Отклонения

      Николай не знал, что ответить сыну на подобное откровение, поэтому делал то, что умел и считал правильным — молчал. Не можешь сказать ничего хорошего — лучше промолчать. Правило не всегда работает, иногда криво, но сейчас он решил воспользоваться им и промолчать. Влад тоже молчал, больше не говоря ни слова. Сидел, уткнувшись лицом в грудь отца, и тяжело дышал. Мужчина вообще думал, что слова излишни — все понятно и так. Каждый боялся, каждый понимал, что этот шаг будет верным и каждый чувствовал одно и то же — что это правильно и страшно. Страшно терять что-то привычное, любимое, без чего жить не можешь. То, чем ты так сильно дорожишь и чего добился потом и кровью. Когда отдал за это часть жизни, часть мечтаний, часть себя. Влад же отдал все, что имел. Себя, мечты и будущее, которого Николай, к своему ужасу и стыду, у сына не видел.       Его маленький и любимый мальчик боялся потерять то, что его уничтожило. От этого выворачивало наизнанку. Как и от своего бездействия и ужасающего спокойствия.       — Голова болит, — протянул Влад и боднул Николая лбом, выпрашивая ласки, которую моментально получил. И ладонь на спине и поцелуй в макушку.       Да. Николай помнил, что сын затылком ударился. Надо будет найти дома нужную таблетку и заехать в больницу на обследование, а сейчас уйти с палящего солнца и уложить Влада. Затылок — это опасно.       Сердце опять начало потягивать. Чертова невралгия.       — Я устал, — шепнул глухо Влад и сильнее прижался к отцовской груди, словно искал у мужчины защиты и спокойствия. — Я так устал, — повторил еще тише, и Николай покорно закрыл глаза, прислоняясь губами к макушке сына. Он знает. Он тоже устал. От всего и в первую очередь от самого себя. — И я устал от того, что это не исправить, — вновь заговорил Влад, ведя носом по плечу отца и втягивая его запах. — Так хочется для нас надежды на что-то светлое, как того хочет Глеб, а я не вижу этого светлого. И не хочу. Не могу. Не вижу ничего светлого без тебя рядом. И я так устал от этого… Я сломался. Пап, — позвал тихо и обвил отца руками так, словно у него не было сил на эти объятия, но ему очень хотелось тепла этим жарким днем. — Я больше не могу. Я люблю тебя. Мне плохо. И я не хочу прекращать тебя любить…       — Зайчонок мой, — шепнул Николай и крепко обнял сына, подтягивая его ближе к себе. От происходящего перехватывало дыхание и ныло все в груди. — Сынок, — шепнул следом и зажмурился, прижимаясь щекой к макушке парня. — Маленький мой…       Парень неохотно отлип от отца и быстро, будто стеснялся их, утер слезы со щек. Николаю не хотелось видеть стеснения. Хотелось посмотреть сыну в глаза, самому утереть каждую слезу, сцеловать её, солёную и ненавистную, показать своими застывшими в глазах слезами, что ему тоже страшно и больно, что Влад не один. Человек, которому он может доверить все в своей жизни — рядом. Переживал, боялся, хотел как лучше. Он рядом. Он отец.       В этом и проблема, понимал Николай, что он все еще сын мужчине, а мужчина сыну отец. И никто ничего сделать с этим не мог. Ни они, ни окружение. Они те, кто есть и иначе быть не может. Это природа, факт. От этого не сбежать, и себя не обмануть.       — Нам никто не поможет, — шепнул Влад и утер новые слезы со щек, так и не глядя на отца. — Хватит уже мучить себя и барахтаться.       — Влад… — хотел возникнуть Николай, объяснить ему, что не стоит сдаваться, что врачи знают свою работу, но его не хотели слушать.       — Хватит, не начинай. Мы это все уже прошли. Я прошел… — покачал головой Влад, перебив отца. — Ты действительно веришь, что можно перестать любить человека по чужим указам?       Николай тяжело, сокрушенно вздохнул. Он заранее понимал, что разговор будет тупиковым, но не хотел сдаваться. Не хотел гасить в себе эту искру надежды на их раздельное будущее, что зажёг в нем Глеб.       Как-то стало легче вариться во всем этом, когда кто-то рядом знает. С Виталиком было так. Друг будто держал мужчину на поводке, не позволяя ему сдаваться в своих желаниях. Не держал его насильно, только одним своим взглядом и фразой: «Коль, а зачем?» останавливая сразу, как только Николай брал разбег, чтобы влететь в жизнь сына и разрушить его. С ним Николай делился всеми своими демоническими мыслями, всеми желаниями. Выговаривался и слышал на все свои откровения простое «это будет ошибкой, знаешь ведь». Простая фраза кинутая пресным, уставшим голосом всегда помогала. Всегда останавливала и зимней вьюгой заносила в голове весь ад.       Теперь же с кем делиться и чем? Все уже произошло, а Глеб с Николаем не справится, стоит только Николаю взять разбег. Справляться с ним могли только два человека и оба теперь в могиле.       Николай погубил Виталия и всю его жизнь, Влад застрелил Серёжу. И как так?       Как остановиться теперь, когда Николай на всех парах продолжал нестись вперед, и жизнь сына разрушена? Как ее чинить, с чьей помощью. Действительно, есть ли смысл все прекращать?       Как же он устал.       — Я хотел бы в это верить.       — Всё, — сказал как отрезал парень, и, кое-как придерживаясь одной рукой за край дома, встал со ступеньки, — не желаю больше говорить об этом.       — Но, Влад!       — Все… Да, мне плохо, это пиздец, Глеб во многом прав, но я не могу… не хочу. Не хочу больше страдать. Я страдаю, когда пытаюсь разлюбить тебя. Не хочу.       — Надо, — почти надавил Николай, просто не вынося всего прошлого, в которое он ничего не делал. Где он позволял плесени разрастаться внутри них. До такой степени, что ничего больше невозможно было исправить. В это просто не хотелось верить. Хотелось доказать сыну и себе, что это не конец, что им необязательно дальше губить друг друга, выход есть и что нужно что-то делать. Поздно? И пусть. Все равно надо двигаться в нужном направлении. Надо добиваться выздоровления, неважно какими способами. Влад два раза пытался, Николай ни разу. И теперь, когда сам понимал, что ничего не поможет, хотел сделать жалкую попытку все это прекратить. Не говорить об этом, бесполезно сотрясая воздух, а действовать. Делать то, что он должен был сделать еще несколько лет назад. — Влад, — выдавил из себя жалко, даже не зная, что мог сказать, чтобы достучаться до парня и не звучать заезжено. Что это неправильно и исход один.       — Даже слушать не буду, — качнул головой Влад и подобрал с земли костыли. — Это бесполезно. Прекращай. Сам понимаешь.       — Ничего не бесполезно! — воскликнул мужчина и тоже подорвался с места. — Надо с чего-то начать! Я не хочу смотреть на то, как ты губишь себя!       — А раньше было норм смотреть? — раздраженно хмыкнул Влад и стрельнул недовольным взглядом на отца, пригвождая его к месту. — Власть у тебя, Глеб прав. Ты мог сотню раз все прекратить, но что делал? Я не хочу больше никого винить, но… теперь, когда уже ничего не попишешь, ты решил взяться за голову и что-то исправлять? — усмехнулся, мерзко скривив свои изумительные губы в подобии улыбки. — Ты мог уйти, мог меня выгнать, но всегда я предпринимал попытки все исправить, не выдерживая этого. Не ты. Тебе было нормально. Так наслаждайся итогом, чего воздух теперь сотрясать? Ты пожрал меня. С детства. Я уже себя собой не вижу и будущего у меня больше, тц, нет.       — Влад, хватит, — выдохнул почти бездыханно и тяжело сглотнул. А сердце так и ныло в груди как воспаленный порез. Влад говорил правду. Равнодушно, с холодом в голосе, глядя прямо в глаза отцу. И от правды было больно. Впрочем, правда для этого и существует. Чтобы отрезвлять и напоминать о том, от чего успешно прячешься, но чего не миновать.       — И никуда деться я больше не могу, — будто не слыша мужчины, продолжал говорить парень. — Я не умею жить. Я умею воевать и любить только тебя. Все. С войной покончено. С тобой — нет.       — Это не любовь, Слав…       Влад неприятно усмехнулся.       — Расскажи мне о настоящей любви, давай! Ты — человек, который сначала любил своего товарища, а потом собственного сына. Что ты знаешь о здоровой любви, чтобы учить меня?!       «Да что с тобой» — подумал Николай и измученно взглянул на сына, что защищался от отца и будущего, которое он ему предлагал так, как умел — кусаясь. Почему Владу так нравился этот туго затянутый ошейник на шее, что давил и мешал дышать, почему он затягивал его все туже и туже вместо того, чтобы снять? Где и у кого ответы узнавать?       Николай ничего не знал о здоровой любви, Влад прав, но хотел, чтобы у сына она была. Чтобы парень восстал из пепла как феникс.       Хотелось прекратить этот разговор. Но не хотелось сдаваться. Владу нужна помощь. И если не по отношениям с отцом, то хотя бы потому, что он чуть не застрелился ночью. Об этом нельзя забывать.       — Тебе нужна помощь, Слав, — обессиленно выдохнул Николай, ведя усталой ладонью по лицу. Он боялся ответа. Боялся очередной реакции. Влад рядом — это минное поле, по которому гулял Николай. — Ты чуть не…       — Возможно, — беззаботно пожал он плечами и поднялся на крыльцо, вновь перебив отца. — Я никуда не уйду от тебя, пап. Смирись. Пожалуйста, давай прекратим этот глупый разговор. Не отталкивай меня.       — Ты не слышишь себя, да? — спросил тихо и повернулся к сыну. Поднялся выше, чтобы быть ближе к нему и взглянул в его уставший, почти безучастный взгляд, которым он смотрел на отца. Почему Влад вообще говорил с ним так? Подобными словами и с подобными просьбами. Не как с любимым человеком, у которого тоже есть свое мнение, но как с отцом, с которым можно договориться. Будто нормально просить любящего человека забить на проблемы в отношениях ради общего блага.       Кто он вообще сыну? Друг, отец, любовник? Николай запутался.       Запутался ли Влад в том, кого видит перед собой и как относиться к этому человеку? Грани давно стерты. Они друг другу все сразу. В кучу. Вытягивай любое слово и веди себя так, как вел бы себя с этим человеком.       — Слышу, пап. Я тебя не хочу слушать.       — Мне тоже неприятен этот разговор, Влад, но он нам нужен. Он нам был нужен сразу, как только ты приехал. Все с самого твоего появления дома пестрило ненормальностью. А я, как обычно, закрыл на это глаза и промолчал, позволяя тебе сходить с ума.       — Ну да, как обычно. И мы пожинаем эти плоды.       — Слав…       — Пап…       Откуда столько яда?       Слов, которые он мог сказать, становилось все меньше. Николай очень скучал по старому себе. Но грубым и злым рядом с сыном он больше не мог быть.       «Баба».       — Прости меня, — шепнул почти беззвучно и опустил взгляд на грудь сына. Вздохнул и увидел как под футболкой, которую он дал сыну ночью, нервно бьется сердце. Так сильно, что было заметно невооруженным взглядом. — Я уничтожил твою жизнь.       Тоже хотелось застрелиться.       — Ну да, — легко и просто сказал Влад и вновь пожал плечами.       — Лучше поздно, чем никогда, Слав. Нам нужна помощь. Послушай Гле…       — Хватит! — вдруг крикнул Влад, перебив и птиц, что щебетали в кроне березы, и мысли отца. — Я сказал, что не хочу больше это слышать! Нам ничего не поможет. Я не буду пить таблетки и сидеть у мозгоправов. У меня есть память и я до конца своих дней буду вспоминать о том, как любил отца. Ты мне больше никогда не будешь отцом. Об это ты не думал, да?       — Хотя бы будем не вместе.       — Ты серьезно? — рыкнул Влад. Тихо и агрессивно.       Николай обреченным взглядом посмотрел на сына. Хотелось выть и кричать. Хотелось молиться и ползать у него в ногах. Хотелось умереть и прекратить все это. Николай прекрасно понимал желание Влада уйти из этой жизни самым быстрым и легким путем. Сдаться. Мужчине тоже хотелось просто сдаться, только не сыну, а жизни. Дать своему зайчонку шанс хотя бы день пожить без отца в этом мире. Подышать свежим воздухом без искусственных легких, какими Николай ему являлся.       — Это ненормально, Слав… Пожалуйста, давай нормально об этом поговорим. Ты нормально говорил с Глебом, поговори так со мно…       — Заткнись.       — Вспомни ночь. Подумай, мне нормально жить с тем, что человек, которого я люблю, погибает у меня на глазах, и я в этом виноват?       — Еще одно слово…       И он ударит. Николай знал. И, в общем-то, был не против. Влад еще ни разу не ударил отца. По крайней мере, Николай этого не помнил. Может, это что-то сломает внутри него? Сломает что-то между ними? Эту тонкую грань их общения, что уже давно потеряла очертания.       — Слав, я тоже устал, — признался он.       Глеб выглянул из-за двери, шаркнув ногой по линолеуму, что лежал в коридоре от крыльца до входной двери.       — Колян, у тебя телефон звонит! — крикнул он. — Бывшая! Нихуя, тут связь есть, — сказал уже себе. — Коль!       — Влад, — попытался еще раз и услышал, как скрипнул зубами сын. Увидел, как напряженно сжались его челюсти и полыхнул взгляд. — Это не любовь. Пожалуйста… У меня тоже есть свое мнение, но ты его даже слушать не хочешь. Слав…       Взгляд сына отсветил яростью и страхом.       — Я сказал: «заткнись»!       — Заяц…       — Блять, как же болит башка… — шикнул под нос и на секунду зажмурился. — Еще одно слово и я клянусь, я врежу тебе. Тема закрыта.       — Эй-эй, что тут происходит? — вмешался Глеб, подходя ближе. — Влад.       — Слав, нам нужно поговорить об этом, если не сейчас, то завтра или послезавтра. Чего ты боишься? Я же как лучше хочу!       — Как же ты достал, — рыкнул Влад, потирая лоб. — Сначала, сука, просит приехать, когда сказал «нет», а теперь, после стольких лет, когда поздно, хочет все прекратить. Гениально, мать вашу… — усмехнулся и тяжело сглотнул. — Заебал.       — Заяц.       — Заебал! За всю ебаную жизнь заебал своим существованием! Ты мне все сломал и продолжаешь ломать! — рявкнул Влад. — Надо было тебе сдохнуть на службе!       Взгляд на Глеба, сильный толчок в грудь, миг свободного падения, боль в затылке и затем темнота.

***

      Первое, что он сделал, как очнулся, это заблевал себя, чуть не захлебнувшись собственной рвотой. Перед глазами калейдоскоп изображений. Белых, голубых, зеленых. Будто кто-то смешал только нанесенное на холст масло. Кто его спас — не видел, но слышал крик. Далекий, тихий и неразборчивый. А затем вновь темнота.       Николай не мог встать, не мог пошевелиться, не мог открыть глаза и очнуться от наркотического сна, когда реальность и сон смешаны в одно. Его постоянно тошнило, у него сводило руки и ноги, он не мог пребывать в сознании дольше, чем на пару секунд, он не ощущал собственного сознания и мыслей. Открыть глаза не представлялось возможным. Его преследовала сплошная боль. Везде боль и темнота, с невозможностью вернуть себе контроль над телом и разумом.       Больничный потолок и капельницу он признал быстро. Как только открыл глаза. Будто заранее знал, где он находился. По запахам, по звукам, что улавливало пьяное сознание. Глаза были неподвластны телу, оно казалось ни то ватным, ни то свинцовым. Николай ничего не понимал и не пытался. Закрыл глаза и вновь провалился в бессознательную темноту без мыслей и хотя бы каких-нибудь ярких вспышек.       Николай первое, что вспомнил — это зелень березы, что росла у него на участке. Пышная, плакучая, шелестела листвой на ветру и радовала глаз, когда он выходил покурить на крыльцо. Садился на нижнюю ступеньку, клал перед собой банку для окурков, подзывал к себе Рюрика и спокойно курил, вдыхая свежий запах вечера. Смотрел на нее, стройную, ненаглядную и любил вспоминать о прошлом. О горах Кавказа, о сухости Афгана, вспоминал дом, в котором жил с отцом, стадо коров, что любил гонять с деревенской ребятней, и своего старика, который дал так много и в то же время не успел дать ничего.       А затем вспомнил все остальное. Свою жизнь, свое прошлое и настоящее, которое желал бы забыть. Почему он тут, что было перед этим и кто виновник того, что Николай был прикован к больничной койке.       Влада видеть не хотелось. Вообще. Никогда.       Первым Николай увидел Глеба. Друг сидел рядом с его койкой на стуле и безучастным взглядом смотрел куда-то в сторону, не сразу заметив, что мужчина на белых простынях пришел в себя. Николай взглянул на друга, вздохнул и сразу почувствовал тошноту от лекарств, что вливают в него через капельницу.       Его организм всегда плохо принимал капельницы и сосудистые препараты. А если его душила рвота, то капали ему точно что-то подобное.       Буквально секунда, и Николая вновь начинает рвать, и Глеб, до этого мирно сидящий рядом, моментально подхватил друга, заваливая его в бок, чтобы он блевал в корыто рядом с кроватью.       — Ну, теперь будет полегче, — хмыкнул он, придерживая мужчину за плечо, чтобы он не заляпал себя и больничную койку.       Его оптимизм был совсем не к месту, но Николай ничего не мог сделать, кроме как задыхаться от рвоты и головной боли, что душили его изнутри.       Блевать желчью пустого желудка — ужасно.       Глеб уложил друга обратно на койку, проверил катетер в руке и, оторвав бумагу от рулона, что стоял на прикроватной тумбочке, осторожно вытер Николаю рот.       — Врачи говорят, жить будешь, — сказал он, отложив скомканную бумагу в сторону. Убрал со лба друга упавшие волосы и ласково улыбнулся, но улыбка не была долгой. Стер ее, опустив уголки, поджал губы и резко отвернулся. — Просто пиздец, — добавил шепотом и осмотрел палату, так и не убрав от горячего лба холодных пальцев. — Рад, что ты пришел в себя, брат. Пиздец как рад…       Глебу было тяжело говорить. Будто что-то внутри не давало этого сделать и душило его так же, как Николая недавно душила рвота. Он бегал растерянным взглядом по палате и продолжал поглаживать лоб друга, даря ему нужную прохладу и покой. Николай бы потянулся за прикосновением, но сил хватило только на то, чтобы закрыть глаза с тяжелым, будто предсмертным вздохом.       Тошнота так никуда и не делась. Он ненавидел лекарства.       — Поправляйся, Коль. Пожалуйста. Я завтра еще приеду, приемные часы скоро кончатся. А ты пока отдыхай. Я обязательно ещё навещу.       Теплые губы вместо холодных пальцев и Николай вновь провалился в глухую тьму.       Не получалось думать, не получалось жить. Все, что делал Николай — это спал. Спал без снов и будто без пробуждений. Спал и уставал ото сна.       Капельницы, утки, судна, вопросы, осмотры — все такое привычное и давно забытое. И, к счастью Николая, он почти ничего не понимал. Никого не видел, никого не слушал — спал. Спал на ходу, не понимая кто и о чем говорил рядом с ним. Спал во сне, спал на яву и не понимал, что с ним происходит. Все было в таком тумане, словно он давно мертв, но его мертвое сознание кто-то упорно пытался оживить, заставляя вспоминать и что-то видеть. Ему не давали умереть, из раза в раз оживляя и заставляя чувствовать. И все, что чувствовал Николай — это тошноту, сонливость и боль в голове. Везде, начиная от шеи и заканчивая глазами. Она была везде: под кожей, под костями, в артериях, венах, сосудах, что работали на износ, и от этой боли хотелось стонать. Тихо-тихо, чтобы не причинять себе еще больше страданий.       Николай видел только Глеба. Он приходил каждый день и просто сидел рядом, пока Николай спал. Обычно он просыпался под конец часов посещения, когда другу уже нужно было уходить и Глеб всегда ласково ему улыбался, когда Николай ловил его взгляд. Рассказывал о том, что с ним, называл диагнозы, которые Николай уже слышал когда-то, говорил как идет лечение, вставал, касался его плеча, обещал, что придет на следующий день и уходил. В те моменты, когда вместо руки, что сжимала на прощание его плечо, его лба касались губы друга, становилось по-тихому страшно. Будто произошло что-то ужасное, но никто ему не говорил, что именно. Что-то ужасное было секретом для Николая. Что-то плохое с ним или дома.       Влада он так и не видел. И знать что с ним почему-то не хотелось. Глеб о парне не рассказывал, и мысль того, что парень мертв была настолько ленивой, что от нее клонило в сон.       Приходила Лена. Николай увидел ее впервые за четыре года. Она изменилась, как он сумел запомнить, пока не заснул вновь. Поседела, постарела, но не утратила знакомых ему черт лица. Лена плакала, гладила бывшего мужа по руке с катетером, вспоминала, как она сидела с ним вот так много раз, рассказывала как виделась с сыном и потом шепотом, забираясь острыми осколками в больную голову почти заснувшего мужчины, сказала, как она ненавидит их обоих.       Жив. Сын жив.       В тот вечер Николаю наконец-то приснился сон.       Николай не видел соседей по палате, но слышал их. Он ни с кем не разговаривал и не вслушивался в разговоры. Но когда его перевезли в больницу в Москве, шепотом попросил Глеба оплатить ему отдельную палату, потому что хотелось тотальной тишины и одиночества.       Время слилось в один бесконечно долгий день, но Николаю становилось лучше и спал он уже не девяносто девять процентов всего своего времени. Глеб все еще был единственным, кто его навещал. Он вел себя странно, но он хотя бы приходил, внушая другу покой и уют. Лене хватило одного раза, чтобы понять, что возвращаться в давно отпущенное прошлое она не хочет. Влада нет.       Николай устал от больничной койки. Он устал от боли, тошноты, капельницы и сна. Это было невыносимо. Будто у него под кожей жили муравьи, что ползали, кусали и жалили его, не давая покоя и спокойствия. Но это все еще все, что он мог — спать и бездумно пялиться в потолок сумеречно-темной палаты. Из-за лекарств не получалось думать и размышлять. Вообще ни о чем. Туман в голове все еще был таким плотным, что за ним невозможно было что-то разглядеть. Николай передвигался в реальности на ощупь и изредка, в совершенно неожиданные моменты напарывался на что-то из прошлого. Холодное, колючее и болезненное, сразу погружавшее мужчину в очередной пьяный сон.       Влад появился в его палате неожиданно.       Николай привычно спал, а когда проснулся, то почувствовал на руке тепло и тяжесть. Парень сидел рядом, переплетя с отцом пальцы и прислонившись к его ладони лбом. Сидел и тихо плакал, едва заметно вздрагивая всем телом.       Захотелось вновь заснуть, чтобы не видеть его, но как назло не получалось.       — Как же мне жаль, — шепнул Влад, опалив кисть отца горячим дыханием. Провел по ней носом, оставил невесомый поцелуй и вновь прижал ее к своему лихорадочно горячему лбу. — Прости. Пожалуйста, прости меня. Папочка… я так виноват… я такой дурак… папуль, пожалуйста.       Его не хотелось слышать, парня не хотелось видеть и тем более не хотелось чувствовать его касания к себе. Он насильно заставлял вспоминать, думать, анализировать и ненавидеть себя за свою непреклонность, эгоизм и упрямый характер. Николаю было тошно от сына и его любви. От всего, что произошло, о чем они говорили. От того, какой итог. Влад стойко ассоциировался с болью, тошнотой и удушающим отчаянием.       Чтобы сын не видел, что отец пришел в себя, Николай притворялся спящим.       Сын жив и черт с ним. Николай был не в состоянии думать об этом больше.       — К тебе Влад вчера приходил, — сказал Глеб в очередной летний солнечный день, сидя рядом с полуспящим другом.       Глеб стал другим. Николай не улавливал всех изменений, но даже под лекарствами ощущал их. Центр, суровый мужик, будто стал мягче. Приходил каждый день, сидел, даже если друг спал, разговаривал с ним и очень часто дарил ему улыбки без ехидства и темноты в уголке губ.       — Я с ним пока живу, если ты не против.       Если бы только Глеб знал, как ему похуй. Но вместо слов Николай пожал плечом, глядя на солнце сквозь опущенные жалюзи и изредка глядя на друга. Он все еще смутно понимал, что с ним. Почему-то слова врачей не укладывались в голове. Вроде ничего страшного, но тогда отчего внутри столько тревоги и страха?       — Он приходил и раньше, но боялся заходить. Сидел за дверью. — вздохнул тяжело и почесал седой затылок, пока макушка все еще оставалась черной. — Злишься на него, наверное… — сказал скорее себе, чем другу, и глянул на лежачего. И в глазах друга Николай прочитал грусть. — Он сам себя ненавидит. Плачет каждый день, бутылка у него как соска. Я уже не знаю, что с ним делать. Не хочу ему папку заменять, но иногда рука так и тянется к ремню, — фыркнул он и потер седую щетину на подбородке. — Можно я ему пиздану?       Николай бездумно кивнул.       — Сколько я тут? — прохрипел обессиленным голосом Николай и тяжело сглотнул. Он будто век не говорил, а в горле вместо голосовых связок песок, что скреб и не давал звучать в полную силу. Хотелось прокашляться и смочить горло. А еще хотелось кричать.       — Пару недель. Еще пара недель и домой. Больше, сказали, держать не будут. Потом можно в неврологическую лечь в Москве. Там тебя точно на ноги поставят.       Николай слабо замотал головой, скребя затылком по подушке и пробуждая боль. Тягучую и гулкую.       — А надо, — вздохнул Глеб. — В туалет?       Николай чуть нахмурился, подумал и кивнул.       Уж лучше с Глебом, чем с кем-то из персонала. А один он передвигался так, словно вот-вот и отдаст Богу душу.       Влад стал приходить чаще. Через день. Чаще молчал, сидя рядом, пока Николай усердно притворялся спящим, хотя уже вполне мог контролировать свою сонливость. Держал его за руку, гладил по запястью, ладони и приятно молчал, позволяя слушать улицу за окном. Но иногда он говорил, чаще извиняясь и говоря о том, как ему жаль. Это Николай не хотел слышать. Просто не принимал эти слова, как его организм все еще не принимал сосудистые препараты, заставляя вечно испытывать тошноту, будто у него химиотерапия, а не простые лекарства.       От Влада тоже тошнило.       — Я Лёше позвонил, — сказал Влад как-то дождливым днем, как и обычно держа отца за руку. Николай впервые за все посещения сына приоткрыл глаза, чтобы взглянуть на него. Уставшего, убитого, но со слабой улыбкой на лице. — Мне Глеб врезал дня три назад, я его допек, видимо, — усмехнулся и шмыгнул носом. — В общем, он наорал на меня, врезал мне и… и мы поговорили. Обо всем, знаешь. Мне давно не было так хорошо и спокойно. Я… прости, но я как будто с отцом говорил. Другим, понимаешь? Настоящим. Нормальным… — добавил шепотом и покачал головой, закрыв глаза. — Он мне столько объяснил, столько поведал, столько задал вопросов, что… я… не знаю даже. В общем, я позвонил Лёше и попросил его вернуться ко мне, — вернулся к начальной теме и удобнее устроился на стуле, продолжая смотреть куда-то перед собой, сквозь стены. — Дело в том, что это я его прогнал, а не он сам ушел к семье. Лёша не хотел меня оставлять, но я настоял. Я как тебя увидел тогда, то уже ничего не стало важным. Хотя я с уверенностью могу сказать, что в какой-то момент по-настоящему полюбил Лёху. Он… он пока будет жить со мной, а Глеба я отпущу. Я… — сглотнул и рвано вздохнул, продолжая поглаживать большим пальцем по ладони отца. Нервно и с нажимом. Раз за разом. — Я люблю тебя, — выдохнул судорожно и уложил голову рядом с Николаем, не заметив, что тот давно наблюдает за ним. — Не могу, блять… Не могу… не хочу. Лёшу не хочу, еще кого-то не хочу, мне только ты нужен. Пап, пожалуйста, поправляйся скорее. Теперь все будет иначе. Ты мне так нужен. Я не могу без тебя, просто не могу. Прости, пожалуйста за все. Прости меня. Прости…       И тихо заплакал, сжимая ладонь отца и осторожно прижимаясь к его боку, ища тепла, по которому соскучился. А Николай снова закрыл глаза, не понимая, откуда взялась его слеза, что скатилась по виску и затерялась в волосах.       Николай любил, когда приезжал Глеб. С ним было спокойно и не одиноко. Он ходил с ним на процедуры или вернее сказать с его помощью, потому что слабости в теле было столько, словно Николай только что вышел из комы. Он с ним курил, гулял по больнице и на улице в пасмурную погоду, они болтали обо всем и в итоге ни о чем, и, главное, Глеб не напоминал ему о прошлом, хотя был очень давним и близким другом. С ним было мирно и хорошо, и Николай не хотел, чтобы Центр уходил, говоря ему об этом каждый раз не словами, но взглядом. Глеб видел и явно понимал взгляд. Николай это знал, стыдился желаний и не понимал почему просто нельзя остаться. К чему эти часы посещения, к чему законы. И каждый день друг обнимал его и все равно уходил несмотря на мольбу в черных из-за лекарств глазах.       Николай не понимал сам себя, а думать все еще не получалось.       При следующем посещении Влада мужчина не стал прятаться за наигранным сном. Встретил его ясным взглядом и остановил сына на пол пути. Влад замер на входе, понимая, что отец не спит впервые за все его посещения. Опустил взгляд на пол и схватился за дверной косяк, намереваясь ни то стоять так и дальше, ни то уйти. Николай молчал, не сводя с сына взгляд, и позволял ему самому решать, что делать. А парень тяжело вздохнул и все же зашел, держа в руке пакет. Глеб ничего не приносил, потому что знал, что друг ненавидит это — гостинцы, запах еды в палате. Если что-то надо — он давал денег для буфета на первом этаже или сам там что-то покупал для перекуса, но чтобы прийти с пакетом — это будто нарушение какого-то строгого правила посещения товарища в больнице. А у Влада в руках пакет. Пакет и костыли.       Парень прошел глубже в палату, закрыв за собой дверь, подвинул стул ближе к койке и опустился на него, прислоняя костыли к кровати, а пакет кладя рядом с отцом.       — Это чистые вещи, — сказал он вместо «привет» и тяжело сглотнул, будто навещал не отца, а человека, что хотел перегрызть ему глотку. Николай страх понимал, но ему почему-то все еще было плевать. Похуизм, глубокий и четкий иногда пугал, ведь он помнил и знал: кто перед ним, что было и что значит его «я люблю тебя». Николай знал и помнил все. К сожалению. Он бы многое отдал, чтобы после травмы лишиться памяти, но не повезло. Действительно не повезло.       Он помнил все. Стоны, вкус, жар тела, приоткрытый рот. И это все его родной сын, что сидел и нервно грыз губы.       — Глеб говорил, чтобы я тебе ничего не таскал, я и не таскаю, — усмехнулся нервозно и пригладил пакет дрожащей ладонью. Опять сглотнул, вздохнул и посмотрел на все еще опущенные жалюзи на окне. Свет до сих пор мучил зрение и глаза мужчины.       Влад действительно отращивал бороду. Теперь на его лице была небольшая темная бородка. Не подростковая щетка, не простая щетина, не было проплешин и жидкости волосяного покрова. У него была самая настоящая бородка. И, к своему стыду и ужасу, Николай понимал, что она чертовски ему идет. И чертовски много добавляет лет и серьезности. С ней он стал другим, но в то же время не изменился нигде. Николай смотрел и видел Влада, но из-за этой небольшой детали видел будто другого человека. Он терялся в себе и мыслях. Терялся в образе парня рядом и больше не хотел рассматривать его. Ни его профиль, ни его бородку, ни напряженно поджатые губы и нервно подрагивающий кадык на крепкой шее.       Николай чувствовал внутри себя просыпающуюся тварь, что недовольно и сонно урчала и тихо, но настойчиво скреблась, в попытках выбраться наружу. Николай чувствовал неотвратимость ее пробуждения. И пока у него было время, он не хотел ни вспоминать о ней, ни слушать ее.       — Как там Лёша? — прохрипел он, почти незаметно для себя, хотя вопрос давно вертелся на языке.       Влад вскинул брови и приоткрыл было рот, но быстро нахмурился и закрыл его. Вновь поджал губы, тяжело сглотнул и нервно вздохнул, продолжая подергивать кадыком и играть желваками.       — Нормально, — пожал плечами Влад, глядя на накрытые простыней ноги отца. Смотрел на пакет и будто сражался со слезами внутри себя. — Я приехал с ним сегодня. Он начал на курсы Глеба ходить, вот поедем после тебя. Может, Глеб и его преподавателем сделает. Пока способности оценивает. Лёха рад был приехать. И курсам рад. Его только Рюрик не может принять. Пару раз уже укусил… но Лёша не злится на него! — почему-то добавил резко и посмотрел на отца, что был молча рад тому, что пса никто не трогает. — Лёша он… он пытается быть хорошим…       Николай услышал то, что не прозвучало. Слово «но». Оно застыло на приоткрытых губах сына и вышло из его рта лишь тихим вздохом.       — Но? — почти строго подтолкнул парня и привстал на кровати, чтобы подтянуть к себе пакет и посмотреть, что за одежду ему принес Влад.       — Но мне недостаточно, — шепотом признался парень и резко отвернулся от отца. — Мне… мне другое нужно.       — Даже слышать не хочу, — резко и сухо оборвал его Николай и вытянул из пакета футболку, трусы, носки и штаны.       — Пап, я…       — Хватит, — почти рыкнул, и парень рядом прикусил нижнюю губу.       — Пожалуйста…       Тяжелый вздох сорвался с губ мужчины, и он взял черную футболку с принтом их курсов. Расправил ее на коленях и провел пальцами по рисунку автомата в руках скелета в военной форме.       Всю жизнь он смеялся в лицо смерти, всегда видел ее. Она всегда рядом, но в то же время всегда так далеко. Даже после падения, что могло отобрать его жизнь. Влад это знал. Это было видно в его переполненных отчаянием и болью глазах. И он был тем, кто чуть не оборвал жизнь отца.       Один — один?       — Помоги мне переодеться, — вздохнул Николай и щипнул свою футболку на груди. Иногда движения приносили странную боль, а иногда простое головокружение.       Влад помог ему переодеться, стараясь не касаться голых участков чужого тела лишний раз, и Николай был ему за это молча благодарен.       Из-за лекарств пот пах очень резко и неприятно, и Николай был рад, что сын принес ему новую одежду. Пока на улице стояло лето, а в палате не было кондиционера, оставаться постоянно чистым было тяжело, а больничный душ Николай презирал столько, сколько себя помнил, хотя время от времени мыться все-таки приходилось.       — Пап, я…       Николай тяжело вздохнул, расправляя на груди чуть смятый рисунок. Внутри было одно — холод.       — Я не хочу говорить с тобой, Влад.       — Пап… — шепнул бездыханно парень рядом и до белых костяшек сжал ткань штанов на бедрах.       — И давай без истерик и глупых поступков. Уйди.       — Папуль…       — Не начинай, — спокойно попросил Николай, глядя на жалюзи на окнах, что так и оставались опущенными. Он прекрасно услышал рваный вздох сына рядом. Сердце вроде и отозвалось, но вроде так и осталось холодным.       — Пожалуйста…       На грани слышимости, но Николай все равно услышал. Взглянул на Влада, что сидел со слезами на глазах и молча покачал головой, сам не зная, что отрицая и на что говоря «нет».       — Прости меня, — вновь сказал парень почти беззвучно и нервно всхлипнул, поднимая взгляд к потолку. — Господи, пожалуйста, прости меня. Я знаю, что чуть не убил тебя, я знаю, что отвратительно себя вел. Прости за то, что наговорил. Папуль, пожалуйста…       Влад ничего не понимал. Это было самым ужасным. Хотя и Николай понял мало что. Из-за тумана в голове все казалось надуманным. И любовь, и решения, и вся его жизнь.       — Иди к Лёше, Слав. Он тебя ждет там небось, — и улыбнулся, чтобы не выглядеть в глазах сына полным подонком. Но как же было похуй. — Спасибо за одежду, давно пора.       Влад встал быстро и молча, не проронив и звука. Зацепил костылем дверной проем и вышел.       Лёша присмотрит за ним. Обязан. А Николай не мог говорить с парнем. Чисто физически не мог находиться рядом с ним. И страх, и боль, и захлестывающее отчаяние безысходности и смерти — вот, что было рядом с сыном.       Николай устало провел ладонью по осунувшемуся лицу и тяжело вздохнул, прогоняя больничный воздух по легким. Он ничего не понимал. Будто действительно вышел из комы спустя несколько лет, и жизнь сразу кинула его в свой бурлящий поток, который не думал останавливаться.       Влад. Славка, его маленький мальчик. Зайчонок. Николай помнил все. Все его улыбки и слезы, все страхи и шрамы на теле — и от этого было тошно. По-настоящему тошно с крутящимся в брюхе желудком и комом в горле. Николай помнил их последний диалог в деревне, ярость в глазах сына, его нежелание смириться с неизбежным, с тем, что у отца мнение отличное от его, что он настаивает на очередной попытке, плюя на его любовь. Он помнил страх сына. Его нежелание остаться одному, потому что болен, потому что сломан, привык к своей клетке и потому что чертов эгоист.       Николай любил его. Все еще, конечно, куда без этого. Но видеть не хотел. И теперь он понимал Влада, который ненавидел отца, что столько раз его чуть не погубил. Затылок, гудящий болью, прекрасно напоминал, что все это пора прекращать, хочет того Влад или нет.       Дверь в палату в очередной раз открылась и на пороге появился Глеб. Без улыбки, что всегда была на его лице, когда он навещал друга, без поспешных шагов глубже в палату, чтобы хлопнуть Николая по плечу. Он выглядел… паршиво. С синяками под глазами, уставшим, не тем Глебом, к которому Николай привык за эти недели.       — Выглядишь хуже, чем я, — хмыкнул Николай, когда друг сел рядом с ним на койку. — Что стряслось?       Глеб вздохнул и покачал головой, потирая переносицу.       — Да без тебя из рук все валится на курсах, — пробубнил едва разборчиво и еще раз вздохнул. — Ничего не успеваем, вокруг какие-то дегенераты сплошные. Устал я, если короче…       — Да ну, — не поверил Николай, — Олег вполне клевый мужик. Матрос тоже опытный боец. Про Эклера я уж молчу, медика лучше я не видел.       Глеб нервно дернул челюстью и посмотрел на друга. Оббежал его лицо быстрым взглядом и снова уставился в стену перед собой.       Тишина была густой, долгой, но Николай не хотел ее нарушать, давая другу время на мысли, которые тот перебирал на языке. Вопрос — «что с тобой происходит?» так и жег нёбо, но Николай боялся узнавать ответ.       — Мы ведь тебя чуть не потеряли тогда, — признался он тихо, почти сломано, и облизал пересохшие губы.       А вот и причина. И от того, как произнес это Глеб, внутри все перевернулось. Николаю впервые за все время после травмы стало страшно от того, что он чуть не умер.       — Меня не так легко убить, — отшутился Николай, усмехнувшись как можно более задорно.       — Я знаю. Но… — и закрыл глаза, касаясь век подрагивающими пальцами. — Ты дышать перестал, время на секунды шло, Влад без ноги и в истерике был, сделать ничего не мог, чтобы помочь, мы в пизде какой-то, а я… и тебя надо было откачивать и как-то в машину перенести, чтобы эвакуи… чтобы в больницу доставить быстрее, потому что связи нихуя и… я… — и отвернулся, тяжело сглотнув.       — Глеб, ты чего… — выдохнул Николай, неверяще глядя на друга, что, кажется, впервые на памяти Николая сидел со слезами на глазах. От этого было по-настоящему страшно.       — Я с тобой попрощался тогда, прости, — сказал сквозь ком и еще раз тяжело сглотнул, проглатывая все свои слезы и продолжая смотреть в сторону, подставив взгляду друга свой седой бритый затылок.       — Ну и ладно… Глеб, ты чего? Всякое бывает…       — Я, блять, людей учу как в стрессовых ситуациях быть, а сам…       — Что сам? Ты меня спас. Откачал меня, в больницу доставил, навещаешь каждый день.       — Я тебя похоронил заранее… — вздохнул нервно и Николаю стало почти плохо от всей этой темы. — Два раза на моих глазах ты на грани жизни и смерти болтался, — вздохнул Глеб, проталкивая по горлу очередной нервный вздох. — Полигоны — все это хуйня. Учения, искусственная кровь. Вдали от подобного забываешь, что смерть ближе, чем кажется. Столько времени прошло, все стирается. А когда смерть вот она, близкого человека касается, не веришь даже. Я тебя на автомате вытащил, а сам себя еле вывез…       — Спасибо, Глеб, — шепнул Николай, коснувшись чужого плеча, чтобы отвлечь от мыслей и привлечь внимание к себе. — Эй, брат, хватит. Все, завязывай, — и потянул друга на себя, чтобы по-дружески обнять и успокоить. Глеб пугал своим непривычным состоянием и слезами.       — Только чуть не потеряв человека понимаешь, что он тебе очень дорог, — шепнул мужчина и позволил себя обнять, спрятав лицо в чужом плече. — Брат…       В груди будто разорвался флакон с керосином.       — Хуево быть старым, да? — нервно усмехнулся Николай, погладив мужчину по бритому затылку.       — Пиздец просто, — усмехнулся Глеб, опалив кожу мужчины сквозь футболку. — Нервы уже не те…       Когда друг стыдливо отстранился, Николай все же увидел в зеленых глазах слезы. Сердце пропустило удар.       А каково было Владу, что толкнул отца своими руками?       — Ты чё Владу-то сделал, он весь в слезах выбежал, меня чуть с ног не сбил несмотря на то, что инвалид, — усмехнулся он и быстро вытер лицо.       — Насчёт инвалида, — прочистил горло Николай, проигнорировав все остальные слова. — У него день рождения через месяц. Хочу ему подарок сделать и нужна твоя помощь.       — Слушаю.       — Спасибо, — улыбнулся Николай. — Можешь найти хорошего врача, чтобы с протезом помог? Деньги есть, там сумма небольшая. На первое время хватит, а потом я ещё найду.       — Я тоже помогу. И деньгами и врачом, — кивнул друг куда-то в сторону и брови Николая взметнулись вверх от удивления. Он поймал долгую паузу, даже не зная, что сказать. Друг его очень удивлял в последнее время. И что главное, удивлял приятно.       — Что с тобой?..       — А что со мной? — посмотрел на друга и поймал его взгляд. Сразу наморщился, ощерился и тихо зарычал, возвращая старого и недоброго Центра. — Ой, иди на хуй со своими вопросами, Коль, пожалуйста… Сказал «помогу», на этом все, — отмахнулся Глеб и Николай наконец-то увидел старого друга. Только вот его действия все еще казались странными. — Влад мне нравится. Просто хочу вам помочь. Ему, — исправился быстро. — Как сыну твоему, как коллеге и просто хорошему человеку. Все, Коль, — вновь сморщился и встал с койки. — Врача я найду, поговорю с ним, всё узнаю. Как только всё узнаю, дам тебе знать. Ты пока сиди, думай, что делать. Отдыхай, главное. Я навязываться с помощью не буду особо. Я вам сказал, что могу все устроить, остальное за вами, — вздохнул тяжело и взъерошил ёжик волос на макушке. — Думайте, пока вы раздельно. Я там тоже потихоньку Владу капаю на мозги с этим. После того как я ему врезал, он послушнее стал, — говорил он торопливо, подходя к двери.       «Смутился что ли?» — подумал Николай, наблюдая за другом, что будто пытался незаметно ретироваться с глаз долой.       — Уже уходишь?       — Да пора уже, — отмахнулся он и схватился за дверную ручку, а Николай почувствовал укол сожаления. Он не хотел оставаться один и думать. О Владе, о жизни. Вообще ни о чем. Ему было страшно оставаться в этом вареве одному, а Глеб удивительно помогал отвлечься. — Плюс Влад там ждет с ебыр… хахалем своим. У нас сегодня новенькие, много мутоты бу…       — Останься, — впервые прямо попросил Николай и поймал растерянный взгляд Глеба, что замер с открытым ртом. О Владе не хотелось ничего слышать. — Сегодня суббота, весь день приемный, а до вечера еще далеко.       Глеб — друг. Единственный близкий и единственный друг вообще. И было бы неплохо, если бы он остался помочь перевариться без особой боли.       — Да у меня как бы курсы с…       — Пожалуйста.       И Глеб выдохнул, опуская взгляд на дверную ручку. Погладил ее большим пальцем, нахмурился и причмокнул, пока Николай нетерпеливо ждал ответа.       — Пойду Владу скажу, чтобы он с Эклером сегодня вел. Лёха подсобит с автоматами, — буркнул себе под нос и вышел, а Николай легко улыбнулся и впервые за три недели почувствовал себя счастливым.       Думать действительно не хотелось. Ни вчера, ни сегодня, ни завтра. Не получалось. Николай чувствовал себя переваренным овощем. В голове туман, затылок все еще тянуло, в висках стучало, глаза как два расколотых яйца, что вот-вот вытекут. Будто физически думать было невозможно. И Николай не собирался, даже если понимал что нужно. Какие-то решения и короткие мысли посещали его голову и на этом достаточно.       Глеб вернулся через полчаса и что он там так долго делал знать не хотелось.       Первым делом они пошли курить, а там все по накатанной: прогулка, разговоры ни о чем, обед в буфете чаем с булочками. Николай даже хотел сбежать с территории больницы для смены обстановки, но после легкого, ребяческого подзатыльника от друга, что быстро разбудил боль, бросил эту идею и послушно сел на лавочку в тени деревьев позади здания.       — Ты жесток, — драматично вздохнул Николай, поправляя солнцезащитные очки на носу.       — Тебе дай только волю, ты сбежишь на край света от врачей этих, — фыркнул Глеб. — Хорошо хоть не такой бойкий из-за головы, так бы ток пятки сверкали.       — Все-то ты знаешь.       — Да уж знаю. Сколько я тебя знаю! Сколько, кстати?       — Много, — вздохнул Николай, — больше всех, если так посчитать. Жаль, что тебе уехать пришлось.       — Любовь-морковь та еще сука. Все бросишь, лишь бы ее не потерять. При сильной любви даже друзей…       — Но потерял в итоге. Любовь свою.       — Ну что-то теряешь, что-то обретаешь. Вот приехал, старых друзей вновь обрел, — усмехнулся он и забрал очки с носа Николая, чтобы надеть их на себя.       — Больно ты игривый сегодня, — прикрыл глаза Николай. — Верни очки, больно. Нахера ты их взял вообще?       — Помнишь, как мы в армии водку прятали?       — Про стояк ты ловко придумал, жаль потрогать решили, — рассмеялся Николай, вспоминая про армию.       — Ты за него так схватился, естественно никто не поверил, что он настоящий! У меня не такой тонкий…       — Я помню как ты отдирал потом эту… ленту клейкую от своих ног волосатых. Но торчал хорошо, кстати!       — Понравилось? Господи, сколько гомосеков вокруг…       — Глеб, — вдруг окликнул его серьезно Николай и, сняв очки с носа мужчины, натянул их себе. — Если ты знал, что между мной и Владом что-то не так, то почему не вмешался раньше? Ты никогда терпеливым не был. Ни ко мне, ни к гомосекам.       Друг сразу прочистил горло и сложил на груди руки. Нахмурился, губы поджал. Сразу весь такой серьезный, сразу видно — и разговор будет серьезным. Николай задел тему, что всегда злила, раздражала и смущала друга.       — А как ты представляешь это? — хмыкнул он. — Я тебя не видел несколько лет, мы общались только привет-пока. Только налаживаться все началось, а я такой, привет, Колян, ты че, ебешь своего сынка? Так что ли?       Николай пожал плечами, следя за плывущими по небу облаками за стеклами очков. Он даже не знал, зачем спросил об этом.       — Нет уж. Я не настолько рисковый, брат. Да и ты в больницу лег, когда я уже кипел, а когда вышел, был в таком состоянии, что не хотел тебя еще больше раззадоривать, а там и Влад уехал… В общем, — и махнул ладонь, говоря, что все на этом. — Все так, как есть. Если бы я влез раньше, думаю, кто-нибудь бы пострадал.       — А почему ты… спасибо, что не отвернулся, но, зная тебя, я бы ожидал больше кулака там…       Глеб тихо усмехнулся, дернув плечами.       — Я тебя слишком долго знаю. Не хотелось из-за этого друга терять, это дороже. Отпустило быстро. Да и за эти годы переварил все эти мысли, даже если бы они были фальшивыми. В общем… забей. Инцест — это, конечно, перебор, но… Влад тоже уже не маленький. Я с ним тотально так поговорил, узнал многое… Короче… давай забыли, да? Главное, чтобы все решилось как можно лучше.       — Ну да…       И вновь тишина. С шелестом листьев в кронах деревьев, с гулом машин за высоким кирпичным забором. Приятная и убаюкивающая тишина. В теплоте лета, на свежем воздухе, если такой мог быть в Москве, Николай завалился и закрыл глаза, что не очень понравилось Глебу рядом. Он сразу начал бухтеть, пытаясь растрясти друга, но быстро это дело оставил, и Николай все-таки заснул.       Николаю снились старые дни в Чечне. Знакомые лица, пейзажи и родное сердцу занятие — война. Там был Влад, был Виталий, живой и всегда улыбчивый, были другие знакомые товарищи и был Серый, что всегда держался в стороне и курил. Не было выстрелов и взрывов, не было даже оружия в руках. Только лето, голубое небо, солнце и поцелуи с Центром, от которых перехватывало дыхание.       Открыв глаза, мужчина лениво моргнул и поправил на носу очки. Чуть потянулся, чтобы вернуться в реальность и тяжело вздохнул, вспоминая короткий сон в дреме и чужие губы на своих. Это было через чур приятно. Настолько приятно, что не хотелось просыпаться. Но реальность, что стремительно стирала отголоски сна, была далеко не приятной. И Глеб, что сидел рядом и тоже дремал, для Николая казался пугающей диковинкой.       Мужчина скользнул взглядом по его ровному профилю и попытался отогнать все мысли и ощущения после сна. Это ведь просто сон, навеянный непонятно чем. Таблетками, путаницей с Владом, тотальным душевным одиночеством, что сможет заполнить только война.       Может, сделать как Влад? Взять все в свои руки и уехать воевать? Присоединиться к ополчению и провести остаток своих дней там, где он вырос: в боях, среди товарищей и выстрелов. Николай придет в себя, найдет ещё денег Владу на протез и уедет. Это ведь вариант? За ним сын уже не сможет поехать инвалидом. Не сможет ведь? Да и Лёша рядом должен удержать.       И почему эта мысль пришла только сейчас, после мирного сна о прошлом, где под губами были губы близкого товарища? Словно Центр был олицетворением всего, что видел Николай. И продолжал им быть, вздрагивая в чуткой дреме.       — Глеб, — позвал его тихо Николай. — Центр… кто у нас из ополчения ток вернулся? Ау…       Глеб медленно приоткрыл глаза и сонно моргнул, не поднимая глаз на друга рядом. Потянулся, зевнул и слабо улыбнулся, видимо, каким-то своим мыслям. Николаю даже стало интересно, что ему снилось. Глеб расскажет свой сон, Николай свой и получит в нос за такую мерзость.       Он даже усмехнулся, представляя выражение лица Центра.       — Вадя вроде… — ответил спустя минуту Глеб и ещё раз потянулся.       — Который Короб?       — Он самый… зачем тебе?       Николай промолчал, переваривая внутри себя эту внезапную идею наконец-то самому сделать шаг в неизвестность, чтобы оставить сына в покое. И сейчас его было сделать легко после всего произошедшего. Только почему — вопрос, на который отчего-то не очень хотелось знать ответ. Хотелось просто шагнуть вопреки всему.       — Колян, не смей, — резко проснулся Глеб и всем телом повернулся к другу, закидывая ногу на скамью и заглядывая в его глаза. — Не надо…       — Глеб…       — Я знаю, о чем ты думаешь. Не смей.       — А если это единственный выход? — дёрнул плечами Николай и снял с себя очки, когда солнце спряталось за тучей.       — Идти на смерть?!       — О, ну спасибо! — закатил он глаза. — Высокого ты обо мне мнения, друг.       — Я не… Коль, просто… не надо.       — Я ещё ничего не решил. Все, ладно, пошли в больницу, — отмахнулся раздражённо и встал, сразу направляясь к себе в палату и всю дорогу чувствуя на себе внимательный, молящий взгляд товарища.       Умирать… ну и что, что умрет? Вообще хорошо, что умрет. Влад всё ещё прав в своих высказываниях, что было бы лучше, если бы его отец погиб на службе. Весь ад начался сразу же, как он вышел на пенсию. А так хоть отплатит сполна. Жаль, что поздно. Умирать под старость лет — такая себе цена за весь хаос, что он привнес в жизнь других. Но хоть какая-то.       В конце концов, со смертью Николай всегда был на «ты». Она не пугала, но звала. Как зовёт и сейчас. И пусть смерть не от своих рук, но от своих поступков. Николай приведет себя к краю и сам сделает шаг в пропасть.       Кажется, пора.       — У Влада всё хорошо с Лёшей? — спросил уже в палате. Сел на край койки и поднял взгляд на загрузившегося Глеба, что так и не проронил ни слова. — Глеб, хватит… я ещё ничего не решил.       — Решил, — твердо сказал он и закрыл за собой дверью. Привалился к ней спиной и посмотрел на друга. — И не спорь. Я знаю этот задумчивый взгляд.       Николаю нечего было ответить.       — Нормально он. Голубки и в Африке голубки, — пожал плечами и прошел к другу. Встал рядом и опустевшим взглядом осмотрел палату. — Трутся вместе, смеются, лобызаются. Все как у всех, только по голубому.       — Не срывайся на них. Поддержи Влада. У него… — и вздохнул, ловя неприятную, но важную на будущее мысль, — у него никого кроме тебя больше нет.       — У него есть папка, — сразу нахмурился Глеб. — Я не буду ем…       — У него никогда не было отца, — хмыкнул Николай и вспомнил свой разговор с Владом. — Знаешь, он ведь говорил, что вы хорошо пообщались. Он с тобой как с отцом…       — Блять… только этого не хватало.       — Он же тебе нравится.       — Но я ему не отец! И не хочу…       — А если я уеду?       Глеб сел рядом с другом на край койки и спрятал лицо в ладонях.       — Знаешь, я вообще жалею, что влез в ваши отношения…       А Николай жалел, что начал их. Но ничего больше нельзя было вернуть.       Николай отвернулся к тумбе с бутылкой воды на ней и тяжело вздохнул. Почему-то все решения и размышления, которые не лезли в него все это время, стукнули именно сейчас. Словно сама жизнь говорила «пора». Решать что-то, действовать и не вмешивать в это сына, позволяя ему жить в неведении своей жизнью. И хорошо, что сейчас он не один. Будто сын наконец-то начал вставать на ноги. По крайней мере Николай лелеял эту иллюзию и верил в нее. Так было легче. Пусть и под конец.       — Так ты побудешь с ним? Хотя бы первое время, — вновь заговорил Николай и снова посмотрел на друга. Тихого и печального. — Пожалуйста. Мне больше некого просить. Да и нет у меня никого больше…       Глеб молчал какое-то время, продолжая прятать лицо в ладонях. И только через пару минут выпрямился и посмотрел в стену перед собой.       — Побуду, — почти шепнул он и вновь замолчал.       Атмосфера вокруг изменилась очень стремительно и не в лучшую сторону. Николаю самому это все не нравилось. Внезапно, стремительно и удушающе. И что делать окончательно непонятно. Но на мысли у него ещё время будет. Пока хотелось убрать с лица друга печаль, что накатила на него после решения об отбытии на границу.       — Знаешь, а мне приснилось, что мы целовались, — почти по-ребячески усмехнулся Николай и нервно сжал в кулак простынь под собой, ожидая удара и ругани.       Но не было ничего. Лишь безучастный взгляд глаза в глаза и тихое «дурак». А потом Глеб молча ушел, оставляя Николая в одиночестве с неописуемым ощущением чего-то неправильного вокруг. Будто все это простой кошмарный сон. Ни заснуть, ни проснуться. Вокруг лишь отчаяние и усталость, с едким вкусом одиночества, безысходности и лекарств.