Отклонения

      Зачем он позволил Владу обнять себя? Лечь себе на плечо? Как Николай согласился лечь рядом с ним, уже этим переступая прозрачные границы, что потеряли свой цвет после того, как парень поддался на просьбы отца рассказать ему обо всем. Пусть кое о чем рассказать негласно. Как он позволил себе расслабиться и почему продолжал лежать с закрытыми веками и ловить мерное дыхание сына, что, кажется, заснул.       Это ему было нужно для сна: облегчить душу, вновь быть с отцом рядом?       Когда тело в обездвиженном состоянии начало остывать, начала остывать и голова Николая.       Он вспоминал весь чертов день, что остался за плечами, и пытался сложить два плюс два. Но каждый раз по итогу выходило пять. И что он пропускает — загадка. Что и где? И как много? Все было так неоднозначно, холодно и бесцветно по началу, что теперь жар вокруг и краски обжигали и ослепляли его, не давая опомниться. Он забыл каково это — жить в смятении от происходящего, когда родное дыхание обжигает плечо сквозь тонкую ткань футболки, а твоя голова в это время разрывается от мыслей, что так быть не должно. Он забыл каково это — когда сын спит рядом и не надо беспокоиться о его безопасности. Когда он настолько близко, что даже через одеяло можно почувствовать как поднимается и опускается его грудь. Как бьется его сердце.       Или Николаю показалось, потому что все, что он делал — это прислушивался к звукам вокруг и своим ощущения, ловя каждое движение сына рядом. А вздрагивал он часто, словно постоянно просыпался и сразу засыпал обратно. Или ему снились кошмары.       О происходящем надо было думать, но Николай не мог. Стоило задуматься об этом и в голове начинался хаос. Стоило вспомнить тихое «люблю» и мужчина захлебывался эмоциями, что походили на застывающий гудрон. Еще и Серый… это все еще казалось вздором. Выдумкой Влада, который решил привлечь к себе внимания отца. Серый мертв. И мертв очень давно. Влад не мог его убить.       А если? И откуда тогда жетоны? И человек на фото…       Мужчина тяжело и тихо вздохнул, отвернув голову, чтобы не нарушить хрупкий сон Влада тугой струей воздуха из носа.       Он не мог и не хотел об этом думать. Так или иначе, этот человек мертв. Если и не годы назад умер, то теперь, со слов Влада, точно мертв. Это тянущей тоской отдавалось в груди, но Николай не позволял себе думать и чувствовать в этом русле. Влад был жив. Вот это было важно. И если жив он, значит живы и все его проблемы, которые он не смог решить. И вместе с ними обрел множество новых, что, по-видимому, ломали его сильнее прежнего. И в совокупности их было так много, что его мальчик трещал по швам, ища поддержки и защиты не где-то далеко, где ему помогут, а рядом с отцом, кто был одним из источников проблем, вбивающим свой гвоздь в крышку его гроба.       Николай любил. Любил его сильно, но, после всего услышанного и увиденного, не думал, что имеет право показывать Владу свою любовь. Делать так, будто ничего не изменилось, не мог позволить себе вновь быть рядом с ним не как отец, а как любовник. Даже если это нужно сыну. Он просто не мог. Рука не поднималась, а в мыслях был такой раздор, что подкатывал ком паники. И так же Николай не мог игнорировать то, что произошло, делая вид что все нормально. Это неправильно. И говорить об этом страшно, потому что он не сможет сказать сыну «нет». Столько путей и везде тупик.       Влад переступил через себя, он не хотел показывать любовь, это было его страшным секретом, но он все равно поделился им с отцом, который никак не показывал парню, что тоже еще любит его. Сын так сильно рискнул и продолжал рисковать до последнего, что это не хотелось оставлять незамеченным. Владу хотелось ответить, поощрить его за честность, силу и храбрость. Ему хотелось подарить счастье, но Николай знал, что это счастье в конечном счете будет иметь очень горькое послевкусие.       Особенно теперь.       Все пережитое Владом было зря — это не хотелось принимать.       Хотелось рвать и метать, но Николай не мог пошевелиться из-за сына, что мирно спал на его плече, наконец-то окончательно успокоившись. Николаю тоже хотелось спать, чтобы вынырнуть из реальности, но обещание следить за сыном не отпускало. И это так глупо — обещать следить, чтобы человек не умер во сне, когда он здоров и ему ничего не грозит. Но даже если Влад и не узнает об этом, не хотелось предавать его доверие и данное ему слово.       И мужчина лежал, прошивая воспаленным пустым взглядом темный потолок над собой, держа ладонь на плече парня, что спокойно спал на его плече, наконец-то обретя покой в душе. Прошивал взглядом пустоту под сопение пса, изредка прикрывал глаза под сопение Влада и щерился от затекшего тела, которому нужно было движение. Николай бездумно играл в слова сам с собой до самого рассвета, уже исчерпав лимит слов на «я» и другие редкие буквы. Он перешел на английский и играл на нем. Он считал дыхание Влада и сравнивал его со вздохами кобеля, что спал рядом. Он ровнял свое дыхание с дыханием сына, чтобы стать ему ближе и боялся того момента, когда он проснется и что будет после.       Что вообще может сделать Влад как проснется? Испугаться вчерашнего вечера? Спихнуть отца на пол, потому что в голове после сна что-то перестроится? Перевернется на другой бок и заснет опять? Или утро пройдет в молчании, пока Влад не решит встать? Было столько вариантов, что Николай терялся в их подсчете, успокаиваясь от одних и тревожась от других. И понимал, что это глупо — думать о том, чего может и не быть. Это было что-то такое старое и забытое, что было даже смешно. Что-то из молодости, когда все, чего ты боялся — это неизвестности, к которой даже морально был не готов.       Он размяк. И размяк конкретно. Потерял контроль над всем в своей жизни и она утекала через его пальцы как песок или вода.       Мужчина чуть не уснул, когда дыхание парня изменилось. Он готов был уже провалиться в сон, не вынося рези в глазах и бездумного состояния, но Влад задвигался на плече и в конце концов открыл глаза.       Первым делом захотелось закрыть свои глаза и притвориться спящим. Потом Николай понял, что это глупо и он обещал Владу следить за ним. Это тоже глупо, но он обещал своему сыну и обещание должен выполнить. Следом захотелось пожелать ему доброго утра, но почему-то не стал.       Испугался.       Рот открывать, тишину нарушать, отвлекать сына от его мыслей. Боялся быть живым для него. Быть здесь, рядом с ним, привлекать к себе внимание. Хотелось стать никем и ничем. Подушкой, на которой он заснул.       Влад тяжело вздохнул, сжимая ладонь на отцовской груди в кулак. Чуть отстранился, окончательно просыпаясь, и провел носом по ткани футболки, будто чесал его, и снова замер. Он знал, что отец не спит. Должен был чувствовать это кулаком на груди. Его сердцебиение, дыхание. Все взволнованное, сорванное с обычного ритма. Но ничего не делал, даже если знал, что мужчина не спит. Лежал и будто думал о чем-то, привыкал. Николай видел открытые глаза, что смотрели куда-то в угол комнаты. Видел как он моргает, чувствовал кулак на груди, дыхание, тяжесть головы на плече и покорно ждал будущего, что либо даст пощечину, либо наградит покоем. И власть будущего только у его сына. Что лежал и будто выбирал как поступить.       — Я не знаю, что сказать, — прохрипел он севшим после сна голосом, что будто наждачкой прошелся по комнате и ушам Николая, посылая армию мурашек по телу.       — В таком случае, — тихо вздохнул он, — тишина — наш друг.       — Наверное, — выдохнул Влад и расправил пальцы, сжатые в кулак на груди мужчины. — Спасибо… что, кхм… остался. Я будто заново родился.       Николай против воли слабо улыбнулся и против воли чуть сильнее сжал пальцами плечо сына.       — Я рад… — выдохнул тихо и поднял взгляд к посветлевшему потолку. Сколько времени? Как давно был рассвет? Николай потерял счет времени, но за окном было достаточно шумно для позднего утра.       — Ты спал?       Влад не знал, что сказать, но настойчиво игнорировал решение о тишине. Николай был не против, пока темы были нейтральными, потому что он тоже не знал, что говорить, если они коснутся вчерашнего вечера и того, почему Влад лежит на отцовском плече, прощупывая ладонью его взволнованное сердцебиение.       — Нет.       — Почему? — удивленно хрипнул Влад.       — Я же обещал следить, — хмыкнул как можно более безразлично.       Парень поймал минуту тишины.       — Но я ведь… не настолько плох, — выдохнул потерянно и вдруг болезненно застонал. — Я плеча не чувствую.       Николай не чувствовал половину своего тела!       Влад скатился на край подушки рядом, наконец-то позволяя мужчине свободно вздохнуть и размять затекшее за ночь плечо, что воспело от легкости и движений. Парень рядом размял свое плечо и следом натянул одеяло по подбородок.       Николаю захотелось сесть, когда его наконец-то отпустили. И, быстро глянув на притихшего парня рядом, что разглядывал потолок, лежа с прикрытыми веками, решил сесть, образуя между собой и сыном больше пространства.       Он все еще не знал, что делать и как реагировать на происходящее. На слова сына, на его поведение. На все!       — Пап, — растерянно выдохнул Влад и обхватил теплыми пальцами татуированное предплечье отца, что сел и блаженно прикрыл глаза от легкости в пояснице. Но стоило ощутить цепкие пальцы вокруг руки, мир накренился от резкого испуга.       — Что? — нарочито спокойно спросил и сглотнул испуганный комок в груди.       «Меньше касаний — меньше проблем», — так думал Николай, отсчитывая секунды с начала прикосновения сына к себе. Хотелось быть собранным и серьезным, но не получалось. Особенно после бессонной ночи. Хотелось быть старым собой, чтобы четко начертить новые границы. Но прошлое было далеко позади и вернуть его больше было нельзя. Оставалось только выносить опыт из своих ошибок. И урок был довольно простым с высоты всех лет, проведенных рядом с Владом далеко не как отец — бежать от этих отношений.       А Влад вот бегать не мог.       «А я стар» — с ироничной ухмылкой подумал Николай.       — Ты позволил спать с собой потому, что я сказал, что мне плохо? — спросил тихо, отпустив предплечье отца. И мужчина нахмурился, экстренно собираясь с остатками сил.       — Тебе… нужно было поспать, — неуверенно выдал мужчина и обернулся к сыну через плечо, от чего тот сразу подтянул к груди одеяло, будто прятал на ней что-то. Это Николаю не понравилось, но не это сейчас главное. — Это помогло.       Влад опустил взгляд на кулак, что сжимал край одеяла, прижимая его к груди, и поджал губы.       Он явно был расстроен ответом и плохо это скрывал, если пытался. А что Николай еще мог ответить? Это ведь правда. И что Влад хотел услышать? Отцу надо врать сыну, чтобы разбудить улыбку на родном лице?       Николай отвернулся, опуская взгляд к Рюрику, что поскуливал у его ног, явно ожидая прогулки.       — Спасибо, — шепнул позади него парень, и Николай заскулил внутри себя, прикрывая глаза.       Владу плохо. Это прекрасно слышно по его слабому голосу. И от этого плохо мужчине, что чувствовал только свою вину в том, что сын расстроен.       — Не за что, — ответил Николай и встал с кровати, желая сбежать от ответственности и реальности, что била по хребту, заставляя прогнуться и сдаться. Но он не мог этого сделать, ведь тогда настанет конец. Он не мог обесценить попытки Влада все исправить. Поэтому на уставший мозг принял решение пока что делать вид, что он понимает, что происходит с сыном, но ответного дать не может, потому что ему эти три года помогли. Чем Оля не подтверждение? А Лёша тогда что? Влад говорил, что вроде как любит его. Или это прикрытие? Обман. А поцелуй? Николай видел в нем чувства. Он не дурак и глаза у него имеются, как и жизненный опыт.       Но стоило подойти к двери, как он услышал нервный всхлип позади себя, который произвольно вырвался изо рта парня. И это так полоснуло по сердцу мужчины, что он не мог просто взять и уйти гулять с псом, оставляя сына с фальшивой реальность, которую специально искажал его трусливый, безответственный, но стремящиеся за справедливостью отец.       — Влад, — бездыханно сказал Николай, ловя сутулый силуэт Влада, что сидел на кровати и смотрел на свои раскрытые ладони поверх одеяла. — Утро такое доброе! — фальшиво улыбнулся он, подходя чуть ближе. — Ты выспался! К чему слезы?       Парень кивнул, вздрагивая всем телом от тщательно скрытого всхлипа, что шепотом прокатился по комнате и осел в памяти Николая как самый болезненный звук в его жизни. Влад не хотел этого всего — по нему видно, но отец надавил своей правдой. И теперь только его сын расплачивался за свою податливость и любовь к отцу. Возможно, он винил себя за свой язык и надежду, которая разбилась на его глазах. Возможно, он ненавидел себя за все произошедшее и за остатки чужого тепла на подушке. Может даже все еще хотел умереть, потому что все совершенно как не имело смысл, так и не имеет. Ни то, что он сделал за три года, ни то, что сделал вчера, стремясь к желанному покою. Этот сделанный отчаянный шаг вновь стать счастливым. Шаг в никуда. В холод, который шел от поднятого щита отца.       Его сын был окончательно сломан и доломал его Николай, стремясь за правильным решением. Влад был разбит, но отчаянно держался перед отцом, стараясь быть невозмутимым, словно ничего не произошло. Он принимает жизнь такую какая она есть. Только вот подрагивающие плечи красочно говорили, что ничего он не принял. А виновник состояния стоял и ничего не делал, кроме как наслаждался своей болью внутри. Невыносимой, острой и тягучей как кисель.       И что делать? Идти к нему, чтобы сесть рядом и прижать к себе, дав очередную ложную надежду на что-то хорошее? Или дать ему то, что он хотел, но медленно и болезненно отпускал, будто жизнь из рук вырывала колючую проволоку с привязанным на конце счастьем, за которым он гнался.       Многие люди становятся сильнее когда-то сломавшись. Таков жизненный путь. Набиваешь синяки, набиваешь места, которые страдают, и становишься неуязвимым. Сильным, независимым. Сможет ли Влад стать таким? Или с него хватит? Дима, больной на голову отец, чувства к отцу, которые он носил в себе, пока не признался, война, больные отношения, что медленно и приятно продолжали тянуть трещину все дальше и глубже, и снова война, которая лишила ноги, лишила нервов и здоровья, и проблемы, которые он не мог решить, потеряв остатки того, что имел. Сможет ли он встать и жить после этого, если Николай сквозь боль и слезы скажет окончательное «нет» на их отношения, когда все, что хотел сам — это сесть к Владу и прижать его к себе до боли в костях.       Очередной сдержанный всхлип вырвал Николая и размышлений и приковал его взгляд к сыну, что отвернулся к окну рядом, видимо пряча от мужчины слезы. Жалкие по его мнению. Те слезы, которых надо стыдиться, ведь для других ты слаб. Даже для родных, что оттолкнули тебя, когда ты тянулся за их теплом.       «Но это больное тепло» — думал Николай, неприлично затягивая молчание. Казалось, что он стоял уже час, судорожно перебирая скрученные крюками мысли. Стоял и пытался понять, что делать. Где здесь точка невозврата? Сможет ли он сейчас дать Владу немного тепла, чтобы потом медленно и безболезненно свести все к «нет»? Или дать ему ту реальность, которая существует в жизни — холодную, жестокую, беспощадную. Швырнуть ему в лицо ком мокрой и холодной грязи. Втоптать его неугасшие чувства в землю. Сделать то, что должен был сделать Николай годы назад.       Было бы резонно поступать правильно сейчас?       Уставшие глаза резало светом, сонный разум работал кое-как, давая все меньше правильных ответов и все чаще улетая мыслями в слишком далекие степи, слетая с нужной Николаю темы. А Влад все плакал, пряча от отца всхлипы и слезы. А он все стоял и не давал парню свободы эмоций. Стоял над ним как стервятник и ковырял открытые раны.       — Ты, блять, ещё долго, сука, стоять будешь? — рыкнул Влад летнему утру в окне, и Николай будто ожил. Встрепенулся как от кошмарного сна и сделал шаг назад, роняя взгляд на костыли сына.       — Ничего не зря, Влад, — сказал он тихо, не спуская взгляда с замершего на кровати сына, что схватил одеяло и сжал в кулак. — Не обесценивай свои поступки.       Влад нервно кивнул, шумно выдыхая.       Кто еще у него есть кроме отца?       — Не обесценивай… — тихо повторил Влад и покачал головой.       — Что мне сделать, чтобы ты снова улыбался? — будучи в отчаянии спросил Николай, не вынося того, каким был его сын. Слабым, поломанным, испуганным и нерешительным. Человеком, который все, чего хотел, это быть счастливым и не мог таким стать, как бы ни пытался. — Слав…       — Оставь меня, — буркнул он и лег на подушку, устремляя взгляд в потолок.       Николай закрыл глаза от очередной волны отчаяния, что окатила его тело. И что делать? Как поступать сейчас?! Слушаться сына и идти гулять с псом или что? Какие ещё варианты были вообще?       Вчерашний день был так хорош несмотря на вечер. В нем было столько надежды и света, что Николай почти расслабился, почти поверил, что все будет хорошо. А теперь это. Неугасшая любовь, разбитые мечты и тьма перед глазами парня, сына, что не видел ни своего будущего, ни света в нем.       — Славка, — выдохнул Николай и отошёл от двери, делая шаг в центр комнаты.       — Оставь меня, я сказал, — надломлено буркнул Влад и, накрывшись почти с головой, повернулся к отцу спиной.       На что он надеялся вчера? На что надеялся сегодня? На то, что все взаимно? Поэтому, получив от отца, что любил раньше без остатка, безразличие и долю холода, страдал? Насколько ему вообще могло быть больно после вчерашнего и своих разбитых надежд? Что все повернулось так. Что отец надавил, желая узнать правду, а сын поддался, открывая перед ним грудь и сердце за ней, куда почти плюнули. Открыл, надеясь что поймут, согреют, вновь зажгут желание жить, а получил ледяной порыв ветра, что последние искры не раздул, а потушил.       Николай сел на край кровати сына, глядя на торчащий из-под одеяла бритый затылок с небольшой ранкой после падения со стула на нем.       Он вел себя как обиженный ребенок, что получил от родителя не давно желанную игрушку, а нагоняй за плохое поведение. Но как ещё должен вести себя человек, чью любовь втаптывали в землю? Особенно, когда это делал тот, кто знает что ты любишь и раньше любил сам.       «Ненавижу ебучую любовь» — подумал Николай и положил ладонь на затылок парня, чтобы погладить его, приласкать и успокоить.       — Хватит, — попросил Влад и дёрнул головой. Голос звучал приглушенно из-за одеяла и спрятанного в подушке лица, но все равно сломано и устало. С отчаянием в нем, которое он кинул, чтобы отец понял, что лучше прекратить. Что, возможно, ему сложно получать такое внимание, что ничего не значит и делает лишь больнее.       Николай проигнорировал отчаянную просьбу. Вновь положил ладонь на колючий затылок и снова погладил, все думая, думая и думая над тем как поступить и что здесь правильно, когда в его жизни слово «правильно» давно потеряло свое место и смысл. Его будто переписали в нескольких аспектах жизни. Что такое правильная любовь, когда любишь и сделать с этим ничего не можешь? Вот любишь. Человека, не зная себя, сгорая как феникс и рождаясь вновь, чтобы любить дальше. Защищать, оберегать, быть рядом. Где правильно и неправильно, если любовь живёт и ее не вытравить ничем? Настоящая, горячая, как в дешёвых мелодрамах. К сыну, да, но настоящая.       Николай любил не парня и своего сына. Он любил человека, что был его сыном. Все, что в нем только было. Характер, голос, поведение, как он улыбается и хмурится, как сопит по ночам и вредничает, когда устал. Николай обожал его смех и стоны, он радовался, когда тот счастлив, ему было плохо, когда страдал Влад. И получилось так, что этот человек — его сын. Которого он тоже любит и всё-таки любит иначе.       Возможно, отсюда и конфликт. Когда хочется подарить счастье сыну и тому, кого слепо любишь. Но сына любовь травит, а того человека, кто любит в ответ, оживляет.       И кого выбрать? Что внутри парня выбрать, если конец будет плохим и так и так? И почему плохим? Откуда вообще спящая чуйка взялась?       Николай прошёлся пальцами ниже, соскользнув с затылка на шею, где волоски были мягкими, спустил одеяло чуть ниже, оголяя спину и плечи, и сам не знал, что делать и чего он добивается. Хотелось сдаться, но разрушенные планы Влада будто не давали этого сделать. Хотелось, чтобы все пережитое им имело значение.       Только от Николая ничего не зависело. Влад любил. И прекратить любить больше не мог.       Тяжело вздохнув, Николай замер с ладонью на загривке парня. Осмотрел комнату, посмотрел на ждущего прогулку пса в дверном проеме и, закинув ноги на кровать, лег к сыну, сразу обнимая его со спины и прижимая к себе.       Влад моментально напрягся. Мужчина почувствовал это даже сквозь одеяло. Но ничего не сказал. И, пока парень позволял, Николай устраивался удобнее. Подтягивал его ближе к своей груди, находил наиболее выгодное положение для лица возле его шеи, чтобы и тепло было и ее можно было целовать, и пытался вытянуть край одеяла из-под парня, чтобы укрыться вместе с ним. Быть к нему ближе и ощутить жар его тела.       Кровать была односпальной и пришлось потеснить Влада, чтобы на ней могло устроиться два здоровых мужика, но Николаю удалось это сделать. Но будто смиренное спокойствие сына было недолгим. Стоило мужчине наконец-то выдернуть из-под него край одеяла, он зарычал.       — Уебывай, блять, — рыкнул он и дёрнул плечом, вырывая натянутое одеяло из пальцев отца.       — А ты хочешь этого? — тихо спросил мужчина, не предпринимая попыток продолжить начатое.       Рюрик фыркнул и встал, чтобы уйти на место, видимо понимая что прогулка будет не сейчас. Николай смотрел в затылок парня и ждал, а Влад молчал, громко сопя. И молчал долго, будто не знал, что ответить, пока Николай вновь не взял край одеяла, чтобы ни то подоткнуть его под парня, ни то накрыться вместе с ним.       — Не надо делать этого из-за своей тупой жалости ко мне, — вновь зарычал он, но уже более слабо. Почти неуверенно.       — А что мне делать? Реши за меня, — сухо сказал Николай, не спуская взгляда с затылка сына. — Если хочешь, чтобы я ушел — я уйду. Если мне надо остаться рядом с тобой — я останусь.       — Сука, ты тоже нихуя не изменился… — прошептал в край подушки Влад и тяжело вздохнул.       Николай хмыкнул, осмеливаясь решать за себя. Поэтому вновь осторожно поднял край одеяла и подполз ближе к отвернувшимся сыну.       — Скажу больше, — говорил он тихо, — я стал ещё мягче, чем был. Ещё ласковее и добрее к тем, по кому сильно скучал все эти годы…       Накрыл себя и парня одеялом, подвинулся вплотную и обнял, прижимаясь носом между лопаток сына, что глотнул воздуха и замер.       Пальцы парня были подрагивающими и чуть липкими от волнения. Они осторожно коснулись ладони отца, что лежала поверх его груди, и так же осторожно обхватили ее, будто боясь сделать что-то не так или сломать ее. И эта неуверенность в простом движении побудила Николая лишь сильнее прижаться к спине сына. Ближе, теснее, ощутить всю её плоскость, весь жар. Прижаться носом к его затылку, втянуть забытый запах и переплести ноги, как только можно и плевать, что одна покалечена. Захотелось быть к нему так близко как только можно и он это сделал, не встретив никакого сопротивления. Лишь пальцы сильнее обхватили его ладонь.       — Прости, что я вернулся таким, — шепнул Влад, и Николай открыл глаза, не понимая почему он это говорит. — Уродливым калекой, неспособным к нормальной жизни и все ещё любящим тебя…       — Заяц, — обессиленно выдохнул мужчина, содрогаясь внутри себя от услышанного.       — Я пытался, — сказал он тише, до боли стискивая пальцы отца. — Правда, пытался…       — Родной мой… — прошептал Николай и стал оставлять какие-то беспорядочные поцелуи на затылке, шее и плечах парня, чтобы успокоить и сказать, что это неважно. Ничего из сказанного. Они справятся со всем вместе. Обязательно справятся.       — Прости за Серёжу, прости за все…       — Иди ко мне, милый. Повернись ко мне личиком, пожалуйста, — говорил между поцелуями, чувствуя как пальцы отпускают его ладонь.       И Влад повернулся к нему. Неуклюже и тяжело, видимо из-за ноги, но повернулся и сразу прижался лицом к груди отца, начиная тихо плакать и прятаться в его сильных объятиях.       — Все будет хорошо, слышишь меня? — шепнул в ухо. — У нас все будет хорошо. Главное, говори со мной, не закрывайся. Я помогу. Чем только смогу. Что тебя беспокоит?       — Я умереть хочу, — всхлипнул Влад и мужчина закрыл глаза, проваливаясь в тьму мыслей.       — Мы исправим это. Мы разберемся почему. Скажи мне, почему?       — Потому что все бессмысленно. Я устал жить. И не хочу.       Николай сильнее обнял сына и ткнулся носом в его макушку, шумно втягивая воздух и не зная, что сказать. Как приободрить, пока Влад продолжал тихо плакать. Оставалось одно — надеяться, что после слез ему станет полегче.       — Все будет хорошо, Влад, — продолжил шептать он, чтобы не оставлять своего сына в тишине наедине со своими демонами. — Я же тоже воевал. Я тоже тебя люблю. Я проходил если не все, то большую часть из того, что пережил ты. Я понимаю тебя, сынок. И я помогу тебе справиться этим. Я тоже хотел застрелиться, ты это помнишь, но ты мне помог справиться. Так позволь мне помочь тебе. Мне, Глебу, всем, кому только позволишь. Пожалуйста, зайчонок… — шепнул в макушку и поцеловал ее, перемещая ладонь с лопаток сына ему на поясницу, чтобы прижать еще ближе. — Как я могу тебе помочь?..       — Мне никто не поможет, — буркнул он в грудь отца. — Кто исправит за меня мое прошлое? Кто мне ногу отрастит и память сотрет? Я устал жить со своим прошлым и ошибками, которые привели меня к себе настоящему. Я не выношу их. Ничего из пережитого, — горячо дышал он, комкая футболку отца на его спине, пока Николай, распахнув глаза, слушал. — Я не хочу принимать ошибки. Я разрушил свою жизнь и не хочу в ней жить. Все. Хватит. Я правда устал от всего происходящего. И не надо за меня бояться, — добавил тише и чуть отстранился. Положил ладонь, что подмял под себя, на грудь отца, и заложенным носом тяжело вздохнул. — Я чувствую его…       — Как мне не бояться, заяц, — шепнул Николай, даже не зная что говорить. К кому за помощью бежать? Кому звонить? Кого сын к себе подпустит? — Ты же дорог мне. Я люблю тебя… Как мне не бояться, когда ты говоришь такие вещи?       Николай ощерился после глубокого вдоха, который отдался острой болью между ребер, точно там, где было сердце, что бешено колотилось под ладонью сына.       «Приплыли» — устало подумал Николай, делая еще один вдох, что тоже отдался болью.       Влад на заявления отца промолчал.       — Тебе надо отдохнуть. Просто отдохнуть, — говорил он, стараясь угомонить сердце и свое тяжелое дыхание. — Ты три года там был… сложно сразу влиться в гражданскую жизнь. И я это понимаю… Плюс твоя травма…       — Все нормально? — обеспокоенно спросил Влад и поднял покрасневший от слез взгляд к отцу, что натянул на лицо улыбку и слабо кивнул. — У тебя дыхание сбилось…       — Старость, — усмехнулся Николай и закрыл глаза. — Испугался за своего зайчонка.       Влад тускло улыбнулся и подтянулся к плечу отца, чтобы положить на него голову. Ладони с его долбящего и ноющего сердца не убирал.       — Я скучал по этому… Порой это все, что я хотел бы услышать на ночь… даже по телефону, — шепнул и устроился удобнее, когда отец лег на спину. — Прости меня еще раз… я… не планировал всего этого.       — Влад, перестань извиняться… Ты ни в чем не виноват, и я ни за что не злюсь и даже не обижен. Я просто рад, что ты вернулся живым.       — А то, что я вернулся инвалидом…       — Слав, — обреченно выдохнул Николай, все еще боясь делать глубокий вдох. — Ну что ты говоришь?       — Тебе не противно?.. — промычал в плечо и следом отстранился, будто ему самому было от себя противно и он не имел права касаться отца.       — Нет, — устало выдавил мужчина. — Я люблю тебя любым. И буду любить любым. А ногу мы твою модифицируем. Сделаем протез и будешь бегать лучше прежнего, — вспомнил слова Глеба и попытался успокоить парня. Убедить его, что одну из ошибок можно исправить. Пусть и не вернуть полноценную ногу, но вернуть полноценную жизнь.       — У тебя есть деньги на такой протез? — невоодушевленно хмыкнул парень.       — Влад, — твердо сказал Николай, убежденный, что у него все получится, — ради тебя я хоть труп Ленина выкраду из мавзолея для продажи.       Парень тихо рассмеялся, пряча лицо в плече отца, к которому придвинулся. И на сердце мужчины сразу отлегло.       — Внезапно, — усмехнулся он. — Ладно, верю… — поднял голову и взглянул на отца, что слабо улыбался в ответ, радуясь что сын улыбнулся, и даже тихо посмеялся. — Ты очень красивый… — шепнул на грани слышимости, а Николай вдруг смутился от такого заявления. Он так давно не слышал ничего подобного, особенно от сына, что, спустя три года, когда он успел постареть еще сильнее по своему мнению, эти слова сбили с толку. — Боже, ты покраснел?..       — Нет, — нахмурился мужчина и отвел взгляд от парня, переводя его на подвешенный телевизор на стене.       — Покраснел, — довольно протянул Влад и приподнялся на локте, чтобы видеть лицо отца еще лучше. — Я тебя смутил, сказав то, что ты очень красивый?       — Я не покраснел, — все отнекивался Николай, даже не понимая почему. Будто это что-то постыдное.       — Покраснел, — вновь протянул Влад. — И все еще краснеешь. Кажется, я впервые вижу, что ты настолько смущен…       — Ну покраснел и что?! — чуть не воскликнул Николай, и перевел взгляд на довольно улыбающегося сына. И ради этой улыбки он готов смущаться до конца своих дней на виду у всей планеты.       — Ничего, — беззаботно пожал он плечом. — Просто так ты еще красивее.       Николай лишь вздохнул, закрывая глаза. Тело обдало такой волной жара, будто его швырнули в горячую ванну.       — Я скучал… — послышался шепот сына. — По твоему теплу больше всего, если быть честным… Хотелось просто вот так вот лежать рядом с тобой и ничего не делать. Дурачиться, телек пялить и даже молчать, — все шептал он, пока Николай смотрел на темноту под закрытыми веками и сгорал внутри себя от любви, которую почему-то не хотел показывать сейчас. Будто боялся. Влад говорит о прошлом, которому три года. Это смущало мужчину. — Когда все беззаботно и ничего не имеет смысл. Ты рядом, смеешься, бесишь меня. Просто… знаешь, — затих на миг, — уют. Скучал по уюту с тобой, который я больше нигде не могу найти.       — Я понимаю тебя, Влад, — шепнул в ответ и приоткрыл глаза, встречаясь с чуть прояснившимся взглядом родных синих глаз.       — Можно тебя поцеловать?       Николай опешил от вопроса и не сразу сообразил, что нужно отвечать. Но вдруг поняв, что необязательно отвечать вслух, кивнул.       Кажется, тема с желанием сына уйти из жизни успешно замята под слоем других кинутых слов. Но Николай не забыл. Правда, думать о чем-то еще помимо смущенного и нерешительно сына, что хотел поцеловать его, было очень-очень сложно. Он действительно боялся этого, приближаясь к лицу отца. И Николай понимал, что он отвык от чего-то подобного за эти годы. Возможно, был не уверен, что все это правда. Или был не уверен, что это нужно, и отец его не обманывает, сжалившись над несчастным калекой.       — Я люблю тебя, заяц, — шепнул он, подталкивая сына словами, но не трогая его и пальцем. И, услышав очередное признание мужчины, Влад закрыл глаза и наконец-то накрыл его губы неуверенным и почти невинным поцелуем.       Губы сына были как прежде мягкими, теплыми и податливыми. Они помнили губы отца, помнили поцелуи с ним и, чем дольше касались его, тем сильнее напирали. И Николай отвечал на поцелуй, следуя за сыном и не смея ни углубляться, ни останавливаться. Просто позволял своему мальчику все, что он только захочет.       Ладонь сына легла на небритую щеку отца, ладонь Николая легла на его талию, чуть прижимая к себе, но не надавливая. Вторую руку положил на затылок и погладил шею. Чуть ущипнул, скребнул ногтями по чувствительной коже и позволил парню углубить поцелуй, сразу тяжело вздыхая от волны возбуждения, что прошила его тело. Он так давно не чувствовал ничего подобного, настоящего, что даже с закрытыми глазами стало еще темнее. По затылку будто лупанули чем-то. Бутылкой с холодной водой, а потом голова закружилась от желания быть еще ближе к своему мальчику, который вновь целовал его, скользя ладонью ниже по шее отца, пока она не остановилась возле ворота футболки.       Поэтому, когда Влад чуть навалился на мужчину, от его веса, жара, от желания, чтобы он полностью лёг на него, прижал собой его член, что быстро наливался кровью от одного поцелуя, застонал в рот сына, даже не думая что делает.       — О, знаешь, — вдруг прервал поцелуй Влад и отстранился, — а я теперь как ты.       — Ч-что? — растерянно шепнул Николай, открывая глаза и встречаясь с растерянным взглядом сына, что улыбался, отстранившись от отца.       Сердце клокотало где-то в глотке, горячая волна возбуждения все еще плавала по телу, а мозг хотел большего или хотя бы продолжения поцелуя.       — Седина, — ответил Влад, отсаживаясь еще дальше. Он его что, испугал? Стоном? Чем?       Николай тяжело вздохнул и прикрыл глаза, собирая себя по кускам, чтобы вернуться с небес на землю. Но он так возбудился от простого поцелуя, что это было сложно. После таблеток и нежелания близости с кем-то еще, это вышибало почву из-под ног. Он действительно думал, что просто постарел и эрекция уже была ни к черту, но ошибался. Эрекция была каменной, если рядом сын.       — Она тебе идет, — собранно выдохнул Николай и посмотрел на парня со слабой улыбкой на лице.       Если Влад сказал «нет» на дальнейший поцелуй, значит «нет».       — Я знаю, — почти горделиво произнес он, и Николай усмехнулся, медленно успокаиваясь. — Смотри-ка, мне даже тридцати нет, у меня седина и я не сокрушаюсь по этому поводу как некоторые, — скривился он, явно намекая на поведение отца. А Николай тихо рассмеялся, просовывая руку под одеяло, которым они все еще были укрыты.       — Ну, дети должны быть лучше родителей, — улыбался он, поправляя пережатый штанами и трусами член. — Видимо, даже в принятии себя.       Взгляд Влада вдруг резко изменился и упал на одеяло.       — Прости, что остановился, — сказал тихо и тяжело вздохнул.       — Что? — не понял мужчина. — Ты о чем вообще?       — О поцелуе, — неуверенно выдавил он и отвел взгляд дальше, поднимая его к столу и к лампе на нем, что работала ещё с вечера.       — Зачем… почему… Влад, все нормально… Ты чего? — растерянно пролепетал Николай, совершенно не понимая что нашло на парня.       — Я просто, не уверен… Я не думаю… — вздохнул, прикрыв глаза, и наконец-то поймал непонимающий взгляд отца. — Я хочу, но… не уверен, что ты захочешь теперь… быть ближе ко мне, — наконец-то закончил свою мысль и напряженно поджал губы.       Николай потерялся на несколько секунд, не понимая парня.       — Почему я не захочу? Ты же…       «Слышал, что я хочу» — вертелось на языке, но он почему-то промолчал.       Влад вновь уронил взгляд. Сжал одеяло, что было на груди, и тяжело, шумно вздохнув, откинул его с себя и с отца, открывая ему вид на свое тело, которое так тщательно прятал от глаз мужчины.       — Я теперь урод.       Николай не сразу опустил взгляд вниз. Сначала он рассматривал испуганное, неуверенное выражение лица своего сына, что явно боялся реакции, избегая взгляда отца. Как успокоить не знал, поэтому начал опускать взгляд ниже, скользя им по плечам, потом по груди и замер, когда увидел татуировку на левой грудной мышце. Он видел, что там мелькало какое-то пятно, но внимания ему не предавал. А теперь, когда ему открылся наконец-то вид на него, понял, что это изображение зайца, что сидел в кругу шипастого ошейника, прячась за раскинутым крылом хищной птицы. Что за птица Николай не гадал, понял быстро и слабо улыбнулся.       Татуировки захотелось коснуться хотя бы кончиком пальца, но он сдержался.       Следующим на очереди был шрам прямо посередине. Еще покрасневший, не то что почти исчезнувший шрам после Кавказа, и большой. Будто его сына прострелила снайперская пуля. И понимая, что Влад мог погибнуть, тяжело вздохнул, начиная перебирать в голове все варианты того, что могло произойти и как это пережил его сын.       — Потом расскажу, — подал голос Влад, вырывая отца из круга темных мыслей, что гнали его все глубже и глубже в омут тревоги и страхов.       Ниже были другие шрамы. Тоже еще красные и воспаленные, говоря что рана была грязной и глубокой. Николай помнит такие на себе. Осколки такие любят оставлять. Еще и болят, заразы. И теперь такие же отметки на его парне. И их было множество, расчеркивающих пресс и живот парня, словно он мчался навстречу разрывающейся гранате. Это выглядело страшно. И страшно только потому, что мужчина, что смотрел на них, боялся за прошлое своего сына, которому посчастливилось пережить эти раны.       Чуть ниже синяк непонятно откуда, на черных трусах дырка на боку, что вызвала улыбку на лице отца, шрам на бедре, старый, еще с курсов, когда Влад упал и распорол себе ногу острым краем арматуры. Рядом синяк, который тот тоже где-то не так давно получил. Еще синяк, потом еще один и еще, а ниже то, что заставило отца задержать дыхание. Потому что ниже начинался грязный бинт, который покрывал культю.       Она выглядела странно, если вспоминать ногу, которая раньше была. Николай даже помнил родинку рядом с коленкой. Прям под косточкой, что соблазнительно выпирала. Помнит шрамик на лодыжке от гвоздя, на который парень напоролся еще в детстве. А теперь ничего этого нет. Было колено, ниже бинт и пустота. У сына нет стопы и половины голени.       Непривычно. И все-таки было в этом что-то отталкивающее.       — И что тут уродливого? — пожал он плечом, быстро возвращаясь из мыслей в реальный мир и поднимая взгляд к растерянному лицу сына, что не знал, что ответить на заявление отца.       — Но…       — Не вижу ничего такого. Я вижу парня, что все еще красив, — улыбнулся и положил ладонь на грудь сына, прямо поверх металлического крестика на веревочке, что обдал кожу мужчины слабым холодом. — Влад, расслабься, — улыбнулся он, привставая на кровати, чтобы склониться над сыном, — ты далеко не урод. У тебя всего лишь нет части голени. Ерунда.       — Ерунда, — фыркнул он и уронил голову на подушку, образуя больше пространства между своим лицом и лицом отца, что все еще нависал над ним, прожигая грудь жаром ладони. — Поживи так, посмотрим как запоешь.       — Я не об этом, — замотал головой Николай. — Я понимаю, что сложно и… больно, но я ведь совсем о другом. Если ты считаешь, что травма делает тебя уродливым, то это не так. По крайней мере не для меня. Ты Лёше так же говорил?       Влад отвел взгляд в сторону. Задумчивый и нерешительный. И Николай ждал ответа.       — Нет… — шепнул сын, продолжая смотреть на батарею у кровати и подоконник. — Я на его глазах травму получил и… это другое, — закрыл глаза и вздохнул, касаясь пальцами закрытых век. — Не могу объяснить. Он просто был со мной тогда и все видел и…       — Остался, — предположил мужчина, убирая от груди парня свою ладонь.       — Да.       Николай лег рядом, поднимая взгляд к потолку. Хотелось успокоить сына одним словом, сказать ему, что он будет любить его любым, но не знал каким. Видимо, придется говорить много слов и часто, чтобы рано или поздно тот принял себя таким, какой он есть рядом с отцом. И еще мужчине было интересно, как он смотрит на людей на улице? Перед ними тоже чувствует себя ущербным или плюет на их мнение? С псом он играл довольно расслабленно. Зато стоило отцу посмотреть на травмированную конечность, сразу огрызался.       — Поможешь мне принять душ? — раздался неуверенный голос сына рядом, и Николай повернул к нему голову, сразу ловя его взгляд. — Сложно на одной ноге стоять, а сидя… неудобно. Я всю ванную заливаю.       Что на это мог сказать Николай? Кажется, это огромный шаг вперед. А еще огромный шаг к выздоровлению парня, который, вроде бы, принял себя рядом с отцом, раз зовет помочь.       — Конечно, Влад. Помою тебя и выйду с Рюриком, по рукам?       — А я приготовлю завтрак, — улыбнулся он и мечтательно вздохнул, обращая взгляд к потолку. — Прям как в старые добрые.       — Да, — так же мечтательно выдохнул Николай, разглядывая чуть огрубевший профиль сына. — Будешь продолжать работать со мной и Глебом?       — Я?! — удивился он вдруг и вновь посмотрел на отца. — Таким?!       — Протез тебе сделаем. Хочешь, посажу тебя себе на шею.       — Очень смешно, — ощерился он и приподнялся на локте.       — У тебя есть драгоценный опыт. Ни я, ни Глеб больше не служим. У нас хорошая база за плечами, но на этом все.       Влад открыл было рот, чтобы сказать что-то, но сразу его закрыл. Нахмурился озадаченно и покачал головой. Видимо, Николай так и не узнает, что именно тот хотел сказать. Но надеялся, что еще узнает.       — Ладно, — вздохнул он и перелез через отца, чтобы сесть на край и взять костыли. — Пошли в душ.       — Тебя донести? — усмехнулся мужчина и тоже сел на край. И, стоило опустить босые ноги на пол, как прямо в кость прилетел костыль.       — Ай, сука! — чуть ли не завыл Николай. — Ты совсем что ли?!       — Еще хоть одна такая шутка… — предостерегающе рыкнул Влад, вставая с кровати. — Я могу еще и по хребту заехать.       — Блять, — все шипел Николай, ожидая когда тупая сильная боль отступит.       — Жду тебя в ванной, — серьезно произнес Влад и покинул комнату, оставляя отца наедине с болью и непониманием.       Кажется, шутить с сыном не стоит. По крайней мере не сейчас. И стоит сказать об этом Глебу, потому что тот любит подкалывать инвалидов. Особенно ветеранов. Только если его знакомые нормально на это реагировали и сами над собой шутили, то Владу еще привыкать и к себе и к шуткам со стороны.       Николай не пошел за парнем в душ, а вместо этого пошел к себе в комнату, чтобы дать сыну немного домашних вещей, потому что судя по тому, что ходит он в одном и том же, он тут совершенно без одежды. Еще и в ширь успел раздаться. Лось, а не зайчонок, но у Николая есть кое-что из своих запасов, что прекрасно подойдет сыну. Кое-что из его старой одежды еще со времен службы в ФСБ, когда он сам был как лось.       И помимо одежды было то, что поможет сыну принимать душ без отца. Специальное сидение для ванны, которое еще очень и очень давно покупала Лена. Чтобы тазы на нее ставить с замачивающимся бельем, чтобы ноги брить и еще для чего-то. Николаю вот было удобно и не страшно мыться после выписки из больницы, когда он сломал таз. И Владу подойдет.       — Смотри, что я нашел, — гордо улыбался он, возвращаясь к сыну с добытыми вещами.       Первым делом положил на стиральную машинку вещи, и только потом показал стоящему у ванной голозадому парню сидение для ванной. Встал рядом с ним, осторожно пристроил его на бортики, надавил ладонью, проверяя чтобы оно не ездило туда-сюда и не падало, и наконец-то взглянул на сына, что с явным скептицизмом смотрел на доску.       — Я и забыл про нее, — протянул он и тоже постучал по ней ладонью.       — Садись.       — Дай руку, — неуверенно и смущенно произнес Влад, и с помощью отца, что придерживал его под руку, забрался в ванную. И пока дно было сухим и нескользким, устроился на доске, явно ей не доверяя.       — Меня выдержала и тебя выдержит, — успокоил его мужчина и включил воду в кране. — Бриться будешь?       — Не, попробую бороду отрастить.       «Планы на будущее — уже хорошо» — подумал про себя Николай и встал у зеркала, чтобы стянуть с себя футболку и штаны.       — Ты что делаешь? — испуганно спросил Влад, и Николай обернулся к сыну через плечо, замирая с приподнятой футболкой в руках.       — Не хочу одежду мочить. А что такое?       Влад отвел взгляд, опуская его на льющуюся воду из-под крана и пожал плечами. И больше не слыша возражений, Николай продолжил раздеваться. Стянул с себя футболку, откинул в сторону и принялся стягивать штаны, после чего бросил их к футболке. Но к сыну пока не спешил. Стоял у зеркала, слушая журчание воды, какие-то шорохи Влада, что либо мылся, либо стягивал к себе банные принадлежности, и рассматривал свое отражение в зеркале.       Николай выглядел помято после бессонной ночи. И что красивого в нем увидел Влад, не понимал. Но верил. И с верой успокаивался.       — Я, наверное, сам уже… тут не так сложно, — ворчал позади отца парень, и Николай обернулся, отвлекаясь от своего отражения.       Влад сидел на доске и смущённо прикрывал пах, будто впервые предстал в таком виде перед отцом и ему не двадцать восемь, а… Николай даже не знал сколько. Ребенок и только.       — Ты уверен? — недоверчиво спросил он, осматривая сына. — Голову себе не разобьешь?       — Нет… — буркнул он, опуская подбородок к груди.       — Лёши тоже стеснялся? — все же прыснул со смеху Николай и перекинул ногу, чтобы встать в ванную.       — Пап! — воскликнул Влад. — Я сказал, что сам!       «Детский сад…»       — Может, я тоже хочу помыться, — спокойно хмыкнул мужчина и стянул с себя трусы, говоря сыну, что он не шутит. Откинул вещь за ванную, задернул шторку и взял душевую лейку, игнорируя неразборчивое ворчание сына позади себя. — Ты сидишь, много места не занимаешь…       — Блять… — выдохнул Влад, и, когда Николай устроил лейку на стене, обдавая себя теплой водой, повернулся к сыну, что продолжал прикрывать пах ладонями.       — И что ты там прячешь? — усмехнулся он, подставляя спину под струи воды.       — Мойся, а… — недовольно рыкнул Влад.       Николай намочил волосы, зачесал их пальцами назад и, сфыркнув капли воды с носа, сел на колени перед сыном, что смущенно отвел взгляд в сторону. Кажется, Николай понимал, что не так. Не понимал только почему парень себя так ведет. Или три года смущали даже его?       — Влад, ты чего? — заговорил спокойно, перекладывая ладони на коленки сына. — Все нормально… Зачем прячешься?..       Влад игнорировал отца, продолжая смотреть в стену рядом с собой. Но, когда Николай переложил ладони с коленей парня на его запястья, вздрогнул и все же посмотрел ему в глаза, замирая всем телом.       — Это нормально, заяц, — улыбнулся Николай и медленно отвел ладони сына от его паха. — Я тоже не святой, видишь? — и кивнул на свой полувставшый член. Он не мог реагировать спокойно, когда сын перед ним был таким смущенным и, судя по его давно стоящему стволу, возбужденным. — Три года — срок большой. Я скучал по тебе. И скучал… во многих смыслах, родной. А теперь успокойся, — шепнул он, хватая рядом с Владом губку, — расслабься, — намочил ее под струями и выдавил геля для душа, — и мы тебя помоем, — хмыкнул и, коснувшись члена пальцами, сдвинул крайнюю плоть вниз, обнажая головку. — Везде помоем…       Обхватил ствол губкой и чуть не подавился жадным вздохом сына, что до скрипа обхватил край доски пальцами.       Николай гулял с псом, витая в облаках. Не следил за кобелем, не смотрел на людей, проходящих мимо. Вспоминал стоны сына, его закинутую голову, распахнутые губы и влажную горячую кожу, что так приятно скользила под пальцами отца. После трёх лет таблеток, тишины и отсутствия того, к чему он так привык, все было таким сильным, что кружилась голова. Николай называл себя старым извращенцем, но после того, что было в ванной, всех полученных эмоций, хотелось большего. Еще раз, дольше, больше, чаще. Николай возбудился как подросток, пока гулял с псом, но его не волновало. Сын вернулся и вновь отдавался отцу, забыв о своих смущениях и страхах.       Хотелось смеяться. Впервые за три чертовых года ему хотелось смеяться в голос и снова открыто любить.       Только вот вернувшись домой, уже готовый любить своего мальчика вновь, понял, что рано.       Влад сидел за столом и пустым взглядом смотрел куда-то перед собой, игнорируя отца в проходе. Ни счастья на лице, ни задумчивости. Тусклый взгляд, прошивающий пустоту, и ничего больше. Тень того парня, которого мужчина видел полчаса назад. Даже его кожа, несмотря на солнечный свет, будто посерела.       — Влад? — осторожно позвал его отец и зашел на кухню.       Блины, которые тот хотел пожарить, сгорели. Но не беда. Николай пожарит новые.       — Заяц… — попытался он вновь, когда сын не среагировал.       — Поехали в деревню? — неуверенно произнес он и затих, поджимая губы. Наконец-то он заговорил, и этим действием будто ожил в глазах отца, что сразу сел рядом с сыном, кладя ладонь на его сутулую спину. — Как только ты выспишься.       — Поехали. Конечно, поехали.       — Ружье возьми только. Или я свое возьму…       Сердце мужчины неприятно бахнуло в груди, болезненным эхом отдаваясь во всем теле.       — Зачем?       — По банкам постреляем, зачем, — закатил глаза Влад и откинулся на спинку стула. — Глеба давай с собой возьмем.       — Ладно, — пожал плечами Николай, вновь морщась от боли в груди. Кажется, пора пить валидол. — Завтра тогда?       Влад кивнул, медленно погружаясь в свои мысли. И, когда Николай приобнял его за плечо и оставил легкий поцелуй на виске, дернулся, стараясь высвободиться из объятий. Больше мужчина не предпринимал попыток быть ближе к парню. Встал, прошел к сковороде и выкинул блины в мусорное ведро.       Было тревожно за него. И где какие границы стояли теперь, пока Влад был погружен в себя — непонятно. Насколько далеко они простираются и как долго будут стоять. Что он может сделать, чтобы их, может, убрать или хотя бы подтереть? Как помочь своему сыну, который не хочет, чтобы ему помогли и даже не планирует делать хоть что-то для того, чтобы позволить себе получать помощь.       Или попытка поехать в деревню этот как раз шаг к просвету в будущем? Тишина, природа, лето. Постреляют, отдохнут. Чисто мужская кампания вояк. Глеб и Николай будут знать как себя вести рядом с Владом, они помогут, если вдруг что, подскажут как быть. Может, этого добивается Влад, раз позвал с собой и Центра? Николай очень надеялся, что да, пока жарил вторую порцию блинов и медленно моргал, мечтая о сне.       Надеялся, что Владу со временем станет лучше, пока они в тишине завтракали. Надеялся, что он начнет принимать и просить помощь, которая ему так нужна, когда в обнимку лежал вместе с ним у себя в спальне и медленно засыпал, вслушиваясь в тихое дыхание рядом.       Но понял, что этот путь будет очень длинным и ухабистым вечером, когда проснулся и зашел на кухню, снова заставая сына с бутылкой в руках.       — На сто восемьдесят и съебал отсюда. И только попробуй что-нибудь вякнуть, — рыкнул Влад, и Николай развернулся, чтобы уйти, чувствуя как тяжелеет в груди.       Казалось, что он никогда не узнает, что именно происходит в голове у сына.       Он лежал в одиночестве в темной комнате и пытался понять, что делать сейчас, когда они оба снова запутались в этом терновнике, и понимал, что, кажется, не знает ответа. И никогда его не узнает.       А ближе к полуночи пришел сын. Пришел, когда Николай почти спал, лег рядом, прижался к боку и шептал очередные извинения, которые отец предпочел бы не слышать. Но и заткнуть сына он почему-то не мог. Его шепот был таким пьяным, сорванным и сбитым, будто для Влада только эти слова были важны, а все остальное не имело значения. Его правда только на его языке. И будет ли он слушать мужчину рядом и его оптимистичные взгляды на жизнь? Конечно же нет.       — Прости, что я такой, пап, — горячо шептал в плечо мужчины, прижимаясь к его боку, будто замерз. — Я столько всего испортил в нашей жизни. Мы так давно потеряли друг друга, но все еще почему-то цепляемся за наше общение. И я главный клещ. Прости… Я потерял тебя в тот самый день, когда мы поехали в кафе, и я понял, что люблю тебя далеко не как отца. После этого ничего больше не было нормально. Мне так обидно, что прошлое нельзя изменить. Ни словами, ни действиями. Я не могу жить со своими ошибками, без возможности все исправить. Мне так жаль, что все вышло так, как вышло… — шумно выдохнул и тихо всхлипнул, посылая горячую волну по телу отца, что лежал и боялся двигаться. — Вся моя жизнь сломана. Я!.. Я поломан… И мне так хуево от того, что я не могу это исправить… Никто не может.       И тихо заплакал, цепляясь за Николая.       — Я не выношу этого. Всего этого, пап… Мне так плохо, ты бы знал. Я бежал к тебе за защитой, за теплом, но ничего этого нет… Нигде нет, и не будет, пока я жив. Хочется, чтобы все это кончилось наконец-то. Чтобы не вспоминать, не чувствовать ничего. Выхода нет. И больше не будет… Никогда. Я разучился любить. Я устал… Как же я устал… Мне жаль, что я остался в живых. Я так гнался за смертью последние месяцы… Но, сука, ничего из того, что я хочу, не выходит. Я даже умереть, блять, по-человечески не могу. И уверен, что если буду стрелять в себя, ружье даст осечку…       А потом вдруг затих и заснул, устроив голову на широком плече. И желающий спать Николай ещё долго не мог уснуть сам, вспоминая извинения и планы сына на смерть, которую он не планирует отпускать.       Они обязательно должны попасть в деревню. На свежий воздух, на природу, где нет людей, где все свои. Николай даже специально будет покупать еду в деревне, чтобы кормить сына только натуральными продуктами. Устроит ему режим, он будет делать зарядку, читать книги и много гулять, несмотря на костыли. Сына нужно втянуть в мирную жизнь и найти ему психиатра, который поможет встать на ноги.       Николай не знал, что верно, а что нет. Он тоже не знал как действовать. И тоже жил будто в агонии, в попытках сделать из их жизни что-то значащее.