Отклонения

      — Вставай, — изнеможенно прохрипел Николай, не до конца уловив тот момент, когда поднялся из травы и вошел в сарай, чтобы забрать из него парня. Будто кто-то управлял им, его разумом. Потому что с того момента, как он закрыл глаза, слушая завывания сына за дверью, и до той секунды, когда Николай встал рядом с ним, будто прошла всего лишь секунда. Бездумная, канутая в пустоту секунда, которую он проспал. — Поднимайся, Влад, — говорил устало, за руку потягивая всхлипывающего парня на себя. — Идем в дом, говорю.       Не было сил на эмоции и мысли, не было сил, чтобы поднять сына и притащить его домой. Николай едва удерживал в пальцах ружье Глеба, которое от силы весило килограмма четыре, что уж говорить о тяжелом парне.       Когда вторая волна адреналина сошла на «нет», осталась только сплошная пустота и боль в сердце.       — Влад, поднимайся и идем домой, — сказал чуть строго, и только так сын его услышал, вскинув к мужчине заплаканный, перепуганный взгляд.       Ни сочувствия, ни сожалений, ни любви. Только холод и безразличие, потому что в данный момент сил хватало только на это. Николай Владу не отец и не любовник. Он просто уставший человек и сил искать на что-то нужное и правильное не хотел.       — Бери костыли и идем в дом, — все однотонно говорил и говорил Николай, как заведенный, и даже не понимал, что и сколько раз он сказал. Цель одна — оказаться в стенах деревянного дома вместе с Владом и желательно вылететь из этого мира в царство сна. Не тут. Дома. — Бери костыли и вставай.       Глаза парня вновь наполнились слезами.       — Идем, — устало сказал Николай, кажется, в сотый раз, и, повесив ружье друга на плечо, вышел из сарая.       Жизнь потеряла краски до такой степени, будто мужчина начал видеть мир только в черно-белых оттенках. И темнота ночи лишь усугубляла этот эффект. Еще дождь начал накапывать очень под настроение.       Николай остановился на улице и поднял взгляд к темному небу, подставляя лицо под мелкие капли, что с каждой секундой становились все крупнее и тяжелее. Влад из сарая так и не выходил, и чем он там занимался, Николай не гадал. Скорее всего, продолжал лить слезы, сидя на полу. И пока сын не выйдет и не пойдет за отцом, Николай не сможет уйти. Но и сидеть внутри рядом с парнем почему-то не хотелось. Слышать его слезы, видеть его разбитое состояние и отстрелянные гильзы на полу. Николаю было почти что противно от такого сына. Его не хотелось видеть, не хотелось слышать и тем более трогать. Но не потому, что Влад плохой и мерзкий, а потому, что Николай не хотел принимать новую реальность, как бы за эти дни не успел к ней привыкнуть. Будто именно в этот момент она встала как никогда остро. Все происходящее и произошедшее с его мальчиком.       И услышав очередной всхлип парня, мужчина вдруг понял, что все-таки окончательно перегорел. За все эти годы. И было что-то еще. Сильнее эмоционального выгорания. Что-то острое, твердое и тяжелое, что упало на него и не давало действовать. Будто жизнь сказала окончательное «всё» на происходящее, и сражаться с этим не было ни сил, ни желания.       Двери закрылись, поезд жизни тронулся, а Николай остался стоять на пустынной, занесенной снегом станции в полном одиночестве.       Что нужно было делать Николаю? Говорить? Уходить? Что?! Он не знал и думать не хотел — не было никаких сил на раздумья и решения. Не было ничего, когда это было так нужно. Будто Влад стрелял не в себя, а в отца, и смог попасть, убив. Не так, как планировалось, но Николай действительно чувствовал себя погибшим внутри. Пустым, холодным и безразличным.       Казалось, что жизнь подходит к концу. Она осыпалась на глазах Николая, как выстроенная из пепла скульптура. Пылинка за пылинкой. Вся жизнь проносилась перед глазами, как ускоренная пленка. Момент за моментом, слово за словом, и какой итог? Какой финальный аккорд, чего добился Николай под конец своей прожитой жизни, что будто покидала его тело с каждым выдавленным выдохом? Что оставил после себя? Горы трупов? Тонну разрушенных жизней? Бывшую жену, второго сына, что так ни разу и не позвонил отцу, множество зависимостей. Но что главное? Финал. Самый главный поступок в его жизни, чем он мог охарактеризовать все прожитое? Изувеченным сыном? Его разрушенной жизнью?       Сопротивляться уже не хотелось.       Выход был таким простым — психиатр, больница, лекарства. А что они делали? Упивались безумием? Делали вид, что все еще будет нормально?       Гром, что раскатился по небу, убаюкивал. Как взрывы вдалеке, только ниже по диапазону. Объемнее, шире. Красивее. Громыхал по всему небосклону и грохотом будто обнимал, стискивая в своих холодных объятиях.       Глеб волновался о Владе, Влад переживал о своей жизни, Николай тоже думал о сыне, но никто не думал каково Николаю. Даже сам мужчина не позволял себе думать каково ему жить со всем происходящим. Со своими ошибками, с которых все началось. Как будто ему легко видеть итог своих деяний: изувеченного сына, его слезы, попытку из жизни уйти. Нет, Николаю было далеко не легко. Он родитель, отец, и он сломал своему сыну жизнь тем, что был слабее него. Сломал окончательно и теперь даже не был уверен, что терапия и таблетки смогут поставить его на ноги.       Мужчина перевернул ружье Глеба дулом вниз, чтобы не заливал дождь, и прислонился спиной к стене сарая.       Вместе с прохладным порывом ветра, что ударил в лицо, пошел ливень. Ледяной, крупный, острый. Но Николай не думал прятаться от него. Стоял босыми ногами в траве и ждал, когда выйдет сын. Он будет мокнуть, будет дрожать от холода, но с места без Влада не сдвинется. Не хватало его еще одного оставлять.       Мужчина смаргивал капли дождя с ресниц, обнимал ружье, будто пытался им согреться и смотрел на струящийся из-за угла свет, что шел из открытой двери дома. Наверняка Рюрик прятался в коридоре или на террасе. Глеб спал как убитый, лиса спряталась в нору где-то на краю леса, а Николай стоял и ждал.       И почему-то в голову ударила совершенно левая мысль, что после дождя в лесу на развезенной машинами грязи будут хорошо видны следы зверей.       — Мне страшно.       Николай склонил голову, чтобы увидеть вышедшего под козырек сына.       Он стоял, опершись на костыли, и смотрел на отца. Испуганно, с надеждой и неясной мольбой в глазах. Свет из сарая гладил его лицо, подчеркивая то, как он изменился: как заострились черты лица, как изменился и потяжелел взгляд. Подсвечивал щетину и очередную слезу, что скатилась из глаза и затерялась в приоткрытых обкусанных губах.       Эти слова что-то ему напоминали. Что-то далекое по времени, но очень близкое сердцу. Но Николай не позволил себе думать, размышлять и что-то вспоминать, глядя на парня, сутулого и, кажется, дрожащего. А чего хотел Влад, если не считать страха после всего совершенного? И если он хотел смерти, так чего бояться? Николай вот не боялся, когда хотел умереть. Он облизывал каждый момент, пока держал дуло то у виска, то во рту, то под челюстью, ища оптимальный угол для поражения наибольшего количества мозгов. А Влад вот дрожал как осиновый лист, когда не получилось. Хотя, может, дрожал от нервов. Да и Николаю плевать. Внутри было столько безразличия и обиды, что и видеть в сыне что-то сломанное и требующее защиты не хотелось.       Все это звучало как плохо поставленная речь актера, что из рук вон плохо отыгрывал драматическую роль. Еще и в сюжете дыры. «А смотреть в дуло было не страшно?» — вертелось на языке, но Николай прикусил кончик, чтобы не сболтнуть лишнего.       — Прости…       Даже слушать не хотелось.       Гром, что гремел над ними, и шум дождя, что стучал по крыше сарая, походили на шторм внутри мужчины. Но сколько бы он ни ждал молнии внутри себя и грома следом, внутри него так и стояло удушающее напряжение перед ожидаемой бурей. А она все плыла и плыла где-то на горизонте, и все, что оставалось мужчине — это наблюдать за ней, надеясь, что ветер подует в его сторону. А Влад как птица, что низко летала и щебетала, предупреждая о надвигающемся шторме. Летала и летала, никак не смея успокоиться.       — Пап, — выдавил Влад, и Николай обреченно закрыл глаза, не позволяя себе что-то чувствовать. Будто опустился железный занавес. И мужчина не знал, что сможет его пробить. Какое действие или слово сына.       Прислонился затылком к стене и слизнул с губ ледяные капли дождя, что промочили его до нитки.       — Папочка…       Сжав ружье в пальцах до боли в суставах, Николай закусил губу, понимая, что занавес пробит. Ядерной бомбой, что испепелила его окончательно. Одно тихое слово, и Николай ослеп.       Обнявший его Влад был сухими и теплым. Горячим. Лихорадочно горячим и Николай, не думая, сразу обнял его в ответ, игнорируя боль в груди из-за ружья, что болталось между ними. Парень пах опилками и, к ужасу мужчины, отстрелянным порохом. Он обнимал так крепко, будто хотел сломать отца. Обнимал и дрожал, передавая дрожь и мужчине, что продрог до костей.       — Прости, пожалуйста, — всхлипнул Влад в ухо мужчине и прижался к нему щекой. — Мне так хотелось думать, что жизнь еще даст второй шанс, что все наладится, все ждал этого. А ничего такого нет и не будет. Время несется вперед и ты его даже замечать не успеваешь. Нет ни шансов, ни второго дыхания. Нет ничего… я не выдержал. Я сдался. Я трус и слабак, прости меня. Клянусь, последнее, что я хотел, это причинять тебе боль, но я так устал, что…       — Тихо, родной, — сказал Николай, проводя ладонью по спине сына, стараясь его успокоить. — Тихо…       — Не бросай меня, — порывисто выдохнул парень и сильнее прижался к мужчине.       Николай оставил осторожный поцелуй на виске Влада.       — Не брошу, — шепнул наперебой с раскатом грома. — Идём в дом, ты весь промок.       Влад неохотно отстранился, удерживая равновесие при помощи отца, цепляясь за его мокрую футболку. Николай поправил ружье на ремне и подарил уставшую улыбку сыну. Разбитому, заплаканному и испуганному.       Одно слово, а Николаю снова жить захотелось. Потому что да, черт побери, он папа этому человеку перед собой. Мужчине. А вел себя совершенно не как отец тогда, когда в нем нуждались больше всего на свете.       — Идём, — сказал устало и потянулся за костылями, чтобы вручить их Владу и уйти в теплый и сухой дом.       — Только не они, — выдохнул парень, покачнувшись от движений мужчины, но не выпустив его футболки из пальцев. — Не хочу их видеть… я их ненавижу.       — Но как же… — нахмурился Николай и выпустил костыли из рук, принимая желание Влада. — Ладно, облокотись о меня, — вздохнул он и закинул руку сына себе на плечи. — Сможешь так?       — Да, — уверенно и серьезно произнес Влад, и Николай осторожно пошел в сторону дома с парнем рядом, что скакал на одной ноге, держась за мужчину, чтобы не упасть.       Николай боялся поскользнуться или оступиться. Придерживал горячего парня и ступал осторожно, не торопя шаги. Будто прощупывал ногами почву перед собой.       Рюрик даже не пошевелился, когда увидел двух мужчин. Подвинул заднюю лапу ближе к себе, чтобы на нее не наступили, и вновь закрыл глаза. Влад держался уверенно и крепко, будто делал подобное сотню раз. Молчал, сопел и скакал рядом с отцом, преодолевая дорогу и лесенку.       Николай облокотил парня о стену, когда они зашли, и повесил ружье на рога, где оно и висело. Потом вновь подхватил Влада и повел его в сторону душа, чтобы парень вытерся, пока Николай будет нести ему сухие вещи. Посадил на скамейку и сам прошел к выходу, только в дверях обернувшись.       — Я принесу тебе сухие вещи, — кинул в проходе, чтобы Влад знал куда он уходит, и скрылся от глаз парня.       Мозг не мог анализировать происходящее. Отказывался. Николай не вспоминал о произошедшем, ничего не чувствовал. Все, что он делал — это искал сухую одежду для себя и сына. Из ощущений был только холод, что будто сковал его кости после улицы, и неприятно тяжёлая одежда на теле. Мужчина замёрз и хотел погреться в душе после того, как выйдет сын.       Парень сидел на скамейке голышом и обнимал себя за плечи. В ванной комнате было прохладно, но все же теплее, чем на улице.       — Замёрз? — спросил тихо и прошел к сыну. — Я одежду тебе принес. А эту постираем и высушим, ладно?       Он выглядел ребенком несмотря на редкую седину в щетине и коротких, колючих, мокрых волосах. Для Николая он был ребенком вопреки возрасту. И, к сожалению, он был его ребенком по крови.       — Ты как? — спросил тихо и встал перед ним на колени. Коснулся его голени, которая была не покалечена, и ощутил то, насколько он замёрз. Кожа была холодной и парень дрожал. Видимо, на сей раз не от нервов. — Включу душ, погреешься, — сказал скорее себе, чем парню, и встал.       Душевой кабинки как таковой не было, как и полноценного душа. Просто душ и кабинка с перегородками с двух сторон, отделанными синей плиткой. Как в спортивных залах или бассейнах. Удобно хоть и дорого обошлось. Слив под ногами, слив в проходе. Туалет, раковина чуть ближе за ещё одной перегородкой.       — Давай, вставай. Помогу. А потом таблетку и спать, — говорил как ребенку и протягивал руку, глядя в потерянные синие глаза. — Будешь греться?       — А ты? Со мной…       Николай замешкался, не думая, что после всего случившегося это хорошая идея.       — Без тебя все равно не устою на одной ноге.       Из-за полнейшей усталости мужчина принял это за железный аргумент и кивнул.       Быстро скинул с себя мокрую одежду, помог Владу добраться до кабинки и встал рядом, придерживая парня под руку, чтобы тот ненароком не упал. Включил большую лейку над головами и прислонился спиной к перегородке, блаженно прикрывая глаза, когда теплая вода коснулась его продрогшего тела. Влад сделал как и отец — облокотился о перегородку напротив и тоже прикрыл глаза.       Что было у него в голове? О чем он мог думать после произошедшего? Боялся ли ещё себя и своих поступков? Отпустил ли свое желание умереть или продолжал думать об этом?       — Обними меня? — неуверенно попросил Влад, не глядя на мужчину. Прикусил обкусанные губы и отвернулся, будто стыдился или боялся заданного вопроса.       Николай даже думать над решением не стал. Оттолкнулся от стенки и быстро обнял парня, прижимая его, уже теплого, к себе.       — Люблю тебя, — шепнул на ухо Влад и обнял в ответ. — Прости…       Николай кивнул, но не простил. Просто не мог. Не так быстро. И взаимной любовью ответить не мог, так как опустошен для нее.       Влад целовал его лицо, шею и плечи, а мужчина позволял, гуляя уставшим взглядом по потолку, скользил мокрыми пальцами по плечам сына и позволял парню все, что он пожелает. Но Влад ни разу не спустился ни руками, ни поцелуями ниже, за что мужчина его молча благодарил. Он был не готов к этому и так же был не готов дать то, что сын может захотеть.       — Идём спать? — буркнул в ухо, навалившись сверху, и мужчина бездумно кивнул.       Выключил воду, посадил парня на скамью и стал обтирать полотенцем Влада и потом себя, ненароком вспоминая, как обтирал сына, румяного, но мелкого и улыбающегося от того, что отец рядом. Он и сейчас румяный, но без улыбки. Взгляд колол пустотой, уголки губ опущены. Серебро в щетине, отпечаток тяжёлой жизни на лице. И сейчас Влад далеко не маленький. Ему почти двадцать девять, а не те жалкие четыре года, когда впереди ещё вся жизнь. И эту жизнь тот некогда маленький мальчик чуть не закончил своими руками в зрелом возрасте.       — Идём? — спросил тихо, отгоняя ненужные сейчас мысли. Все на завтра. Все мысли и переживания.       Влад молча кивнул и протянул руку, чтобы встать.       Пока Влад сидел на краю дивана под шум дождя за окном, Николай доставал новую порцию таблеток. Теперь каждый выпьет полную. Им всем нужно хорошо поспать. Свою Влад выпил без вопросов. Следом таблетку заглотил Николай и сел рядом, ставя стакан на пол.       — Ляжешь со мной? — осторожно спросил Влад и положил теплую ладонь на плечо мужчины. — Пожалуйста, я не могу без тебя спать…       Николай в очередной раз молча кивнул, соглашаясь с сыном. Устроился на подушках и накрыл их обоих пледом. Влад ещё посопел какое-то время рядом, устраиваясь удобнее и в конце концов лег под боком мужчины.       — Не могу поверить, что я бы сейчас…       — Влад, нет, — громко и строго произнес Николай, не собираясь выслушивать это сейчас.       Горячий лоб упёрся в его плечо, будто в знак извинения.       — Извини…       — Хватит извиняться. Становись лучше, анализируй свое поведение.       Рука сына неуверенно легла поверх его груди.       — Засыпай, Влад, — шепнул ему Николай и обхватил теплые пальцы сына на своей груди, чтобы чуть сжать и поддержать. — Завтра об этом поговорим.       — Ладно, — выдохнул парень и притерся лбом к чужому плечу. — Клянусь никуда не уходить на этот раз.       — Верю… спи, Слав.       Влад вздохнул и успокоился, а Николай еще долгое время смотрел в потолок и жил теплом парня рядом с собой.       Разбудил его грохот неподалеку, будто упало что-то большое и тяжелое, а затем послышалось тихое «ой» в исполнении Глеба.       Открывать глаза не хотелось. Воспоминания мерзкой ночи разорвались внутри Николая осколочной. И чувствовать рядом с собой тепло сына было особенно больно.       После сна и отдыха все чувства, которые Николай гнал от себя прочь, влетели в него с особой силой.       Он чуть не потерял его — своего мальчика, сына. И путем наиболее мерзким и непростительным — суицид. Насколько может быть тяжело жить человеку, что он принимает решение уйти из этой жизни раз и навсегда? Насколько должно быть плохо его сыну, которого он считал непомерно сильным, раз он сдался? И что сделал Николай, когда увидел его, сломанного и испуганного с ружьем в руках? Успокоил? Обнял? Нет, он ударил его и накричал, когда парень и так был совершенно сломлен.       Николая тошнило от того, как порой они были похожи друг на друга и какой пример Влад брал с отца.       Открыв глаза, мужчина повернул голову и взглянул на сына, что не спал, а лежал рядом и преданным взглядом смотрел в ответ. С обкусанными припухшими губами, с ладонью под щекой, с синяком на скуле, воспаленным взглядом и все равно уставший. Его взгляд казался настолько уставшим, словно парень не спал месяцами и все, что делал — это страдал и работал.       «Прости» за свое вчерашнее поведение наждачкой скреблось по горлу мужчины и все никак не выходило.       Впрочем, молчал и Влад. Утро вообще проходило в молчании, стоило Глебу покинуть дом. Николай встал, так и не сумев выдавить и слова, сын встал после него и тоже угрюмо молчал, словно не знал, что сказать и стоит ли. Память прошедшей ночи все еще была живой у каждого и, видимо, именно она не давала им спокойно себя вести. По крайней мере пока каждый не проживет не выплеснутые эмоции внутри себя и не успокоится. Или нужен был именно разговор. Но Николай точно не собирался говорить, пока не поймет, что именно нужно произнести.       Поэтому молчал, занимаясь своими делами, пока Влад сидел на диване и пустым взглядом смотрел перед собой.       Возможно, мужчине стоило поговорить с сыном, утешить. Подбодрить и сказать, что он не злится, что все нормально, он поможет. Но не мог. А давить из себя что-то не хотелось.       Глеб уехал с Вячеславом на вышку, забрав с собой ружье, Николай пошел кормить пса и мыть заляпанную грязью машину, а Влад что делал — непонятно. Главное, чтобы не расчехлял ружье отца на втором этаже. Впрочем, патроны все равно лежали в машине, так что максимум, что он может сделать, это прикинуть, как вновь будет стрелять в себя, но уже из другого ружья.       Выйдя во двор, Николай посмотрел на свой джип и понял, что дождь его уже помыл. Не целиком, но достаточно для того, чтобы со спокойной душой возвращаться домой, а это значило, что одно дело отпадает. Обратно в дом возвращаться не хотелось и мужчина пошел делать дела по двору, коих за несколько лет отсутствия должно было накопиться с лихвой. И первым делом он начал косить траву, что разрослась в некоторых местах по грудь, пока мясо для пса размораживалось под палящим солнцем. Еще и крапивы было столько, что в некоторых местах можно было устраивать места для пыток.       После дождливой ночи и солнца, что нещадно палило днем, на улице стояла невыносимая духота и жара. Николай работал и обливался потом, и раздеться было невозможно, потому что слепни и мошка готовы были сожрать любое живое существо вместе с говном. Он косил, закреплял провода от спутниковой антенны, укреплял саму антенну, которая разболталась, наводил порядок на участке, сгреб чуть подсохшую траву в кучу, покормил пса и успешно игнорировал сваленные возле сарая костыли, как и сам сарай, в котором тоже было немало дел.       Заходить внутрь не было сил. Видеть то место, где он застал Влада, не было сил, видеть гильзы на полу и вспоминать, чувствовать, предполагать, а что бы было, если бы он не проснулся, тоже не было сил. Но, когда вышел парень, скача на одной ноге, вспомнить и обратить внимание на костыли все же пришлось. Потому что первое, что сказал Влад, когда спустился с крыльца, это была просьба принести их ему.       Видеть в сыне инвалида после ужасной ночи все еще было отчего-то неприятно. Немощность парня казалась жалкой, но его нежелание мириться с ней было как глупым, так и внушающим уважение. Николай порой не понимал сам себя, потому что мысли и ощущения разнились друг с другом со дня на день, но понимал одно точно: после ночи ему потребуется еще много времени, чтобы прийти к однозначному выводу по поводу всего в этой жизни.       — Ты весь мокрый, — усмехнулся Влад, когда отец передал ему костыли. Сунул их подмышки и зарыл пальцы во влажные от пота волосы мужчины, взъерошивая их на макушке.       Николай, удивив самого себя, скромно улыбнулся, ластясь к ласковым длинным пальцам. То ли касание было до жути теплым и родным, то ли простая привычка и тоска по нежности.       — Жарко, — выдохнул он с той же скромной улыбкой и поднял взгляд к синим глазам парня. И на солнечном свете, пока во взгляде играли задорные огоньки, напрочь убивая утреннюю грусть, глаза сына казались не просто синими, а сапфировыми. В них было столько глубины и темной яркости, что Николай потонул. Смотрел прямо в них и не видел больше ничего, поражаясь, что видит в сыне новую красоту. Видит и не может свести с нее взгляд. Цвет глаз, хитрый прищур, так похожий на его собственный, тонкие, тронутые ласковой улыбкой губы, щетина, пусть с серебром, но грубая и так идущая парню. Ее хотелось коснуться, ощутить колкость и жесткость. И коснуться захотелось не только подушечками пальцев, но и губами и щекой, потеревшись о его щеку. — Ты такой… такой… — вздохнул Николай, и затих, так и не подобрав слова.       — Глупый, — с прежним смешком закончил Влад и спустил ладонь с макушки отца на его шею. Пригладил пальцами жилку, опустил ладонь на плечо и оббежал шустрым взглядом лицо мужчины, не заостряя нигде внимания. Будто проверил, что все привычное и любимое было на месте.       — Не без этого… — улыбнулся Николай. Он бы сказал «красивый», но это было не тем словом. «Родным» — тоже не описывает всего ощущения Николая. Ясное дело, что Влад ему родной — он ему сын, но было что-то сильнее и глубже. Сидело внутри него как второе сердце и порой заглушало своим ритмом реальное. — Ты мне дороже, чем сын, — выдохнул мужчина, сразу ловя удивление в глазах напротив. — Не могу объяснить… Просто, если не будет тебя, не будет и меня.       Влад закусил нижнюю губу, поднимая взгляд к березе на углу участка, что пестрила зеленью на фоне голубого неба. Чуть сжал плечо мужчины и улыбнулся, плохо скрывая за улыбкой грусть. Как минимум его глаза ясно ее показали. Взгляд будто чуть потух. Потерял задорные искорки, хитрость и радость от общения с родным человеком.       — Прости меня, пап… — шепнул березе и только потом посмотрел на мужчину. — Этого недостаточно, но… прости меня.       И обнял его, выпуская костыли, что упали на выложенную дорожку под ними.       Николай сразу обнял сына в ответ, прижимая его к себе и вдыхая родной запах возле виска. Теплый, сладкий, дарящий уют и покой. Разгоняющий сердце с места в легкую рысь и будто возвращающий домой. В какой-то из домов. То ли в тот, где Николай жил, пока не умер отец, то ли в ту квартиру, которую снимал вместе с Леной, когда еще не было детей. Или домом был именно сын.       — Прости, что ударил и накричал на тебя, — шепнул в ответ Николай и закрыл глаза, проваливаясь в омут вины и стыда за все совершенное. — Не знаю, что на меня нашло. Прости, родной, я не должен был.       — Все нормально. Ты поступил так как считал нужным. Я ни в чем тебя не виню. Сам не знаю, как бы я среагировал, если бы увидел подобное…       — Ты уже видел, — вспомнил Николай тот день, когда Влад заставил его выпустить пистолет из рук. — Ты ведь спас меня. Господи, я ужасный отец, — вздохнул Николай, сильнее прижимаясь к сыну и сильнее стискивая его в объятиях. — Мне очень жаль, что я не мог показать тебе хороший пример, и ты стал… как я. Я не хотел, Влад, поверь.       — Дети сами выбирают, на кого они хотят быть похожими, — промычал задумчиво парень, поглаживая затылок мужчины медленно и ласково, чтобы успокоить его и успокоиться самому. — Ты был для меня первым авторитетом несмотря ни на что. Может, я и не хотел быть как ты, но так получилось, что я действительно херовая копия тебя. Маленький Николай, — усмехнулся Влад, опаляя шею мужчины горячим дыханием. — Или неудавшаяся копия Николая.       — Я хочу для тебя лучшей жизни, Влад.       — Но она такая какая она есть, пап, и, прости, но после пережитого я пока не хочу больше думать об этом. Дай мне время, — попросил тихо и оставил легкий поцелуй под челюстью мужчины.       — Я воняю, — вдруг сказал Николай, оборвав тему, и отстранился от Влада, разрывая свои объятия, но не выскальзывая из крепких рук сына, что при взгляде на себя улыбнулся, выгнув уголок губ в загадочной ухмылке. — Что? — нахмурился он, не понимая ухмылки. Такой загадочной, будто парень что-то затевал.       — Вообще-то не воняешь, — признался он и вновь подался к отцу, чтобы прижать его к себе и провести носом по влажной и соленой от пота коже. — Прозвучит странно, но запах даже возбуждает…       — Фу, Господи, — рассмеялся Николай, все равно отстраняясь от парня, потому что чувствовал себя некомфортно и грязно. И к дискомфорту еще добавилось стеснение из-за слов сына. Раньше его это не останавливало, но после такой большой паузы было неловко. — Хватит, Влад.       Поцелуй после резкого рывка на себя был неожиданным, но безумно приятным. Таким приятным, что Николай схватился за сына, чтоб удержать равновесие от темноты перед глазами, и сразу плотно закрыл веки, проваливаясь в него. Жаркий, глубокий и неторопливый, будто кто-то замедлил течение времени. Каждое движение и касание будто вытягивали из него душу как рыболовные снасти. Хотелось стонать, но мужчина не решался и не находил в себе сил. Хотелось цепляться за сына как за страховочный трос, когда летишь с обрыва в пропасть, и Николай цеплялся, наверняка причиняя боль. Хотелось слиться с ним. Толкнуть на лестницу, раздеть и вылизать всего. Искусать с утробным рычанием, оставить на парне синяки от пальцев, выебать его и окончательно сделать своим.       Возбуждение ударило как водой из пожарного шланга и Николай хрипло застонал, царапая кожу на загривке Влада. Прижался ближе к нему и до боли прикусил чужую губу, ощутив насколько возбужден и сын.       — Мне вас пристрелить?       Влад отпрянул первым. С такой силой, что чуть не уронил отца, но в итоге упал сам, потеряв равновесие и споткнувшись о ступеньку позади себя. Николай пугаться не стал. Ему было слишком по херу почти на все в этом мире, пока возбуждение раскаленным железом текло по крови. Но не было плевать на вскрик парня, что рухнул на лестнице и схватился сначала за локоть, а потом за затылок, которым ударился об одну из ступенек.       Сытый Рюрик, до этого мирно посапывавший в тени будки, вскочил и оглушил двор звонким лаем, от которого закладывало уши.       — Блять, брат, я же… блять, это пиздец, — все говорил Глеб, игнорируя стонущего от боли парня, что пытался подняться с помощью отца. — Какого хуя вы тут устроили?! — уже воскликнул он.       Влад держался за затылок, тихо, но грозно ругаясь себе под нос. Николай смотрел, что с ним, и оба игнорировали Глеба, который подошел ближе и злобным взглядом посмотрел сначала на парня и потом на друга.       — Глеб, я, — начал было Влад, подняв на него взгляд, но мужчина перебил его взмахом ладони.       — Помолчи, Влад, — рыкнул он грозно, обрывая все мысли парня. — Коль… а если бы не я пришел?       — Глеб…       — Блять, знать обо всем — это одно, но видеть, сука!.. Я бы врагу не пожелал…       — Прости, — шепнул Николай и потупил взгляд, наконец-то чувствуя помимо возбуждения и другие эмоции. Например, стыд.       — Иди на хер со своими извинениями! Мерзость, — рявкнул Глеб и пошел в дом, оставляя отца и сына наедине друг с другом.       Влад тяжело вздохнул и посмотрел на отца, что затравленно смотрел на двор, пожевывая нижнюю губу.       — Пап? — позвал тихо и Николай опустил взгляд на сына. Ему было стыдно перед другом. Такое действительно и врагу не пожелаешь.       — Крови нет, ушибся. Будет болеть если, то скажи сразу, — сказал про голову, но во взгляде парня читал другой вопрос. Например, откуда Глеб знает об их отношениях.       — Ты ему рассказал, — все же озвучил мысли Влад и осторожно сел на ступеньку, не спуская взгляда со стоящего рядом отца.       Чего уж скрывать.       — Да…       Влад молча посмотрел вперед, чуть щурясь от бьющего в глаза солнца. Вытянул травмированную ногу, не имея возможности упираться ею в ступеньку, и напряженно дернул челюстью.       — Ты всем растрепал, я тоже решился с лучшим другом поделиться, — сразу бросил в свое оправдание Николай, пожав плечом.       — Я ни с кем не трепался на эту тему, — нахмурился Влад, снова глядя на напряженного мужчину, что высился над ним, откидывая тень. Влад чуть наклонился и спрятался под ней, чтобы не щуриться от солнца. — Я растрепал об этом Оле, каюсь, да, но… это все!       — А мать? — фыркнул мужчина. — Как же мама, Влад? Уж кому бы ты об этом рассказал, но родной матери!       — Я ей ничего не говорил, — буркнул Влад, вновь опуская взгляд с отца на двор.       — Что?       — Я ей ни о чем не рассказывал. Тебе так сказал, чтобы позлить. Она ни о чем не знает.       «Ну, слава Богу, блять» — пронеслось в голове мужчины и он свободно вздохнул, опуская скрещенные на груди руки по швам. О Глебе уже и думы не думались. Что он видел, что слышал — неважно. После слов сына наступило лёгкое облегчение.       — Зачем вот, — начал было бухтеть Николай, но вспомнил, что Влад сказал о попытке разозлить отца и проглотил несказанное ворчание, — дурак ты, Влад, — закончил мысль другим окончанием и покачал головой. — Взрослый парень уже, но дурак дураком, а!       — Прости, пап… Я сам не свой был, когда порог дома переступил. Голова кругом была от всего. И бросить все хотелось, уехать подальше и… под бок к тебе лечь хотелось. Еще алкоголь этот мозги крутил. Я себя шизофреником чувствовал.       Николай рухнул рядом с Владом, чуть не отбив копчик. Вздохнул, пригладил взъерошенные сыном волосы и еще раз вздохнул, даже не зная, что сказать на все это. Вроде и прошлое, уже понятное, но и вроде как не до конца завершенное в их умах.       — Есть сигарета? — спросил в пустоту, отпуская свои мысли.       — Ты ведь не…       — Дай, — сказал твердо и протянул ладонь. Как вчера вечером, когда говорил с Глебом. Принял сладкую никотиновую палочку и затянулся с помощью чуть отсыревших после ночи спичек, что лежали выше по крыльцу. И наконец-то затяжка принесла облегчение и покой, как и годы назад, когда Николай курил и не думал бросать. — Ты был у нее? — спросил спокойно и выпустил струю дыма в раскаленный летний воздух.       — Да…       — И как оно?       — Не смог и двух дней там прожить, — признался Влад и тоже закурил. — Она прям… душила. Своей жалостью, заботой, волнением. Все плакала, причитала, тебя винила, я и не выдержал. Особенно, когда она тебя говном стала поливать, — фыркнул злобно и с жадностью затянулся. — Я ей сто раз сказал, чтобы она завязывала, но она будто не слышала. Ты урод и все. Что твоя школа, я по твоим стопам иду, ты меня инвалидом сделал. Я заебался и свалил. Олег на меня тоже как на говно смотрел. Сказал, что я вылитый ты, но таким тоном, будто тебя видел…       Николай безрадостно хмыкнул, стряхивая пепел ниже по лесенке.       — Они правы. К сожалению…       — Не надо, пап, — устало вздохнул Влад. — У меня есть своя голова на плечах… я сам принял решение с тобой жить, уехать к ополчению и я только по своей глупости ноги лишился…       — Как?       Влад еще раз затянулся. Шумно, жадно и после тяги тяжело вздохнул, словно морально готовился к рассказу и вспоминал детали.       — Да просто забил на предупреждение, что дорога заминирована. Выпил и пошел в магазин. Через метров триста подлетел на воздух. В себя прихожу, а нога только на штанине держится.       Николай смотрел вперед и молчал, представляя эту картину и закипая внутри себя от обиды, злости и негодования. Хотелось отчитать сына, но жизнь его уже отчитала похлеще отца.       — Почему ты вообще пил… — ни то прошипел, ни то прошептал, сжимая сигарету в пальцах до такой степени, что фильтр под бумагой растерся.       — Устал, — вздохнул Влад. — Не выдержал. Сдался. После того как… ну, после того как Серегу застрелил больше не мог спокойно жить. Он, можно сказать, единственный, кто меня на плаву держал. А после того, что я наделал, я уже не мог держаться. Знаю, моя ошибка, что ноги лишился. Но за дело ведь. И поэтому ненавижу себя еще больше. За Тумана, за то, что сдался и пить начал, за неосторожность и безрассудство. Шрам на груди, помнишь его?       Николай неохотно кивнул.       — Я нарочно на снайпера вышел. Думал, умру и хер с ним. Зато быстро. Не повезло. Не фортануло… Даже не знаю как выжить удалось. Спасибо медикам и врачам, наверное.       Мужчина уронил окурок из ослабевших пальцев и закрыл глаза, погружаясь в болото из гнили, которое засасывало его все глубже на дно. Особенно после сказанного Владом. Ведь во всем этом его вина, как бы Влад ни пытался защитить отца. Он это начал. Все. Абсолютного.       — Я год назад седеть начал. Туман первый седину увидел. Рассмеялся. Сказал, в моем возрасте тоже седеть начал. Что так для друзей и стал Серым. Кстати, шутка знаешь в чем? — вдруг усмехнулся Влад после чего опять затянулся.       Николай произнес только тихое «м», даже не зная, сможет ли он посмеяться с шутки. После сказанного Владом смеяться уже совершенно не хотелось, какой бы удачной его шутка ни оказалась.       — Серый — это Лазарь, к которому ты меня ревновал и который мне нравился, — рассмеялся тихо, и Николай открыл глаза. — Он меня из слоника вытащил. Он мне другом-не другом был все это время. Он, блять, был прям рядом с тобой, а я и не знал ни о чем! Постоянно говорил, что знает Виталика, но не знает тебя, сволочь. Только потом я его прижал и он рассказал обо всем. Что тебя в Москву приехал искать, а напоролся на меня. Что узнал, что я твой сын по моим рассказам. И что несмотря на то, что я твой сын и готов был вас познакомить, он боялся этого. Тебя. В глаза тебе смотреть, говорить с тобой, он как…       — Влад, — выдавил Николай, больше не выдерживая этого, и умоляющим взглядом посмотрел на сына, что сразу затих и выгнул бровь, — не надо. Для меня он умер много лет назад. Я не хочу знать о том, что он был жив все это время, ладно?       — Но…       — Прошу тебя, — выдохнул тихо, и устало провел ладонью по лицу. — Пусть он останется твоим другом и товарищем. Мне жаль, клянусь, мне правда жаль, что у тебя с ним так вышло, но…       — Я понял, — кивнул Влад, отводя виноватый взгляд к полю перед ними. — Но…       — Влад…       — У меня есть кое-что от него, он просил передать, я могу это сделать? — произнес на одном дыхании. — Дома, в рюкзаке. Сделать это раньше не было сил и возможностей.       Николай не хотел думать. Мозг отказывался думать об этом человеке. Табу. Спустя столько лет он наконец-то смирился с его гибелью, а тут такой сюрприз. Будто разум сам себя хотел сохранить, не позволяя думать и вспоминать. Каждая эмоция и воспоминание отдавались сухостью. Прошлое было почти прозрачным, но все равно со жгучей тоской под ребрами. Как затихающее, но все еще громкое эхо.       — Поступай как знаешь.       Подобрал окурок с лестницы и выкинул его в банку, перегнувшись через парня. Выпрямился и вскоре поднялся со ступеньки. Разговор хотелось прекратить. Он узнал достаточно для одного дня и пока с этим нужно было как-то прожить остаток этого дня. Влада хотелось и пожалеть и отругать, но жизнь все сделала за отца. По крайней мере точно отругала. И где был Николай, чтобы защитить его?       — Спасибо, что матери ничего не сказал. Как бы она к тебе ни относилась, а ты к ней, у тебя всегда есть запасной вариант. Не забывай — Олег и мама, твоя семья. Все еще.       — Мгм, — произнес Влад безэмоционально и выкинул свой окурок к другим. — Я там обед приготовил. Идем есть. А потом я бы поехал с тобой на вышку, если ты не против, — и поднял взгляд к отцу. Открытый и с непонятно какой надеждой на глубине. — Хочу… побыть с тобой вдвоем. Наедине… В тишине.       Николай пожал плечами, не видя в этой идее ничего плохого. Он бы не отказался провести остаток этого дня в тишине рядом с сыном. К тому же, до вышки была дорога, не надо будет мучить парня с костылями, можно доехать на машине.       — Идем есть, — повторил за сыном Николай и, передав ему костыли, которые тот уронил, пошел в дом, где его и парня ждал недовольный Глеб.       Мужчина сидел за столом и нервно барабанил по нему пальцами. Влад пока решил не встречаться с ним взглядом и остался на лестнице, чтобы выкурить вторую сигарету, а Николаю пришлось находиться рядом с ним, так как надо было подогреть сваренные Владом щи. Первым открывать рот не хотелось — было стыдно за свое поведение, но и тишина напрягала. Еще в душ хотелось, потому что укусы на теле чесались и кожа была липкой от пота. И желательно было сходить ополоснуться перед тем, как сесть обедать, но мужчина этого не делал, словно стеснение и дискомфорт от нахождения рядом с недовольным Глебом, что видел их поцелуй и наверняка слышал жадный стон друга, путали его сознание, не позволяя мыслить адекватно и логично.       Порой Николай сам скучал по старому себе, где никто и ничто не могло пошатнуть его уверенность в правильных поступках и своих решениях.       — Что с лицом? — спросил мужчина, когда появился парень.       Николай обернулся к Владу, что замер, не зайдя на саму кухню. Посмотрел на Глеба, потом на отца и тяжело сглотнул. Мужчина поставил тарелку с супом перед другом. Взял вторую и заговорил сам, избавляя Влада от объяснений, которые его вообще не касаются.       — Я его ударил, — сказал честно Николай и вторую тарелку поставил туда, где будет сидеть Влад. А пока парень стоял в арке и не решался зайти внутрь, бегая растерянным и смущенным взглядом по людям внутри кухни.       — Что я еще пропустил, пока спал? — недовольно протянул Глеб и подвинул тарелку чуть ближе к себе. Он выглядел таким деловым, словно вел допрос. Ещё и наслаждался им и своим раздраженным состоянием. Николая почти корежило от этого. Напыщенного друга хотелось спустить с небес на землю, чтоб не зазнавался. Мало ли что он видел. Он сказал, что ему мерзко и на этом мог остановиться. Николай понимал его призрение, но и его терпение было не вечным.       Влад неуверенно ступил на кухню и так же неуверенно остановился рядом со столом. Замер рядом с ним, глядя на дымящийся в тарелке суп, и молчал. Он выглядел смущенным происходящим и это было даже милым для Николая. Раньше парня не волновало, что о нем и его отношениях с отцом могут подумать окружающие, а теперь будто что-то изменилось. Или он себя так вел, потому что это не кто-то с улицы, а Центр, которого он уважал. Что ж, Николай его понимал. Ему тоже было некомфортно от знания и поведения Глеба. И он очень надеялся, что не пожалеет о своем длинном языке в скором времени и не разочаруется в друге.       — Глеб, не приставай к парню, — вступился за него Николай и взял свою тарелку. — Хочешь говниться — говнись на меня. Влада не трогай.       — Я его и не трогаю. Я у всех спросил, что еще случилось, пока я спал. Почему мое ружье было заряжено и где еще два патрона?       Влад скребнул ножками стула по полу и наконец-то сел. Но взгляда от тарелки так и не поднял. Сложил на столе руки, погрыз и так обкусанные губы, и тяжело, громко вздохнул.       — Я его брал, — признался он. Схватил ложку и до белых костяшек сжал ее. — Я его заряжал.       — Зачем? — усмехнулся Глеб, тоже взяв ложку. — На охоту сходить среди ночи? У тебя ж ноги нет.       — Глеб, — рыкнул Николай, понимая, что друг перегибает палку. И каким бы он ни был раздраженным, ему нужно думать своей головой и следить за языком, чтобы не задеть парня. Возможно, Николай и не прав в своем воспитании и поведении, но врезать за парня все равно может.       — Я хотел застрелиться.       Николай замер с тарелкой в руках буквально в шаге от стола. Слова сына прозвучали как третий выстрел. Так же внезапно, громко и прямо в сердце отца.       Его мальчик хотел застрелиться. Это все еще не укладывалось в голове отца. Как сон, просмотренный хоррор, прочитанная книга, но не реальность. Не с ним, не в его жизни.       — Приехали, блять, — шепнул Глеб и отпустил ложку, кладя ее рядом с тарелкой. Вздох был таким обречённым, словно жизнь рухнула на его глазах. И это вселило искру надежды в грудь Николая. Что друг тоже волнуется за его сына, а значит поможет. — Безуспешно, как я смотрю.       — Глеб, — вновь рыкнул Николай, вылетая из своей внезапной апатии. Поставил тарелку на стол и посмотрел на друга. Тот же игнорировал мужчину рядом.       — Безуспешно, — спокойно ответил Влад.       — А второй патрон куда потратил?       — Тоже в себя стрелял.       — Безуспешно…       — Безуспешно.       Николай сел на стул и закрыл глаза. Все походило на глупый сериал. А он в нем собака.       — Что за пиздец, — вздохнул Глеб. — А ты за что парня ударил? После или до?       — После, — признался Николай, уже не испытывая никакого аппетита. Не хотелось говорить об этом сейчас, но, видимо, выбора не было. Влад был спокоен судя по всему, а Глеб мог помочь рассудить их, несмотря на свое раздражение после увиденного. И, кажется, он не планировал отпускать заведенную тему. Хорошо это или плохо, мужчина пока не знал.       — Вы хоть понимаете, что за пиздец происходит? — вздохнул Глеб, вновь хватая ложку. — Хоть кто-нибудь из вас осознает весь ужас происходящего?       — Да, — ответил парень. Николай же молчал. Ему нечего сказать. Ему стыдно.       — Не похоже, Влад, — почти рыкнул Глеб, черпая ложкой суп. — Никто из вас не понимает весь кошмар. Никто, блять. Ты, вообще я не понимаю, каким местом думал, чтобы позволять себе и сыну такое, — обратился уже к другу, кидая на него презрительный взгляд. Николай сразу потупил свой. — Хуем думал? Уж явно не мозгами.       Мужчина продолжал молчать. Влад тоже притих, опустив взгляд к ложке в руках. Со стороны, с презрением в голосе, с осуждением все звучало не так оптимистично как в голове. Слова Глеба, пусть и простые, не цепляющие ничего глубокого, были как порыв свежего воздуха. Они были тем, что нужно им обоим. И Николай готов был их слушать, а вот Влад…       — Я понимаю еще каждый из вас бы с парнями ебался, но то, что вы оба…       — Никто ни с кем не ебется, — рыкнул Николай, раздраженный тем, что Глеб копал ту яму, куда ему не следовало лезть. Сам упадет в нее и сам потом будет ныть, что там грязно.       — Ну спасибо, блять! Гора с плеч свалилась. У тебя сын чуть не застрелился этой ночью, а ты мне говоришь, что вы не ебете друг друга. То есть, тебя волнуют эти мои слова, а не то, что это все ебаный пиздец, Коль? Так?       Ответом было молчание. Николай чувствовал себя так, будто его отчитывает строгий учитель за неуспеваемость. И ничего не мог возразить в ответ, потому что человек прав.       — Ладно, — прошептал Глеб и съел ложку супа. Кажется, у него единственного был аппетит. — Я немного… зол из-за увиденного, но зла вам не желаю. Просто… просто скажите мне, как все так получилось. Почему вы не остановились раньше?       И Николай, как самый взрослый и ответственный за эти отношения, не знал, что сказать.       — Я влюблен в него с семнадцати лет, — заговорил Влад, забирая всю ответственность на себя. Его смелый мальчик.       — Пиздец, — сказал Глеб, не спуская взгляд с тарелки супа.       — Я не знаю как так получилось. Это просто получилось. Как бы… жизнь не спрашивала, кого я хочу любить. Я бы с радостью любил кого-то другого. У меня была девушка, я бы остался с ней, но жизнь сложилась иначе.       — И в этом твоя вина, Коль. В здоровой семейной среде такой хуйни бы не произошло.       — Хватит винить во всем только его! — вдруг воскликнул Влад, поднимая взгляд к Глебу. Воинственность в его голосе была неожиданной. То, что он отстаивал неприкосновенность отца, ни то грело, ни то огорчало, ведь Глеб прав. — Я тоже виноват!       Глеб лишь тихо усмехнулся.       — Говори и считай как хочешь, но виноват во всем только твой отец, Влад. Не важно кто начал, он несет за тебя ответственность. И за эти нездоровые отношения несет ответственность тоже только он. Как более взрослый человек и как твой отец. Этот факт не оспорить. У него власть и возможность все прекратить, но он этого не сделал и не делает до сих пор. Посмотри на себя, Влад. Ты чуть глупость не сделал ночью. Не знаю уж кого благодарить, что ты жив: меткость твою или Господа Бога. Ты сломан. И я очень сомневаюсь, что сломан тем, что произошло с тобой за пределами дома. Признайся мне. Вина лежит на ваших отношениях. Иначе быть не может.       Пауза, что воцарилась на кухне, была недолгой. Николай молчал, Влад, вобрал воздуха в лёгкие.       — И, — выдохнул парень, давая ясное «да» одной только буквой.       — И краткая, Влад. Простите, что лезу не в свое дело, но с этим надо кончать.       Тема стала неприятной для Николая. Друга захотелось заткнуть, что лез куда не просят, отбирает любимое и привычное, но все же понимал, что он был единственным голосом разума среди них всех.       — Я пытался, — шепнул Влад. Он говорил так легко и просто, будто говорил о погоде, пусть и нелюбимой для него. С усталостью, но без запинок и смущения. И даже почти без страха. Николай поражался этому. Храбрости, силе, всему в сыне.       — Плохо пытался. И как пытался?       — Я ушел от него. Уехал воевать.       — Хуевая идея, — хмыкнул Глеб. — Как минимум потому, что она не помогла. И что, на этом попытки будут окончены?       Николай поднял напряженный взгляд на сына, ожидая его ответа на этот вопрос. Внутри все замерло в предвкушении: мысли, дыхание и, кажется, сам пульс. Он сам не знал, какой ответ хотел услышать. После всего пережитого, наверное, отрицательный. Что Влад не сдастся, что будет пытаться вновь. Будет стремиться за лучшей жизнью. Он заслужил, он обязан жить лучше. И так же не хотелось его отпускать. Хотелось наорать на Глеба, чтобы перестал трогать их и эту тему, чтобы оставил парня в покое и ел молча. Все было таким внезапным, как гром среди ясного неба.       — Я не знаю, — выдохнул Влад и спрятал лицо в ладонях под тоскливый взгляд отца. — Я не могу его разлюбить…       Мир перед глазами Николая будто дал трещину после услышанного.       — Ты его и не любишь, — вновь хмыкнул Глеб, помешивая почти остывший суп. — У меня есть знакомые в медицинской сфере. Хочешь, я найду тебе клинику? Не психушку. Санаторий какой. Полежишь там, с тобой поработают психиатры, психологи. Протез тебе подберем, освоишься с ним. Пока лето на дворе. Погуляешь, отдохнешь. Отец твой тоже ляжет, но в другую. Я это не из-за своей неприязни говорю. Мне это все не нравится, противно, но я из лучших побуждений. То, что между вами — это не отношения и не любовь. Это… болезнь, отклонения и серьезные.       Николай сжал под столом кулаки, все еще ожидая четкого ответа от сына, сваливая ответственность на его плечи за будущее их отношений, потому что у самого не было сил решать. Не было сил ни встревать в разговор, ни возражать другу и сыну. Он был мебелью рядом с ними. Мебелью под собственным напряжением.       — Я боюсь, — вновь шепнул Влад в ладони после длинной паузы, и сердце Николая тоскливо сжалось в комок из-за разбитого голоса и страха сына.       — Не бойся, Влад. Все будет хорошо, — улыбнулся Глеб самому себе. — Любая жизнь, к которой ты не привык и которую не жил — пугает.       Николай едва сдерживался, чтобы не вскочить с места и обнять парня. Что держало на месте — загадка. Или собственный страх от услышанного. Что будущее вот оно — маячит на горизонте. Так ярко и привычно. Но будто ощущал всем нутром, что это будущее так легко от них не ускользнет. Что оно будет и с ревом само несется им навстречу, разгоняясь с каждой секундой. Такое неотвратимое и страшное будущее.       — Ну а ты что скажешь? — обратился наконец к другу, и мужчина тяжело вздохнул. А что он мог сказать? Ему тоже страшно. — Хочешь лучшей жизни для своего сына?       — Хочу, — выдавил неуверенно, понимая что это правильно. Это то, что они должны были сделать очень давно. — Поэтому согласен на клинику… давно пора. Сейчас и подавно.       Влад молча встал и вышел из-за стола, роняя слезы.       Что заставило сидеть мужчину на месте, он не знал. Но не сопротивлялся. Разрывался внутри себя от происходящего и тоже боялся. Себя, будущего, прошлого, настоящего. И за парня боялся. За его горький страх и слезы, которые после ночи было невыносимо видеть на его лице. Они делали больно отцу почти на физическом уровне.       — Прости, что лезу, может, но я не со злым умыслом, ты пойми, брат. Я просто вижу то, что не видишь ты, и думаю о том, о чем не можешь думать ты. Со стороны, трезвым разумом. Тебе кажется, что ты все понимаешь, может, тоже видишь весь кошмар, но в твоей голове он не такой, какой на самом деле.       Николай и не спорил. Глеб говорил по делу и озвучил те мысли мужчины, которые он сам никогда в себе не признавал. Только как избавиться от этой зависимости, что рушила обоих? Клиникой как он и сказал? Так не хотелось…       — Ему двадцать восемь, Коль. А ты посмотри на него, — кивнул в сторону, куда ушел парень. — Седой уже. И повадки у него далеко не мужские. Он пацаном так и остался, если его задеть. Не спорю, он может быть отменным бойцом, мужиком, но внутри, за ребрами, он еще ребенок.       — Он сильный, — прохрипел Николай, чувствуя, что собственный ком в горле уже давно перекрывал доступ и к словам, и к кислороду. — Сильнее, чем ты думаешь.       — Я это знаю, брат. Я это прекрасно знаю. Именно поэтому он еще жив.       День покатился по пизде очень неожиданно и стремительно.       Николай моргнул, позволяя слезе скатиться по щеке и затеряться среди темной щетины. Все шло не так как он планировал. И даже не зная окончательно, чего именно он ждал ото дня и разговора, понимал точно, что не этого. Не такого быстрого решения, не быстрой и прямой помощи от друга, не того, что Влад согласится и испугается своего решения. Не его слез и не своего страха, который мешал мыслить трезво.       Голова шла кругом. Сердце внутри работало на износ.       — Ты чего расклеился? — усмехнулся Глеб. — Все же хорошо будет… Я… я правда хочу как лучше!       — Да просто тоже страшно, — рассмеялся вдруг Николай и смахнул слезу со щеки ребром ладони.       Глеб потянулся к другу и похлопал его по плечу.       — Влад пошел в тебя силой. А это значит, что в итоге вы оба со всем справитесь. Это болезнь. А когда человек болеет, его надо лечить. А теперь иди к нему, успокой пацана и скажи ему, что клиника — это действительно хорошая идея. Потому что, Коль, я не знаю, кто или что еще вам может помочь, если не врачи. Влад на пределе, и ты это видишь…       Николай встал из-за стола, так и не притронувшись к супу. Задвинул стул, шмыгнул носом и пару раз глубоко вздохнул, чтобы взять себя в руки, дабы не показаться в таком виде сыну.       — Влад хотел на вышку съездить. В тишине посидеть, — сказал угрюмо и взглянул в окно, где все еще стояли духота и солнце. — Думаю, там и поговорим.       Глеб молча кивнул.       Николай пошел искать сына, когда окончательно успокоился, и сразу увидел его на крыльце. Курящего и всхлипывающего. Костыли рядом, Рюрик вилял хвостом и просил, чтобы его погладили, игнорируя жару вокруг. Что было на душе у парня не приходилось гадать. Почему-то Николай был уверен, что там была тяжесть. Такая же, как и у него. Горячая, тяжёлая и колючая. Прямо под ребрами и в голове.       — Заяц, — позвал его тихо и осторожно сел рядом, очень желая коснуться его, но не думая, что это будет правильным, потому что хотелось большего — стиснуть его в объятиях так крепко, как он только мог.       — Мне страшно, — шепнул Влад, шмыгая носом и глядя в преданные волчьи глаза. — Просто, блять, страшно…       — Чего ты боишься? — спросил неуверенно и все же приобнял его. Отец он в конце концов или кто? Он обязан поддержать и успокоить.       Влад молчал, нервно покуривая сигарету и то и дело всхлипывая, а Николай ждал, поглаживая его по спине и чувствуя мелкую нервную дрожь, что передавалась и ему.       — Зайчонок…       — Я боюсь тебя разлюбить, — выдохнул и уткнулся лицом в грудь мужчины, выпуская из пальцев бычок.