной и нахмурился, сверяя время с часами на руке.       — Наверное, Глеб, — сказал девушке, проходящей мимо. Чмокнул ее в щеку, запер пса в гостиной и пошел открывать дверь, поправляя по пути ворот рубашки.       Рюрик был явно недоволен тем, что его заперли в комнате, и кидался на дверь всей своей массой. Ему сказали слово «охота», начали собираться, а теперь заперли? Пёс негодовал и не мог замолкнуть ни на секунду, царапая когтями дверь и заливая ее слюнями. Николай знал, что Глеб и Рюрик ладят, но пока рядом Оля, которую пёс не принимал из-за ее мягкости, мужчина не хотел рисковать. Мало ли к кому кобель приревнует. Не хотелось, чтобы девушка пострадала.       Быстро глянув в зеркало, Николай поправил выбившуюся прядь и открыл дверь.       Это был не Глеб.       Перед Николаем стоял незнакомый мужик в камуфляже, с рюкзаком за плечами. И сердце отца, который все это время переживал за сына, споткнулось и замерло, мгновенно покрывшись инеем.       Неужели…       В один миг захотелось умереть. Главное, успеть сделать это до того, как ему сообщат, что Влад погиб, потому что он не переживет. Не готов жить дальше без сына где-то на этой планете, с мыслями, что это он отобрал его жизнь, он виноват. Что больше нет его мальчика, и он никогда не увидит его улыбки, а в последний раз, когда он видел сына рядом с собой, тот плакал.       Мысли пронеслись в голове буквально за секунду. За секунду же Николай успел впасть в панику и уснуть сознанием, будто заранее абстрагируясь от мира и новости, что может вылететь изо рта мужчины.       Ваш сын погиб.       Влада больше нет. И покой он обрёл там, где его обрели все, кто когда-то был дорог мужчине, но не сам Николай.       — Здравствуйте, — произнес мужчина, и Николай закрыл глаза, не желая больше ничего слушать. — Эй, ты там вообще что делаешь?!       Вновь посмотрев на мужчину из-за его небрежного тона, Николай растерялся, потому что обращались не к нему. И, увидев другого человека, Николай обомлел, потому что за плечом мужчины стоял Влад. Его любимый и дорогой мальчик, который уже был совсем не мальчиком.       Тяжелый хмурый взгляд, поджатые напряженно губы, грубая щетина с серебром. Его голова была бритой как у призывника с многочисленными ранками на ней. Его глаза окончательно посинели и оцепеневший Николай не мог свести с них взгляда. Темных, родных и любимых глаз, что холодом топили мужчину ни то в его собственном счастье, что сын вернулся, ни то в собственной ненависти.       — Мне можно зайти или как? — прохрипел Влад за плечом… товарища? Друга? Николай не поверил, что вновь услышал его голос. Огрубевший, хриплый, недовольный и абсолютно уставший. — Ну?       Все, что мог сделать мужчина, это отойти в сторону, давая молчаливое согласие на вход. Конечно, Владу можно зайти. Это его дом, его квартира. И пока первым в квартиру проходил мужчина, Рюрик продолжал давиться лаем, а Оля заинтересованно стояла неподалеку и пыталась понять, кто там пришел и когда они наконец-то поедут в деревню. Николай же понимал, что поездки не будет. Ни сейчас, ни завтра, ни через неделю. Ее не будет, пока Влад не захочет поехать вместе с ними. Ее не будет, пока Николай не успокоится и не сможет снова оставить вернувшегося спустя три года парня одного.       Он путался в мыслях и ощущениях. И запутался окончательно, когда увидел в руках сына костыли, а затем подшитую штанину на правой ноге.       Мир окончательно замер для отца, когда тот понял причину возвращения. Когда уловил укол реальности происходящего и увидел, как теперь двигается Влад.       Его сын вернулся и инвалид.       Захотелось вновь умереть. Не видеть этого, не знать. И чтобы не глазеть, Николай уронил взгляд в пол, как провинившийся и испуганный ребенок.       — Кинь в комнату, — сказал Влад, зайдя в квартиру. — Вот та дверь. Ага…       Такой родной и в то же время далекий голос.       Рядом послышались шаги, затем щелчок открытой двери. Рюрик продолжал лаять, Николай смотреть в пол, а Оля пялиться на гостей, молча стоя неподалеку.       — Спасибо… — вновь сказал Влад, когда его сопровождающий вернулся.       — Да не за что, — усмехнулся мужчина рядом, и Николай увидел краем глаза, как тот заключил его сына в объятия. — Звони, если что.       — Не останешься? — шепнул ему Влад достаточно громко для чужих ушей и не позволил разорвать объятия, сильнее цепляясь в куртку мужчины на спине, когда тот уже отпустил его. — Пожалуйста.       Это казалось сном. Все происходящее было сном. Банальным кошмаром, но мужчина не мог проснуться. Не мог вывести себя из состояния испуганного оцепенения, когда ни рта не можешь открыть, ни мысли в кучу собрать. Он мог лишь глупо стоять и молчать, переводя взгляд на Влада и незнакомца, что обнял его и теперь не мог отстраниться. Все это казалось каким-то неправильным и правильным одновременно.       — Влад, я…       — Пожалуйста, Лёш, — шепнул следом сын и переместил ладонь на загривок мужчины.       Николай сглотнул тягучую слюну, ловя в прикосновении сына что-то знакомое и с тем же неприятное сердцу. Неужели они…       — Мне возвращаться надо, Влад, — выдохнул мужчина и еще раз приобнял парня одной рукой. Погладил по спине, закрыл глаза и слабо покачал головой. — Сам знаешь…       Влад отстранился от мужчины и слабо кивнул, не замечая ни женщины в конце коридора, ни отца, что недвижимо стоял рядом, ни лая пса. Фыркнул что-то своим мыслям, а следом совершенно безрадостно усмехнулся.       — Ну, конечно, — буркнул он себе под нос и сделал шаг назад, если его передвижения можно было называть шагами. — Кому я нахуй такой нужен.       — Влад, бля, не начинай, — твердо и недовольно произнес названый Лёша.       — Уходи.       Николай чувствовал, что он не должен был здесь находиться, слышать этот диалог, видеть их двоих, но не мог уйти. Не мог двигаться, даже дышать нормально, только едва-едва, чтобы не привлекать к себе лишнего внимания. Он абсолютно оцепенел и все еще не мог поверить в то, что Влад дома. И он чертов инвалид.       Проснуться все еще не получалось.       — Мы же все обсуждали… — вздохнул Лёша. — Вл… ну ты серьезно? — возмутился он, глядя на сидячего парня, что старательно прятал глаза.       Перед отцом он слезы никогда не прятал и от этого факта захотелось выгнать Лёшу пинком. Кто он вообще такой?       — Влад, — тихо позвал его Лёша и попытался поймать взгляд, но парень окончательно склонился, начиная расшнуровывать единственный ботинок.       Мужчина тяжело вздохнул, глядя на него сверху вниз. Положил ладонь на бритый затылок, один раз мягко провел по нему и пошел на выход, кидая по пути застывшему мужчине: «берегите его». Вышел, тихо закрыл за собой дверь.       Николай с радостью, но как? Человек перед ним спустя три с половиной года казался совершенно чужим.       — Влад, — шепнул мужчина, не чувствуя языка и собственных губ. Что хотел сказать — загадка. Но стоило двери закрыться, он будто ожил. Его мысли, тело. Оно все еще было будто занемевшим, но Николаю хотелось действовать.       Парень отставил ботинок к женским туфлям и подобрал костыли, что положил рядом. Встал, будто не слышал отца, и направился в сторону своей комнаты.       — Отъебись, — кинул он Николаю достаточно громко и вскоре заперся в комнате, отрезая себя от остального мира.       Этого просто не могло произойти. Это чушь. Полная чушь.       — Это кто? — шепнула Оля, подойдя к мужчине и коснувшись его плеча. И от ее голоса и касания Николай смог вырвать себя из оцепенения.       Сглотнул, моргнул будто впервые за все минуты и посмотрел на закрытую дверь в комнату Влада. Будто он и не возвращался.       — Это мой сын, — сказал Николай, едва найдя силы на слова.       Все происходящее все ещё казалось сном. И единственное, что было реальным в те минуты для Николая — это крупная дрожь внутри него и неприязнь сына по отношению к себе.       Влад отпустил его, как и хотел.       Наконец-то.       Николай не верил в души, судьбы и жизнь после смерти. Но в груди под ребрами будто гнила и стонала сама душа. И вместо счастья за то, что Влад вернулся и отпустил отца, Николай чувствовал лишь мучительную боль.