Отклонения

      Николай боялся прогнать, нарушить или сломать то хрупкое взаимоотношение, которое могло воцариться между ним и Владом. Он боялся сделать что-то не так, если увидит его, сказать что-то не то или посмотреть на сына как-то не так. Ведь вдруг именно этим он все испортит? Парень будет не в настроении и вновь сорвется на отца, нагрубит ему, оскорбит или сделает что-то похуже. Конечно, это была не свобода, но мужчина покорно согласен на такую клетку и запреты. Ведь для него главное, чтобы Влад был счастлив и имел с отцом пусть хрупкие, но хоть какие-то отношения. Николай готов на жертвы, готов на тишину и покорность перед парнем. Он в его власти и трезво это осознавал. И после ночи готов был терпеть от него все, главное чтобы тот смотрел на него и улыбался, раз за разом произнося сокровенное сердцу Николая «пап».       Мужчина понимал, что жалок, что окончательно сдал свои позиции товарища мясника, что больше никогда не будет прежним, если рядом его мальчик. И был к этому готов. К своей слабости, верности и покорности.       Прошедшие три года и внезапное, грубое появление Влада в его жизни словно разбили последние хрустальные колонны внутри, на которых, покачиваясь, держался остаток воинственного и жестокого мира Николая.       Утро выдалось с улыбкой, но все же тревожным. Николай мечтал вновь увидеть своего мальчика, взглянуть в его синие глаза, подарить ему улыбку и заговорить, наслаждаясь легким общением. Он вчера думал о смерти? Какой вздор. Нет, Николай готов жить и готов сражаться за свою жизнь с Владом в ней.       — Ты жалок, — шепнул с улыбкой Николай и покинул комнату, сразу встречаясь с радостным псом, что ждал утренней прогулки, стуча хвостом по полу и преданно глядя в глаза хозяина.       Николай, конечно, собирался с ним на прогулку, но для начала хотел хотя бы умыться. Это все-таки уже неизменный ритуал по утрам. Умыться холодной водой, чтобы окончательно проснуться и немного освежиться. Поэтому, погладив Рюрика, пошел в сторону ванной. Но, не зайдя в нее, замер, потому что Влад не спал, а сидел на кухне, низко склонив голову. Широкая спина, обтянутая боевой рубашкой, бритый затылок. И Николай прекрасно видел рядом с сыном бутылку водки и банку энергетика. Негодование на мгновение скакануло к предельной отметке, но быстро утихло, когда Николай заставил себя успокоиться.       — Влад? — зашел он на кухню, боясь того, что парень пьет уже с утра. А то вдруг бутылка стоит с вечера, а парень только встал, зато Николай с утра ему на уши присел? Да и имел ли он права приседать на уши? Влад уже взрослый. Мужчина. И он имеет полное право выбирать свой дальнейший шаг в жизни. Пить или не пить. Если пить, то когда, если не пить, то сколько времени. Но Николай знал что такое алкоголь, знал прекрасно и не хотел, чтобы сын, который вернулся из зоны боевых действий, утопал в алкоголе сразу как вновь появился в его жизни. Николай не хотел допускать его деградации в этом адском пойле. Но и влезать в его жизнь больше не хотел.       Тупик.       — Уйди, — прохрипел Влад и взял банку энергетика.       Николай глянул на наручные часы: десять утра. Влад пьет, мешая водку с энергетиком с десяти утра.       — Что за… — промычал растерянно Николай, глядя на стрелку часов.       — Я сказал «уйди», блять.       Мужчина развернулся и пошел собираться на прогулку без похода в ванную.       Влад пьян. А если он пьян, то зол. А если зол, то Николаю лучше быть ниже травы и тише воды. Перспектива безрадостная, но вдруг со временем все нормализуется?       Быстро одевшись, уже без ощущения радости, Николай пошел гулять с Рюриком, а, когда вернулся, Влад сидел в своей комнате, освободив кухню отцу. Энергетика и водки не было. Ни на столе, ни в мусорном ведре.       Внутри грудной клетки будто что-то постанывало, но Николай приказал себе смириться с положением вещей. Хотя бы на время. Правильно или это нет, тоже не решался судить. Он просто жил, стараясь как можно тише готовить себе завтрак, и не думать о том, что Влад уже с раннего утра пьяный. И что он вообще пьет, хотя три года назад, если и пил, то только если был повод. И отцу разрешал пить только из своих рук, если он сам ему позволяет. Мужчину это устраивало. Но не устраивало то, что Влад утопает в алкоголе спустя все те попытки отучить от него отца.       Парень вновь напоминал Николаю себя. Он часто прикладывался к бутылке, когда возвращался с командировок. Особенно во время Чечни. Отпуск начался и Сережа не смог уйти с ним? Алкоголь. Отпуск дома? Алкоголь. Чеченская кампания окончена? Николай пил полгода, прячась от жены по углам. А теперь Влад тоже вернулся со своего фронта и пьет. Будто больше делать нечего. Чего он вообще этим добивается? Запивает кошмар, что мог пережить? Пьет по привычке, потому что пил там? Или со скуки, отказываясь принимать новую реальность без боев и ноги? Николай бы многое отдал, чтобы узнать правду. И ведь не было даже малейшей возможности спросить об этом Влада.       Мужчина чувствовал линию, которую нельзя пересекать. И за этой линией служба сына, его ранения и алкоголь. Что, в целом, сливалось в одно: три года, во время которых он жил знакомую, но неизвестную отцу жизнь. Разумеется, что у Влада должны быть свои секреты — это нормально, но Николай очень хотел залезть в его сундук, где он их хранил, и рассмотреть каждый секрет под самым мощным микроскопом. Чтобы делить их вместе с ним. Чтобы знать, что происходит в душе сына. Это грубое нарушение любых личных границ, но Николай очень хотел понять Влада. Узнать хоть что-то из его прожитой жизни, чтобы хотя бы примерно знать, что ожидать и как себя вести.       Ведь шанса спросить напрямую у сына просто нет.       Позавтракав, мужчина скрылся в своей комнате и быстро написал Глебу, что его сын пьет и странно себя ведет, и он совершенно не знает, что делать. Надеялся, что друг поможет, что он знает, что делать, он ведь умный, у него три образования, одно из которых в направлении военной психологии, но Глеб ответил, что Владу нужно время прийти в себя и немного адаптироваться. Но вдруг сын давно вернулся, но только недавно решил вернуться домой к отцу? Вдруг он тут же как минимум полгода? Сколько ему времени нужно, чтобы вновь собой стать? Хотя бы подобием старого себя, который не будет бросаться на отца при любом удобном случае.       Николай так разозлился на всю эту ситуацию, понимая что у него нет права злиться на сына и друга, но все равно написал Глебу, что он ни черта ему не помог.       «мне приехать и поговорить с ним с глазу на глаз чтобы сделать все еще хуже?» — последовал ответ буквально моментально. «ты его отец так веди себя как отец который к слову сам бывалый вояка. напряги свой отбитый за годы службы мозг и вспомни себя. парень к тому же ногу потерял. ему нужно ебаное время сучий твой рот колян. будь рядом и не еби ему мозги»       Мужчина вздохнул, понимая что правда за Глебом, но Николай будто отказывался ее принимать. Хотелось, чтобы все было проще, и не с его мальчиком. Кто угодно, но не он. Не его тело, не его нога и психика.       Но Николай дал себе еще один день, чтобы смириться с новой серой реальностью, которая изредка будет окрашиваться в яркие цвета благодаря благосклонности Влада к своему тоскующему по сыну отцу.       И этот яркий радужный момент наступил буквально к обеду, когда Николай вышел в туалет и заметил Влада вновь на кухне и на сей раз без бутылки на столе. Он сидел, привалившись спиной к стене, и смотрел телек, поглаживая сидящего рядом Рюрика по голове. Костыли у стены.       — Привет, — кинул отцу парень, не спуская с экрана телевизора взгляда. — Чай будешь?       Николай замер на месте, протянув руку к дверной ручке.       Он определенно окончательно поседеет к тому времени, как привыкнет к происходящему. Потому что перестраиваться из состояния тоски в состояние почти безудержной радости — очень-очень сложно. И между каждым состоянием была почти минута растерянности и страха, разгоняющая сердце до безумного ритма.       — Да, — кивнул он и два раза подряд вдохнул, чтобы с выдохом выгнать из тела напряжение. Старый прием, но почти всегда срабатывал. Жаль только он о нем редко вспоминал. — Но время обеда уже. Может, поедим? — предложил вариант более полезный, и Влад беззаботно пожал плечами, продолжая смотреть в телевизор и гладить пса.       Николай решил, что раз обед, то обед. Владу надо поесть. Может тот и выглядел мясистым после трех лет службы, но эту массу можно очень быстро потерять, если питаться только алкоголем и энергетиком. Поэтому после туалета мужчина вымыл руки и принялся разогревать суп, который буквально вчера днем приготовила Оля, раз уж они никуда не едут. На Влада старался не смотреть, все время находясь к нему спиной. Пока переливал суп на двух человек в кастрюлю поменьше, пока ставил его на плиту разогреваться, пока доставал тарелки и кружки для чая. И готов был поклясться, что чувствовал взгляд сына на себе пару раз. Он прожигал его затылок и место между лопатками.       — Извини за утро, — прохрипел парень, непривычно грубым, но приятным ушам голосом.       Николай тяжело вздохнул, опуская взгляд на хлеб, который пытался порезать. Столько вопросов родилось после извинений сына и какой он мог ему задать? Или лучше не рисковать? Но сердце жгло сквозь кости и плоть, желая узнать хоть один ответ, чтобы успокоиться перед хотя бы одним процентом известного будущего.       — Как долго это еще будет продолжаться? — мягко задал плохой вопрос. Это Николай понял после того, как закончил его.       В ответ получил ожидаемую тишину, а потом скрип стула, словно Влад встает, чтобы уйти. И Николай огорченно прикрыл глаза, понимая что вот и все. Вот и обед, вот тебе и та самая клетка, в которую он сам зашел. И рыкнув на того, кто кормил бы его общением, он это общение потерял.       — Я не знаю, — ответил Влад, кажется, спустя вечность, и мужчина вновь продолжил резать хлеб, чтобы сделать вид перед сыном, что ему нормально. Что он не переживает, не боится того, что будет дальше. Он просто режет хлеб и принимает такой ответ. Спасибо, Влад, хотя бы за него. — Я говорил, что злой, когда пью…       «Тогда зачем ты пьешь?» — скользнуло по языку, но Николай успел проглотить слова. «Сколько еще будешь пить?» — был следующий вопрос, и его он тоже проглотил, перед этим молча прогнав по рту, как кислую конфету.       — Я пятые сутки не сплю, — продолжил говорить Влад тихо и вкрадчиво, прогоняя хриплый голос гравием по кухне.       Николай не заметил того, как затих телевизор и его рука над хлебом.       — Крыша уже течет. Я даже вздремнуть не могу. Хотя бы на пятнадцать минут. Мне бы хватило, но я не могу. Но алкоголь помогает не сойти с ума и дает немного энергии. Знаю, — усмехнулся тихо, пуская тепло по телу отца, — хреново звучит, но это правда так. Работает и заебца. Меня все равно отпускает быстро. Я пьянею на час максимум. Не знаю почему. Будто иммунитет к алкоголю, я хуй знает.       Николай разложил хлеб на тарелку и взял кусок ветчины, чтобы порезать ее и положить на другую сторону.       — Просто не подходи ко мне, когда я пью. В такие моменты я сам не знаю, на что способен, — выдохнул парень, и стул под ним опять скрипнул. — В меня будто вселяется кто-то, и я уже не я. Я ненавижу всех, но тебя в частности.       — Ладно, — кинул устало Николай, принимая объяснение Влада, которое ему было совершенно не по душе. — Может, выпьешь мое снотворное? Одна таблетка разок не повредит, — пожал плечами, кидая единственное разумное предложение решения проблемы.       — Мне прописывали снотворные, — вновь захрипел Влад позади мужчины, пока он раскладывал ветчину на другой стороне тарелки. — Они не помогают. То есть… помогают, но мне от них кошмары снятся. Ужасные. Кошмарные, — рассмеялся тихо, теперь прогоняя не простое тепло, а настоящий адский жар по венам мужчины. — Лучше не спать, чем просыпаться ревущим, кричащим и чуть ли не срущим под себя от всего пиздеца, что мне приснился…       Николай молча согласился, вскидывая брови и желая одного — чтобы Владу удалось поспать. Но как помочь?       — Ко мне Лёша придет. Можно?.. Я… я с ним мог спать. Может, получится вздремнуть. Он… он типа мой парень.       Николай замер с ножом в руке, чтобы порезать зелёный лук, и уставился на закипающий суп рядом.       Мысли выдуло из головы. Он точно несколько секунд абсолютно бездумно смотрел на закипающий борщ, сжимая в пальцах нож. И только потом, когда вновь скрипнул стул, его голову посетил первый и единственный после затишья вопрос: «какого черта тут происходит?». А следом он слабо улыбнулся, внезапно ощутив волну странного и легкого, теплого, уютного облегчения, которое пока никак не мог объяснить.       — Типа? — тепло усмехнулся он, беря тарелку с нарезанным хлебом и ветчиной и наконец поворачиваясь к Владу, что водил пальцем по новому столу. Он нервничал и это почему-то не укладывалось в голове мужчины. Непривычно бритая голова, щетина, что была с сединой над верхней губой, в боевой рубахе, что скрывала его кожу. Лицо сосредоточенное и напряженное. Брови сдвинуты, губы поджаты.       Каким же он был уютным и родным. От сына шло столько тепла прямо в сердце мужчины, что ноги держали все хуже и хуже.       — Ну, — замычал Влад, подцепляя крошку на кончик пальца, — я не знаю как он ко мне относится. Все еще…       — Но ты назвал его своим парнем, — все улыбался Николай, ставя тарелку в центр стола.       — Все сложно, — вздохнул Влад, откидываясь на спинку стула и не поднимая взгляда от пальцев, в которых растирал поднятую крошку.       Влад выглядел на шестнадцать в тот момент. Растерянный, напряженный, будто впервые признается строгому отцу, что ему нравятся мальчики. Словно он говорил не о Лёше, а о Диме. И при вспоминании парня, о том, как все прошло, когда Влад любил своего друга, внутри все сковало гниющим разочарованием. Ведь поведи себя Николай иначе, этого всего не было бы. Если бы он и тогда смог улыбнуться и порадоваться за парня, все обернулось бы иначе.       Но прошлого не изменить. Зато будущее он еще мог сделать чуть более светлым для Влада.       — Я могу выслушать, — как можно спокойнее кинул парню Николай, показывая ему своим тоном что Влад может отступить. Что мужчина не давит, но если вдруг, то вот он. Рядом и готов помочь, если помощь нужна. Может, эта тактика сработает. Николай даже не думал над ней, а просто действовал. Будто вечно спящее отцовское сердце наконец-то проснулось. И это действие было первым, что оно сделало, как только потянулось после долго сна.       Влад тяжело вздохнул, когда мужчина вернулся к плите, чтобы снять с нее суп и разлить по тарелкам.       — Он женат. И жену любит. Я… любовник скорее, — фыркнул Влад, вновь скрипя стулом.       Николай не помнит, чтобы он скрипел. Он новый. Видимо, сломался, когда Влад с него упал вчера. Или парень был таким тяжелым даже без части ноги, что стул только сейчас обнажил свой производственный брак.       — Я все еще не могу до конца понять как он относится к этому…       Николай поставил перед Владом тарелку с борщом и тарелку с нарезанным зелёным луком, если он хочет, и тяжело вздохнул, замирая рядом.       — У Серого была жена, — выдохнул он, не понимая зачем. И, глядя в яркий борщ, заметил краем глаза, как поднял на него взгляд Влад.       — И где она была? — спросил Влад, не сводя с отца взгляда.       Мужчина покачал головой, выводя себя из воспоминаний, которые медленно поглощали его.       — Он развелся через полгода как я влез в его жизнь, — кинул парню, оживая, и вернулся за своей тарелкой и ложками. — Сметану будешь?       — Нет, — покачал головой Влад и взял со стола ложку, сразу погружая ее в суп. — Вряд ли он разведется. Они ребенка ждут.       Николай сел напротив сына и тоже сунул ложку в суп. Все было таким абсурдным, что он все еще не мог подобрать для себя правильное поведение. Но все почему-то шло так легко, будто его спокойствие, которое он сам не понимал — это и есть верное поведение. Легкий интерес и легкая искренняя вовлеченность в жизнь сына.       «Что, блять, происходит, сука» — судорожно летало где-то на подкорке сознания. Но ответа нет.       — Ты любишь его? — спросил, не поднимая взгляд на сына. Взял горсть лука и кинул в суп.       Влад молчал, помешивая горячий суп, а потом вдохнул так тяжело, будто разом втянул в себя весь воздух планеты.       — Не знаю, — шепнул он и склонился над тарелкой. — Наверное, да.       После Влада вздохнул Николай. Сердце привычно заскулило в груди от ответа сына.       — Отношения, которые… рождаются там, — начал неуверенно, глядя в тарелку, — разительно отличаются от того, что живет на гражданке. И если ты раз запал в душу человеку, неважно как, то будешь там до конца его дней. И если этот Лёша тебе хоть раз ответил с искренностью, то поверь мне, он тебя не сможет забыть, как бы сам не хотел. И никакая семья этого не исправит.       Влад тихо хмыкнул, отпуская ложку, и Николай поймал его взгляд.       Синий, будто понимающий что-то. Взгляд сына изменился. Потяжелел, будто потускнел и мир видел иначе. Николай видел такие глаза множество раз. И, раз взглянув в глаза солдата, мог сразу сказать, что солдат видел то, что хотел бы забыть. Да, со временем взгляд прояснится, раскроется, но, пока память свежа, глаза, что смотрят на тебя, будут колоть и обжигать холодом и безразличием.       Помимо глаз Николай заметил небольшой шрамик на щеке. Старый, светлый, но заметный. Заметил еще небольшой шрам возле линии щетины с седыми волосками, заметил шрамик, что рассекал его нижнюю губу. Его захотелось коснуться пальцем. Сначала мягкой теплой губы, а потом шрама, скрывая от своих жадных глаза. И было бы здорово коснуться этих губ своими.       — Ешь, — выдохнул почти бездыханно Николай, опуская взгляд на тарелку сына. Внутри все пульсировало огнем. — Суп остынет.       — Значит, и Лёшу я никогда не забуду?       Николай взял черный хлеб и едва заметно скривился от темы, что все еще привносила в его душу покой, но все же скребла по нервам как игра на ненастроенной скрипке.       — Да. Думаю, да.       — Хуево, — неожиданно сказал Влад и наконец-то принялся есть. — Вкусно! — воскликнул он набитым ртом, и Николай наконец-то улыбнулся. — Ту женщину определенно надо вернуть.       — Оля, — сказал Николай, глядя на голодного сына. — Ее звали Оля, и она должна сегодня прийти.       — Надо будет извиниться перед ней и сказать, что я… солгал и вообще пьяный был.       Как Влад относится к их прошлому? Делает вид, что оно для него ничего не значит? Или оно для него действительно ничего не значит? Он окончательно его отпустил, раз так легко говорит об этом? Что у него в голове может происходить, если он думает о том, кто сидит перед ним и кем ему раньше был этот человек. Война умеет прочищать голову. Но может ли она очистить ее от подобного?       Хотелось верить, что да. И Николай верил, с улыбкой глядя на жадно поглощающего борщ сына.       — Влад, — позвал он его тихо, не уверенный в том, что хочет нарушить покой просьбой, которая не должна пока звучать из его рта. Но атмосфера была такой спокойной, родной, что он не мог не воспользоваться этой фальшью. Поэтому, когда Влад поднял на отца быстрый взгляд, прекратив жевать и собрав всю еду на одной стороне рта, оттопырив набитую щеку, заговорил. — Пока ты есть ты, и я могу с тобой говорить, — продолжил Николай, от чего Влад прыснул со смеху, вылив изо рта половину борща, а потом потянулся за салфеткой с тихим «бля». — Прекращай пить… — с улыбкой попросил Николай и весь замер. — Пожалуйста.       — Как только я высплюсь.       Николай довольно кивнул.       Влад был расслаблен и общителен. Он общался с отцом и не смотрел на него как на своего врага. Но Николаю не хватало привычного «пап», которое было ночью. Ему не хватало теплоты от сына, других взглядов и касаний. Зато Влад напротив него, кажется, был абсолютно доволен происходящим.       Николай чувствовал вину за то, что не может быть ему только отцом. Влад заслужил это. Он видит в нем отца, а что Николай? Прячет истинного себя за замками, которым нет счета. Ему плохо от этого. Он не имеет на это права.       Оказывается, все не так плохо, как понял Николай, когда Влад доел и покинул кухню, стараясь как можно меньше светить покалеченной конечностью перед отцом. Влад пьет, потому что не спит. Все легко. А сон рано или поздно придет. Пять дней без сна — это не предел, но рано или поздно Влад заснет. Это потребность организма. И, если он не заснет по своей воле, мозг заставит себя заснуть, когда станет совсем плохо. Он обязан. И тогда прекратится алкоголь. А если прекратится алкоголь, то его мальчик прекратит огрызаться на отца. А еще у него есть парень.       Вот это плохо ложилось в голове мужчины.       Лёша. Он даже не мог вспомнить, как тот выглядел. И парень ли он. Николай вот видел мужчину. Кажется. Взрослого, годов тридцати, тридцати пяти. Русые короткие волосы он помнил хорошо, лицо, кажется, было бритым. Остальное расплывчато. Цвет глаз, форма лица, голос. Будто человек из сна. Только образ и то расплывчатый и почти забытый. И как вообще это произошло? Как все началось? Как все продолжится и как сделать так, чтобы Влад был с ним рядом счастлив, а не мучился тем, что мужчина женат и ждет ребенка. Да и слова Николая, что раз попался, значит до конца, не что иное, как догадка, основанная на своем опыте. Но то был Серый, Лёша же мог быть другим человеком, для которого все куда сложнее и эти сложности тот умело будет преодолевать и удерживать при себе, со временем отпустив Влада.       Хорошо ли это?       Для влюбленного сердца Николая — определенно да. Но с другой стороны оно так же хотело, чтобы сын был счастлив. И если не с ним, то с кем-то другим.       Только с кем-то другим.       Оля написала сообщение, что сегодня не приедет за цветами, но обязательно заедет за ними на днях. Николаю плевать, когда она приедет, но чтобы не сидеть без дела, пока Влад заперт в своей комнате, решил все эти ее цветы собрать в одной комнате — гостиной. Вообще все ее вещи решил собрать там. Да и эта комната была ее рабочим кабинетом, где она готовила поделки для детей на праздники, что-то шила. И пусть разбирает это все сама в одиночестве. Николай ей немного поможет и на этом все. Ну и горшки спустит, если надо будет. В конце концов, свою мужскую работу он еще помнит. А мужчина в его понимании должен помогать слабому полу с тяжелой работой и защищать.       Чертова служба и воспитание в ФСБ.       Лёшу, что в итоге пришел, Николай не встречал, оставив это сыну. Только Рюрика забрал, когда раздался звонок, чтобы он не покусал… парня. И заперся в своей комнате, очень надеясь, что Владу удастся поспать рядом с ним. В его объятиях, на его плече или просто с его присутствием в комнате. Николай не мог думать о том, как кто-то может обнимать его сына, но, лежа на кровати, понимал, что с этим придется свыкнуться. И придется убить боль между ребер, которая стонала при каждой мысли о том, что Влад кого-то любит и кто-то трогает его мальчика. Ревность была такой горячей, что плавила разум, но Николай держал ее на коротком поводке и в одиночестве пытался утихомирить, играя в свою любимую игру «чтобы не».       И, чтобы не страдать, пока в доме посторонний и чужак рядом с его сыном, возможно, целует его, гладит или что еще хуже, Николай заснул, сжимая в кулаке жетоны Серого. И проснулся тогда, когда пес рядом с ним просился гулять, то и дело тычась мокрым холодным носом в руку мужчины.       — Встаю, встаю, блять, — промычал сонно Николай и открыл глаза, встречаясь глазами с закатными оттенками на потолке.       Спал он долго. И надеялся, что Влад тоже спал или все еще спит. Что ему станет легче после этого и все окончательно наладится. Как и его сон. Но как только вышел из комнаты, увидел Влада и Лёшу в коридоре.       И судя по состоянию сына — он не спал.       — Ты с псом? — сказал Влад, поймав силуэт отца в конце коридора, который освещался светом из двух комнат.       Мужчина кивнул, стараясь незаметно рассмотреть этого Лёшу, что стоял и обувался.       — С тобой можно? — пошел следующий вопрос и Николай опять кивнул, даже не думая над вопросом.       Лёша был точно выше Влада. Волосы действительно были русыми, он был чуть меньше по массе, чем Влад, но жилистым. Лицо было обычным, ничем не примечательным. Но Владу оно наверняка нравилось. Николаю не понять, что именно он мог любить. Серо-зеленые глаза? Чуть пухлые губы? Нос с горбинкой? Родинку под правым глазом?       — Здравствуйте, — сказал мужчина и протянул Николаю ладонь, которую тот крепко пожал. — Лёша.       — Николай, — ответил он и отпустил чужую ладонь. — Можно просто Коля. Ты спал? — обернулся к Владу, и тот устало покачал головой. И по его настроению, поведению, даже по его взгляду, которым он прошивал пол под… ногой, Николай понял, что вечером он будет пить.       Поговорить бы с Лёшей с глазу на глаз…       — Идем. Провожу Лёшу и с тобой пройдусь, — буркнул Влад и махнул своему… мужчине в сторону выхода.       Надеть на собаку ошейник в комнате и пристегнуть его к поводку — дело минуты. А пока Николай обуется и спустится вниз, Влад успеет проводить мужчину. И это чуть печалило Николая, ведь он действительно хотел с ним поговорить. Хотя бы задать пару вопросов.       И стоило выйти из лифта, встал в ступор, потому что Влад целовался с этим самым Лёшей. Не долбился в десна, не было языка, но даже в простых касаниях губ, пока Лёша аккуратно приобнимал опирающегося на костыли Влада, было больше любви, чем в бессмысленном порой французском поцелуе.       Влад сразу отстранился, Лёша тоже отскочил. А Николай, пребывающий в тихом ужасе, с мелодичным свистом нажал на кнопку закрытия дверей, понимая, что он тут явно лишний. И, когда кто-то сверху вызвал лифт, со словом «блять» на губах, понял, что ему больно. И что стонающая между ребер душа не выносила того, что недавно произошло.       Николаю вопреки здравому смыслу и возрасту хотелось плакать от того, что человек, которого он пусть и неправильно, но любит, с другим. В этих чувствах было столько неправильного и забытого, что мужчина терялся в них. Ему пятьдесят три, но ощущал он все так, будто ему восемнадцать или того меньше. Слишком ярко и ощутимо. Так быть не должно. Он не понимал, что происходит, и был этому совершенно не рад.       И, зашедшая в лифт женщина, наверняка тоже мало чего понимала, потому что мужчина с собакой перед ней стоял с застывшими в глазах слезами.       Хотелось вновь умереть, чтобы избавиться от всего этого. Главное, избавиться от этой больной любви, которая была сильнее всего того, что было в мужчине. Это неправильно. И спустя столько лет рядом с сыном, спустя столько времени взаимности, он вновь понял насколько это неправильно и губительно для них обоих.       Влад сидел на скамейке и ждал отца, куря сигарету. Костыли рядом, штанина чуть висит там, где должна быть голень. Как же это непривычно и неправильно. Пустота под ногой, костыли. Сколько понадобится времени Николаю, чтобы смириться с этим?       — Не пялься, — кинул ему Влад, и Николай быстро поднял взгляд к лицу сына, что курил и смотрел вперед. — Никогда на нее не смотри.       Спорить мужчина не стал. Одернул пса, что тянулся к парню, и сел рядом, пока сын курит и не планирует никуда вставать.       — Лёша ушел уже? — спросил аккуратно и получил в ответ молчаливый кивок.       — Оля придет?       — Не сегодня. На днях.       — Я поговорю с ней.       Николай неопределенно хмыкнул, оставляя за Владом это право.       — Будешь курить? — спросил сын, пока не предлагая саму сигарету.       — Я не курю…       — Все еще? — удивился парень, продолжая смотреть вперед. — И не пьешь?       — Ничего из этого, — покачал головой Николай с легкой улыбкой на губах, надеясь что Влад хоть немного, но еще гордится своим стариком, но…       — Ну и дурак, — сказал Влад и кинул сигарету под ноги. — Идем. Я знаю как извести этого гаденыша.       От слов было немного обидно, но это было неважным. Влад изменился и прошлое для него стало неважным, как и просьбы к отцу не пить и не курить и вообще вести здоровый образ жизни. Теперь это все неважно и надо принять это. Как и то, что пять минут назад Влад целовался другим. И делал это так, что и ежу было бы понятно, что эти двое наслаждаются чертовым поцелуем и любят друг друга.       Все еще не укладывалось в голове. И внутри все еще плескалась неприятная скулящая боль.       Способ Влада для того, чтобы извести неугомонного пса был… странным. Скорее даже диким. Николай хотел сказать пару слов против, но не стал, доверяя сыну.       Он отпустил пса на собачьей площадке, и Влад с Рюриком прошли туда, где трава была гуще. Проверил область, чтобы было чисто, сел в траву, откинул костыли в сторону и подозвал к себе пса. А потом просто начал с ним возиться, имитируя драку. Николай потерял на миг дар речи, стоя рядом, а потом улыбнулся, качая головой.       Это было грубо и опасно, но кобель явно понимал, что кусать по-настоящему нельзя. Он рычал так, будто драл кабана, пугая проходящих мимо людей и заставляя их возникать и задавать вопросы. Никто так и не понял, что это игра. Рюрик задел когтями лоб Влада, чуть царапая его, едва прокусил ему ладонь, сильно прихватил предплечье, но парень явно не возражал, все сильнее и сильнее раззадоривая охотничьего пса, что пусть и в пол силы, но выплескивал накопившуюся в себе энергию. Он скулил, потому что Влад его не щадил. Кусал, убегал, делая целый круг по площадке, возвращался, кусал, а потом опять делал большой круг, самостоятельно изводя себя. И через час лежал в траве рядом с Владом и не двигался, тяжело дыша с языком на плече.       — Вот так вот, — рассмеялся Влад и посмотрел на отца, водя ладонью по боку лайки. Парень явно был доволен собой, а Рюрик был доволен парнем. — Я скучал по тебе, балда, — хмыкнул он и, подняв морду пса, чмокнул его в переносицу.       Это грело сердце мужчины. Особенно, вспоминая их первое время общения.       — Я тоже пиздец устал, — сказал он после и тяжело вздохнул. — Сученыш, — зашипел, подворачивая рукав рубашки и обнажая вздувшуюся кожу там, где проходились зубы собаки. Крови нет, но под кожей явно повреждения из-за грубого контакта. — Ему нужна охота.       — Я планировал поехать с Олей и Глебом.       — Но приехал я, верно? — опустил рукав и потянулся за костылями.       Николай поборол в себе желание помочь парню. Вместо этого отвернулся и начал изучать фонари, что вдруг зажглись, рассеивая сумеречную темноту.       — Верно…       — Так поезжай сейчас. Бери Глеба и поезжайте.       Николай бы хотел и Влада с собой взять, но понимал, что глупо будет предлагать ему это. И Влад не согласится.       — Я подумаю над этим, — протянул задумчиво и пошел на выход, не смотря на Влада, что ковылял рядом с ним, переставляя костыли.       Интересно, без них он вообще держаться не может?       — Как там Глеб, кстати? Давай, по дороге расскажи, что там с вашими курсами. Ты еще работаешь там?       И Николай начал рассказывать как там Глеб и как там их курсы, что разрослись и теперь изредка проводятся в других городах и частях страны. Сколько новых инструкторов пожаловало, сколько желающих, что теперь с ценами и что вообще нового они могут предложить людям. А Влад ковылял рядом и слушал, даже не перебивая отца, что за рассказом не замечал ничего, наконец-то полностью расслабившись с сыном, что просто был собой. Говорил, говорил и только под конец прогулки заметил то, как прилежно вел себя Рюрик рядом с Владом, будто знал, что теперь дергать и вести себя невоспитанно нельзя, потому что второй хозяин немного ранен. Он был таким послушным и спокойным, что Николай почти поверил в то, что у животных может быть разум.       И то, как он смотрел на Влада… мужчина был готов отдать пса сыну, если тот решит съехать. Он ему хозяин, но не Николай. Больше не он. И если пес сменил приоритеты, это значит, что сын сильнее отца. Во всем. Животные, особенно собаки, чувствуют это. И, от осознания силы парня над собой, Николай задрожал внутри себя и вопреки всему прекрасно ощутил окончательную старость.       Как Влад разувался, Николай не смотрел. Снял ошейник с пса, повесил его на свободный крючок подальше от одежды, чтобы не провоняла псиной, и, когда табуретка освободилась, стал разуваться сам, то и дело кидая взгляды на одинокий ботинок Влада. Он старался не думать о его ноге, старался не смотреть на пустоту под штаниной, пока Влад стоял рядом и смотрел на себя в висящее на стене зеркало.       — Ну, что, — заговорил Николай, вставая с табуретки. — Ужин или отдохн…       — Я убил своего друга там, — перебил отца Влад и мужчина вновь потерялся, моментально отпуская себя течению сына, которое тот вновь гнал в своем направлении и со своей скоростью. — Я даже не знал, что это он, — продолжил говорить, оставляя за отцом только право слушать и растерянно молчать. — Я еще удивился почему этот урод не стреляет, хотя я у него на ладони, — продолжил говорить Влад, глуша голос. — Он знал, что это я. Он меня увидел, а я его нет. Я испугался и просто стрелял, ведь либо я, либо меня… — шепнул.       Николай смотрел на сына и пытался экстренно понять, что делать помимо того, что он уже слушает парня. Или это все, что ему было нужно? Влад просто делился тем, что гложет его, чтобы облегчить душу. Что еще нужно в такие моменты, как не уши рядом и сердце, что поймет сердце напротив.       — Я понял все слишком поздно. Что это мой… единственный друг, — почти шепнул и провел подушечками пальцем по прикрытым векам. — С-сука… Увидел его уже в агонии и ничего не мог сделать, чтобы спасти… Я все еще помню эти вдохи. Я… я… — и затих, роняя испуганный взгляд в пол под собой.       Николай лишь тяжело вздохнул, теряясь без остатка в горьком моменте, без возможности подойти и обнять сына.       Хотелось хоть что-нибудь сделать. Что-нибудь адекватное и не переступающее границ. Но что?       — Он ведь тоже растерялся и мог выстрелить, но быстро взял себя в руки, — шепнул Влад и Николай сказал покойному «спасибо». — А я не смог… Я убийца. Я… — и закрыл рот, но Николай понял по подрагивающим губам, что не сказано еще много. Он услышал поверхность. Пощупал со слов сына несколько миллиметров айсберга, что был скрыт под водой.       Мужчина молчал, не зная конкретно что ему стоило бы сказать. Вспоминать о своих таких случаях? Это не нужно в такие моменты. Слова поддержки? Поддержка может быть и без слов и такую поддержку он уже давал сыну, который, впрочем, потихоньку стихал.       Да, его мальчик воевал и переживал все ужасы бойни. Теперь ему надо учиться с этим жить. Все, что мог Николай — это быть рядом, вспоминая себя и вспоминая что все, что требовалось ему, это тишина рядом и глаза, что смотрели с пониманием.       — Спасибо, — шепнул Влад следом и хмыкнул с безрадостной улыбкой на губах. — Что выслушал… Я… мне нужно было рассказать. Хотя бы так. Это… я…       — Лёша знает? — почему-то решил узнать Николай. Что сын был не один все это время с таким грузом. Что Лёша помог, был рядом. Поддерживал.       В ответ парень покачал головой.       — Никто кроме мертвого не знает… — шепнул на грани слышимости, все сильнее тускнея на глаза отца, будто тени сгущались вокруг Влада. — Лучше бы я никуда не уезжал, — шепнул скорее себе. — Это было… сложно.       Мужчина кивнул.       Он знает. И Влад знает, что тот понимает, что именно имел в виду парень. Это было видно в воспаленном взгляде синих глазах. Владу было достаточно понимающей тишины между собой и отцом.       — Война — залупа. Но я все равно хочу обратно…       Николай на это горестно рассмеялся, отходя к противоположной стене и врезаясь в нее поясницей.       Он понимал даже это.       Они могли общаться молча. Николай чувствовал сына и прекрасно читал его потухший взгляд. Несмотря на весь ужас происходящего, конфликт сделал их еще ближе. И Николая выворачивало от этого.       — Я устал, — вздохнул Влад и умыл лицо ладонью. — От всего…       — Постарайся заснуть. И не пей на ночь, — решился высказать заботу мужчина. — Я на всякий случай оставлю тебе таблетку на кухонном столе. Выпей половину.       — Ладно, — устало вздохнул Влад, утирая нос пяткой ладони. Он был таким разбитым, что его не хотелось отпускать. И вопреки тому, как тот повзрослел и как теперь выглядел, для мужчины он все равно был маленьким и беззащитным. Его мальчиком.       Николай выпрямился, вставая перед парнем и в очередной раз ловя его растерянный, виноватый, уставший взгляд.       Тот больше не избегал взгляда и как же это грело мужчину.       «Заяц» — ужом крутилось на языке.       — Буди, если что, — улыбнулся он ему и в ответ получил чуть вздернутый уголок губы. — Выспись, — сказал перед тем, как идти доставать таблетку для сына.       — Знаешь, — сказал в спину отцу Влад, и Николай обернулся через плечо, ловя сутулый силуэт сына в коридоре, что так и стоял у стены, сжимая костыли. — Мне ведь тебя не хватало все то время…       Николай потерял весь воздух из лёгких, будто его выбили. Коридор вдруг стал таким узким и темным, что захотелось сбежать. А воздух вокруг будто хотел сдавить его промышленным прессом от напряжения вокруг.       — По началу было ок, а потом… суп с котом, — хмыкнул парень. — Хотелось кого-то своего рядом. Кого ты знаешь много лет. Отца, возможно, что тоже сквозь огонь и воду на войне прошел. Что понял бы по телефонному разговору, что тебе тяжело. Поддержал. Да, — резко сказал Влад, пуская волнение по крови отца, — я говорил не искать меня. И спасибо, что не искал, я это очень ценю, но… — усмехнулся вдруг, покачивая головой и перехватывая удобнее костыли, — блять, это все, чего я хотел. Просто поговорить с тобой. Поделиться пережитым. Чтобы ты понял, поддержал, успокоил, сказал как дальше действовать. Что… что все хорошо.       Николаю хотелось завыть от волны беспомощности, что разбилась о него.       Он стоял в конце коридора и смотрел на сына, что затих, смотря в стену перед собой. И ничего не мог сделать или сказать, чтобы поддержать его сейчас. Хотелось привычно обнять, прижав к себе, Николай это умел, но нужен ли такой контакт Владу? А как отец, если быть только им, что он должен был сказать или сделать? Влад ни друг, ни товарищ, он сын, которого мужчина не знал как поддержать, когда тому это явно требовалось.       Весь день будто катился в тартарары из-за одного момента, где Николай не знал, как себя вести. Поэтому вел себя так, будто ему плевать на откровения сына.       Может, поделиться своими переживаниями? Чтобы Влад чувствовал себя не так одиноко. Но нужно ли ему это — вопрос уже ставший банальным для отца.       — Может, скажешь хоть что-нибудь? — усмехнулся парень. — Что мне теперь делать? Инвалиду, что обратно хочет, а не может. У которого ни семьи, ни друзей, ни целей больше нет. Который все, что хочет, это застрелиться.       Николай будто проглотил брусок замороженного металла, что раскалился внутри него до предельных значений.       Ему ведь послышалось?       — Почему… — выдохнул он испуганно и сделал шаг в сторону сына. Всего один. Совершенно произвольный, как рефлекс.       Влад беззаботно пожал плечами.       — Потому, — прохрипел он и, не смотря на отца, зашёл в свою комнату, оттолкнувшись от стены.       — Влад, постой, — сразу защебетал мужчина, подрываясь с места, но поздно — дверь закрылась прям перед его носом и нагло зайти внутрь не позволила скулящая совесть. — Влад, давай поговорим?       — А… — раздалось за дверью приглушенно и язвительно. — Теперь тебе есть, что сказать? Знакомо.       Николая вновь обожгло холодом и затем жаром. Да, ему тоже знакомо. Сыну снова больше жизнь не мила, и только так он находит в себе силы переступить через себя для разговора.       — Слав, — позвал его тихо и провел ладонью по двери, глядя на деревянную поверхность. — Позволь зайти.       Дверь медленно открылась, открывая Николаю вид на разбитого сына и хаос в комнате, который его мало интересовал.       — Поговорим? — спросил и мягко посмотрел в синие глаза сына. — Расскажи мне, что беспокоит, а я помогу.       — Ты не сможешь помочь, — вздохнул Влад и отошёл от двери, позволяя отцу зайти внутрь. — Сорри за бардак. Нет сил все в норму привести.       Николай осторожно ступил внутрь, будто ступал не в комнату сына, а на запретные священные земли. Бардак его не пугал, но вот кровь и порванная одежда со снаряжением — это вгоняло его в тоску и страх.       — Почему я не смогу помочь? — спросил тихо и прошел на середину. Влад сел на собранную кровать и положил костыли на пол. — Поделишься?       Парень хлопнул ладонью по месту рядом с собой, приглашая сесть. И Николай не смел отказываться от такого щедрого предложения. Быть рядом с сыном, да ещё и по его желанию? Все ещё праздник для отца, что отдавал привкусом горечи и жалкого состояния.       — Я не могу спать, потому что темноты боюсь, — сказал тихо, и тускло улыбнулся под внимательным и взволнованным взглядом мужчины. — Мне почти двадцать девять, а Владик боится темноты. Вот умора, — рассмеялся с ядом в смехе, но быстро успокоился. — Я не могу закрыть глаза, потому что думаю, что умру. Я боюсь темноты, потому что думаю, что умираю, я боюсь спать, потому что боюсь не проснуться, но в итоге хочу умереть. Я… боюсь спать один.       — А Рюрик? Он разве не ночует с тобой? — решил поинтересоваться Николай, замечая серую макушку в дверях. Пока думать о желании сына уйти из этой жизни не хотелось даже. Будто стоял запрет в голове.       — Это не то. Человеку нужен человек или как там.       Николай закусил нижнюю губу, думая как помочь. Не приглашать же Влада к себе в постель? И таблетки ему не помогают, раз кошмары.       — Я живу будто в агонии. Все эти попытки наладить общение, быть собой. Я… я как тот человек, которого я расстрелял. Хватаю воздух, но для чего? Отчаянная попытка сохранить в себе остатки жизни, — все говорил он, падая тоном и с каждым словом хрипя все сильнее и сильнее. Будто его голос вот-вот и сломается. Он звучал как затихающий вдали гром. — Нет ни жизни, ни семьи, ни цели. Нет ноги. Я не могу спать, не могу с людьми общаться нормально. Все эти улыбки, смех, попытка с тобой общение наладить — как крик, когда кричать не можешь. Я обуза. Для всех.       — Это не так, — растерянно прошептал Николай, боясь разговора и сына рядом с собой. Словно это не он. И каждое слово и действие Николая ведь будут иметь последствия. Как не оступиться?       — У тебя было такое? — взглянул на отца, и Николай вновь будто лишился воздуха от его разбитого взгляда. В ответ смог только молча кивнуть. Конечно было. — И как ты справлялся?       Мужчина тяжело вздохнул, вспоминая те моменты. Особенно после смерти Серого.       — Виталик спасал, — выдохнул и устало потёр лицо ладонями. — Был рядом. Всегда и везде. Спал со мной, кормил почти насильно, отвлекал, развлекал, сопли подтирал, по щам получал за это.       Влад грустно улыбнулся.       — А у меня нет такого Виталика, — шепнул едва слышно и весь поник. — Его вообще нет…       — А как же Лёша?       Парень досадно поджал губы и отвернулся от отца, рассматривая другую сторону комнаты.       — Он к семье уехал. Всё. Он сделал выбор.       — Мне жаль, — честно сказал Николай и чуть не положил руку на плечо сына, чтобы приободрить его. Но даже не коснулся парня. Не посмел. Уронил ее на полпути и возненавидел себя за слабость. Что не смог, что страх был сильнее него. Что Влад оттолкнет, уйдет и больше никогда не позволит зайти, хотя, возможно, простое касание это все, что ему было нужно.       Влад промолчал. Вздохнул, оббежал взглядом свою комнату и достал из-под рубахи жетоны и что-то ещё, что Николай не смог рассмотреть. Жетоны снял с шеи и протянул отцу, а другой предмет оставил болтаться на шее.       — Я бы умер, если бы не они.       Николай раскрыл ладонь и посмотрел на смятые, искореженные жетоны Виталия, которые он передал Владу. И при взгляде на них захотелось бежать. Далеко и без остановки. От всей этой мерзкой реальности.       — Он говорил, что будет моим ангелом-хранителем. После этого случая я в Бога поверил, — усмехнулся и подцепил пальцем тяжёлый металлический крестик на груди. Показал его отцу и быстро спрятал под одеждой. — Оставь их себе.       — З-зачем?..       — Не знаю. Хочу, чтобы они были у тебя. Если бы не они, я бы сейчас тут не сидел. Хотя… — хмыкнул задумчиво и коснулся ещё чего-то на груди. Николай боялся думать, что ещё там могло быть. — Я вообще не должен тут сидеть. И мне жаль, что я пережил каждое ранение, которое должно было меня убить.       — Влад, не говори так, — бездыханно выдавил испуганный мужчина.       — Я пиздабол, — сказал холодным тоном, проигнорировав слова отца, и опустил руку с груди на бедро. — Мне жаль, что я жив.       Николай уронил взгляд на пол, судорожно думая над тем, что делать. Что говорить, чтобы исправить хоть что-нибудь? Смотрел на ковер, на бронежилет с дыркой, что лежал прислоненным к полуразобранному рюкзаку, на шлем рядом, тоже спасший его сына. И понял, что, наверное, не стоит ходить вокруг да около. Стоит говорить так как есть, чтобы избежать недопониманий и недомолвок. Николай будто почувствовал, что именно это нужно Владу. Честность рядом с отцом, потому что все, что было сейчас — далеко не открытость друг перед другом. Влад не договаривает, а Николай просто ничего не делает.       — Почему ты хочешь умереть? — спросил в лоб и взглянул на сына, что так и смотрел в сторону.       — Потому, — сухо ответил он.       — Слав… почему? Ответь, пожалуйста.       — Потому что ничего не имеет смысл, — так же сухо сказал он, продолжая смотреть в сторону. — Ни одно мое решение не привело ни к чему хорошему. Все мои попытки бегства ничего не значат. Я потерял больше, чем обрёл. Я разрушил чужую жизнь, свою жизнь, но не изменилось ни-ху-я. Внутри меня пепел и больше ничего, — сказал Влад, и склонил голову к груди, закрывая глаза. — Я ничего не могу и ничего не хочу. Только сдохнуть наконец. Я устал от себя, своих глупых решений и своей жизни.       Николай поднял руку и положил ладонь на плечо сына, вырывая его из мыслей, в которые он упал. От касания Влад открыл глаза, но на отца взгляда не поднимал.       — Влад, это не так… ты сам прекрасно знаешь, что это все временно. Ты только вернулся, тебе нужно время, тебе нужно выспаться и наладить сон.       — Ты ничего не знаешь… — вытолкнул из себя парень, сбрасывая с плеча ладонь отца резким движением.       — И ты не поделишься всем, да? — с печалью спросил Николай. — Ты многое недоговариваешь, я чувствую это. Я ведь переживаю, Слав…       Влад вдруг слабо улыбнулся, поднимая взгляд к отцу.       — Забавно, — шепнул он, вновь глядя перед собой. — Я ненавижу когда меня так зовут, но на тебя за Славу никогда не злился…       Николай тоже улыбнулся, растекаясь теплом рядом с парнем.       — Наверное, потому что я тебе дал это имя. Иначе бы ты был Вовкой.       Влад вновь склонил голову и посмотрел на свои пальцы. Сжал, разжал, перевернул ладонь и все в тишине.       — Поделись, Влад. Я же тебе не чужой человек? — спросил настороженно и замер в ожидании ответа.       — Нет, — шепнул Влад. — Просто иногда правда должна оставаться нераскрытой. Мы сами не знаем, что на самом деле не хотели ее слышать, пока не услышим.       — Господи, Влад, что происходит? — выдохнул Николай и встал с кровати сына. — Ты нарочно это делаешь? Мне уже пятьдесят три года, думаешь, меня можно чем-то испугать?       — Ты уже испуган.       — Я испуган перед неизвестностью! — прикрикнул он, всплескивая руками. — Прости, — сказал тише. — Я… я просто переживаю за тебя, Слав.       Влад молчал, глядя куда-то в ноги отца. Молчал долго, нервно пожёвывая край нижней губы, а Николай ждал. Терпеливо и так же молча, не двигаясь с места. И, если Влад решал: говорить правду или нет, он готов ждать сколько потребуется. Главное, чтобы он рассказал. Чтобы ему стало легче, чтобы он собой стал и прекратил желать себе смерти, потому что с ним что-то не так.       — Закрой глаза, — сказал будто в пустоту сын и поднял уставший взгляд к отцу.       — Чт…       — Закрой. И не открывай, пока я не скажу.       Николай уже боялся, но вида не подавал. Но парень узнал его так хорошо за все годы проведенные рядом, что скорее всего испуг все равно увидел. В глазах, дыхании, почувствовал в воздухе. Николай уже не тот, что раньше, и держать себя в руках умел не так хорошо, чтобы для остальных казаться невозмутимым. Влад был прав. Он размяк. И с годами лишь сильнее.       — И обещай, что не будешь злиться.       — Обещаю, — напряжённо сказал мужчина, не зная к чему готовиться.       — Уверен?       «Нет» — крутилось на языке, но Николай кивнул.       — Тогда закрой и не открывай, пока я не скажу тебе открыть их.       Николай глубоко вздохнул и закрыл глаза, погружая себя в темные, теплые цвета горящей на столе лампы. И стоило потерять визуальную связь с реальностью, стало ещё страшнее. Особенно, когда Влад встал.       И что будет? Что он будет делать? Возьмёт нож и всё-таки убьет бесполезного старика? Возьмёт свое ружье из сейфа и застрелится? В голове был такой абсурд, что мужчина стоял и кривился от собственных мыслей. Но из-за страха он не мог от них отделаться. Сжимал в руке жетоны друга и просто ждал, что будет дальше. А Влад шуршал чем-то буквально рядом с ним. Вжикнул молнией, откинул мешающийся шлем в сторону, зашуршал чем-то, замычал будто от боли, зазвенел. Николай жадно вслушивался в звуки и растворялся в них, чтобы отвлечься от тревожных мыслей.       На что он не должен злиться? Почему Влад не хочет жить? Что ещё скрывается за его усталостью?       — Протяни ладонь, — сказал парень, когда комната погрузилась в тишину.       Николай сделал так, как просили.       — Я свинья, — сказал Влад и вложил в его руку что-то гладкое плоское и сложенное вдвое. Бумага? — Но с меня взяли слово, прости. Мне жаль, что все повернулось так. Я не хотел… и это… это убивает меня. Что это осталось для тебя… — вздохнул и сверху положил ещё что-то. Более тяжёлое, и что это Николай не мог понять из-за сложенного листа в ладони. — Что ты ничего не знал, но знал я.       Веки дрогнули в попытке открыть глаза, но Николай сдержался и лишь плотнее закрыл их.       — Не открывай. Это не все.       Николай собранно вздохнул и вздрогнул, когда пальцы сына сжали его раскрытую ладонь в кулак.       Влад стоял напротив. Николай чувствовал. И сжимал его кулак в своей ладони, согревая и успокаивая. Но больше не происходило ничего. Ни движений, ни звуков. Статика. И сердце мужчины, взволнованное, встревоженное, срывалось из одного ритма в другой. И даже его дыхание, которое было собранным и спокойным, тоже сбилось с ритма и дрожало в такт нервному пульсу.       — Прости за это, — шепнул Влад и отпустил ладонь отца, которую тот сразу опустил. — Не открывай, — сказал испуганно, когда веки отца вновь дрогнули.       Николай готов был молиться, чтобы все наконец прекратилось.       А потом его губы накрыли теплые, мягкие и сухие губы сына.       Мир взорвался ярким пятном в темноте от молниеносного касания. Буквально секунда, но для Николая хватило, чтобы потерять контроль над собой, мыслями и дыханием, что в миг сорвалось и потяжелело. И чтобы не возвращаться в реальный мир, продолжал держать веки крепко закрытыми.       Этого не могло быть. И Николай не верил, но всё ещё ощущал фантомное тепло от быстрого касания: колкость чужой щетины, что коснулась его кожи, и горячее дыхание, мазнувшее следом.       Он не двигался, даже не пытался. Стоял с темнотой перед глазами, сбитым дыханием, в звенящей тишине и судорожно пытался отказаться от мысли, что только что произошло. Это ведь не то, что он подумал?       — Открывай, — раздалось со стороны, и мужчина по команде открыл глаза, возвращая себя в посветлевшую, головокружительную реальность.       Влад сидел на своей кровати, низко склонив голову и глядя в пол. Обнимал себя за плечо и тяжело дышал, явно боясь произошедшего. И Николай боялся, глядя на испуганного, нерешительного сына. И только потому, что он не знал, как реагировать на это, с растекающейся негой по телу, опустил взгляд на ладонь, в которой сжимал данные Владом вещи.       Бумагой была фотография, сложенная вдвое. А более тяжёлый предмет, что был дан после — жетоны. И от взгляда на них перехватило дыхание, а мир перед глазами будто потемнел по краям.       «Николай Алексеевич Соколов» — гласили буквы на одной стороне.       Подцепил жетон онемевшими пальцами, отодвинул в сторону и прочел надпись на нижнем, чувствуя, как земля уходит из-под ног.       «И любовь не для нас. Верно ведь? Что нужнее сейчас? Ненависть.»       С губ сорвался жалкий сломанный звук, словно Николай хотел что-то сказать, но не смог. Сделал шаг назад, наступил на что-то на полу и, чтобы не упасть, облокотился о стол сына. Это были его жетоны, что последний раз он видел на Сером в тот день, когда он исчез в здании, которое через миг сложилось. Смотреть на фотографию не было сил. Ни моральных ни физических. Потому что, если там будет он, с изменившимися чертами лица, мужчина не знает, что он сделает. И что он вообще может сделать.       Но палец будто сам собой расправил уголок фотографии, обнажая изображение.       Первым на фото Николай увидел сына. Слабую улыбку на лице, шлем набекрень, автомат на плече. Следом обвел взглядом берёзу позади них, какой-то сельский дом, покрашенный в синий, покореженный забор. И только потом посмотрел на второго человека на фото. И сразу узнал взгляд серых глаз. Мир окончательно потемнел, и мужчина закрыл глаза, чтобы справиться с реальностью, что ударила его по затылку, выбивая из него весь дух и мысли.       «Кто в могиле, над которой я плачу?»       Вокруг не было ни звуков, ни запахов, ничего. Все, чем жил Николай — это шум крови в ушах и давящее чувство меж ребер вкупе со свистящей как от ледяного ветра болью в груди.       Давно брошенные на пол жетоны так и лежали где-то под холодильником.       — Знаешь, Влад, — сказал сдавленным голосом, словно кто-то давил ему на грудь, лишая воздуха и сил говорить, — кажется, я тоже теперь боюсь темноты… — и, открыв веки, поймал испуганный взгляд синих глаз, что смотрели на него в ответ.       Сложил фотографию вдвое, положил на стол сына позади себя и туда же положил жетоны, которые раньше принадлежали ему и тому, кто был ему дорог. Но ему не нужны эти вещи. Они ничего для него не значат. Не теперь.       Поцелуй будто стёрся в памяти.       — Даже не знаю, хочу ли я что-то знать, — шепнул следом и медленно отвёл взгляд от сложенной фотографии на столе. Мир вокруг начал оживать, но так медленно, будто в замедленной съемке. Выпрямился, умыл лицо ладонью и опустил взгляд в пол. — Наверное… наверное, не хочу.       — Но…       Николай закачал головой, не желая ничего слышать.       — Нет. По крайней мере не сейчас.       — Прости, — послышалось со стороны Влада.       — Тебе не за что извиняться, Влад.       — Есть за что. Серый — это мой друг, которого я убил, — резко сказал парень, пока его не перебили.       Николай обхватил стол позади себя пальцами и шире распахнул глаза от шока после услышанного, что будто шарахнул его о бетонную стену.       Ни мыслей. Ничего.       Хотелось сесть. Но пол был завален вещами. Стул рядом тоже был занят — на нем лежал рюкзак. К сыну садится не хотелось. Хотелось лечь, но лечь было негде. Хотелось уйти, но он не мог оставить Влада одного. Это его жизнь, его история, его груз, который он всё ещё держал на плечах. А те глаза, что смотрели с фото… не что иное, как простое изображение чего-то знакомого, но давно потерянного.       Влад был прав. Правда далеко не всегда несёт облегчение. Что человек с внешностью Серёжи, что поцелуй. Только больше боли и смуты на душе. И отчаяние было таким сильным, что колени и правда ели держали. Реальность изнашивала сердце мужчины, срывая с места в карьер по несколько раз на дню. Николай больше не выносил этого.       — Пап?.. — раздалось впервые за день и Николай слабо улыбнулся, прикрывая распахнутые глаза. От тихого «пап» так потеплело внутри, будто кто-то разом смахнул с плечей мужчины половину тяжести, что на него навалилась.       — Все нормально, Слав, — шепнул он и отпустил стол онемевшими от силы сжатия пальцами. — Ложись спать.       — Но…       — Я посижу рядом, — теплее улыбнулся Николай и поднял взгляд к сыну, чьи губы подрагивали, будто он хотел сказать что-то ещё, но не решался. Он выглядел растерянным и будто сломанным. Испуганный взгляд, нерешительно подрагивающие губы, пальцы, вцепившиеся в одеяло под ним. — Если надо, — добавил чуть погодя с той же теплой улыбкой.       — Ладно, — выдохнул Влад и отпустил одеяло. — Отвернись.       Николай отвернулся, понимая что парень не хочет, чтобы отец видел его изуродованного травмой. Поэтому смотрел на выключенный монитор, покрывшийся пылью, на прилепленную фотографию на стене позади него, где был Глеб, Влад и Николай на курсах, на сброшенную в кучу награды, что все ещё лежали под перчатками и другими вещами. Дотронулся пальцами до ордена, что был знаком, но неизвестен, коснулся пальцами ткани перчатки с поцарапанным усилием для костяшек и слушал как шуршал позади него Влад, устраиваясь на кровати.       — Все, — донеслось из-за спины и Николай обернулся.       Влад лежал на спине под одеялом, накрывшись почти с головой. Вещи валялись кучей рядом, костыли прямо возле кровати.       — Мне где сесть? Я могу стул освободить? — спросил спокойно и осмотрел заваленный стул.       — На кровать можешь сесть, — буркнул Влад, глядя в потолок, и Николай пошел к сыну.       По пути прикрыл дверь, чтобы свет из коридора не бил ему в глаза, запустил в комнату пса, что почему-то не решался войти в нее, и только потом сел на край кровати сына, чувствуя наконец-то, что сейчас он поступает правильно. Как отец.       — А теперь засыпай, — шепнул тихо и посмотрел через плечо на парня, что продолжал испуганно смотреть в потолок.       Он выглядел напряжённым и вряд ли был способен расслабиться. То ли из-за произошедшего, то ли из-за того, что отец рядом. Но он ведь сам предложил сесть на кровать? Ничего не сказал против предложения мужчины побыть рядом. А теперь даже глаза боялся прикрыть, таращась в потолок. И губы напряжены так, что почти белеют.       — Дай руку, — попросил тихо, нарушив тишину, и вынул ладонь из-под одеяла. — Пожалуйста…       Николай сделал как просили. Сжал ладонь сына и мазнул большим пальцем по костяшкам, стараясь успокоить сына, вместе с тем растревожив себя простым касанием. Хотелось, чтобы Влад успокоился, закрыл глаза и смог поспать. Это все, о чем мог мечтать Николай, полностью отпустив свое состояние и личные тревоги. Это подождет.       Рюрик громко зевнул, устраиваясь возле костылей. На улице заревела машина без глушителя.       — Я буду рядом, — говорил тихо, удобнее повернувшись к сыну, чтобы иметь возможность следить за ним и держать за руку, которую тот слабо сжал в ответ и еще сильнее растопил уставшее сердце мужчины. — Послежу за тобой и не дам умереть во сне, идет? — улыбнулся с теплотой и еще раз погладил костяшки парня, успокаивая касаниями и своим присутствием. — Свет оставим. Так что спи и ничего не бойся. Я буду тут. Папа с тобой.       Прозвучало глупо и по-детски, но сразу после сказанных слов Николай ощутил, как сильнее сжались пальцы Влада вокруг его ладони. Увидел как тот нервно поджал губы и зажмурил глаза. И не надо было думать дважды, чтобы понять, что тот хотел сделать. И это после простой заботы?       — Поплачь. Станет легче, — шепнул Николай и тоже сильнее сжал ладонь сына.       Влад нервно всхлипнул, вздрогнул и только после того, как задержанное дыхание кончилось, позволил себе слезы, что позолоченными от теплого света лампы дорожками, побежали по лицу. Николай смотрел на них, поглаживал сына по костяшкам на ладони и понимал, что все идёт так, как надо. Несмотря на шторм, что накрыл сына, несмотря на свою песчаную бурю внутри, все правильно. Тихо и спокойно.       — Все хорошо, Слав, — шепнул Николай и протянул свободную руку к сыну, чтобы коснуться горячего лба. — Дай себе время, все пройдет. Время лечит, если дать ему шанс облегчить боль. И если самому отпустить ее. Ты на правильном пути, боец. У тебя все получится. Я буду рядом с тобой.       — Об… обними меня, — шепнул парень.       — Иди ко мне, — с улыбкой сказал Николай и потянулся за сыном, что наивно и открыто потянулся в ответ, открыв глаза и выпустив ладонь отца из пальцев. — Давай, ляг удобно, — шепнул на ухо, чувствуя как его шею обвивают сильные родные руки.       — Ляг рядом.       Николай замешкался от просьбы, но выполнил ее, устраиваясь рядом с сыном поверх одеяла. Устроил голову на краю подушки, подтянул к себе парня и обнял, утыкаясь носом в его макушку, что пахла иначе, но все равно сладко и с запахом дома. Семьи.       Он больше не боялся сделать что-то не так. Просто был собой. Отцом, возможно.       Влад устроился на плече отца, перекинул через него руку и быстро нашел раскрытую ладонь, чтобы вновь сжать.       — Ты не уйдешь? — шепнул он, прижимаясь к мужчине.       — Ты проснешься — я буду рядом, — тихо и спокойно ответил Николай, другой рукой начиная поглаживать сына по голове. Будто рядом ребенок, что боится засыпать один.       — Пап, я… — выдавил неуверенно.       — Спи, Влад. Постарайся ни о чем не думать. Хочешь, в слова поиграем? Раньше тебя вырубало на раз-два, — хмыкнул Николай, вспоминая их ночные попытки упокоиться и поспать.       — Тебя не хватало…       Николай выдохнул, закрывая глаза. Пальцы на макушке парня замерли. Он не хотел об этом думать. О том, что Влад после всего пережитого, после всех попыток все исправить, все ещё мог любить отца. Он столько потерял, но не исправил ничего. Мужчина не хотел об этом думать. Не мог вспоминать сказанные сыном слова.       Что все было зря.       — Давай, я начну, — прочистил горло мужчина, в данный момент стойко игнорируя недавний поцелуй и слова сына. — Ммм… Сокол.       Влад молчал, видимо, задумавшись. Или вообще не приняв дурацкую игру. Выпутал пальцы из ладони отца, притерся щекой о его плечо, устраиваясь удобнее и вновь затих. А Николай ждал, в голове прокручивая слова начинающиеся на букву «л».       — Люблю, — шепнул Влад, переложив ладонь на грудь мужчины.       И Николай закрыл глаза.