Отклонения

      Владу хотелось кричать.       Лёша лежал позади него, тесно прижимаясь к его спине и сжимая в объятиях. Сопел в затылок и изредка всхрапывал. Влад лежал и прошивал пустым воспаленным взглядом темноту комнаты, не замечая ничего и вспоминая всю свою никчемную жизнь, что разрушена вместе с основанием.       Вся жизнь была сломана. Абсолютно вся. Ноги нет, психики нет, понятия, что хорошо, а что плохо — тоже нет. Влад делал ошибку за ошибкой и не мог остановиться. Он не понимал, что делать дальше. Как жить, как все исправлять и где искать на это силы. Да и хотелось ли жить? Все еще нет. Влад желал смерть, как влюбленный человек желает свою вторую половинку. Хотелось засосаться с ней и со стоном выдохнуть остатки жизни в ее рот. Но даже эту возможность у него отобрали. И кто? Кажется, что никто. Он просто мазила и не смог нормально просчитать собственную силу, удерживая в руках древний тяжелый ствол Глеба, что при выстреле дал крен влево и максимум, что сделал, это горячим воздухом обжег его лицо. Влад не мог даже застрелиться, а что может быть легче? Жмешь на спусковой крючок и все. Даже секунды нет, а ты мертв. Главное, найти смелость надавить на него и все окончится. Силы и смелость Влад нашел, а жизнь в очередной раз сказал ему ехидное «не-а».       А был бы он мёртв — ничего бы этого не было. Николай бы не лег в больницу, Лёша бы не лежал позади него, окончательно бросив свою семью. Влад никто. Паразит, сосущий кровь из тех, кому он дорог, и прекрасно это осознающий. Отпустить отца, дать ему наконец-то дышать свободно без жалости в глазах — разве не подвиг? Оставить старика, согласиться с клиникой Глеба, чтобы вылечиться и начать жить заново. Все так просто, а Влад не мог. Даже после падения отца, что чуть не отобрало его жизнь, он не мог его оставить и прекратить преследование. Влад желал его рядом с собой. Его взгляд на себе, руки, дыхание. Чтобы он был близко, обнимал и никогда не отпускал. Рядом с ним хорошо, безопасно, как бы внутри не крутило все гнилью и перегноем от того, как же все это бессмысленно.       Жизнь сломана и никто этого не исправит. Даже отец рядом, который сына больше не хочет видеть из-за его тупости и эгоизма. Николай рядом, вновь любящий, будет простыми таблетками, продлевающими жизнь, но не возвращающими вкус к жизни. Влад больше не мог. Он устал. И сил, чтобы что-то исправить, у него просто нет. Смысл говорить людям, что ему плохо, если никто его не понимает? Все волнуются, но ему это волнение ни к чему.       Отец, Дима, Виталий, Серый, скольких людей он поломал своим необдуманным поведением? Спасибо Виталию, он один смог сказать парню последнее и категоричное «нет», но какая цена у этого «нет»? Не сломал парня, зато сломал себя, чтобы не делать хуже. Владу хотелось плюнуть ему в лицо. Надо было отвечать на тот поцелуй дальше, а не играть в святого. Чертов добродетель. Тогда, может, все сложилось бы иначе. Он обещал быть рядом и где он? Где этот проклятый ангел-хранитель? Где все? Влад сдался и хотел все прекратить. Ему было плевать на любую поддержку рядом, но внутри себя он желал хотя бы одной крупицы помощи. Чтобы кто-нибудь заметил, понял глубину его разлома и спас.       Сжав крестик на груди, Влад зажмурился. Хотелось встать, достать свое ружье и застрелиться где-нибудь в ванной. А крестик перед этим хотелось выкинуть куда подальше. Ни одна его молитва не дошла до адресата или адресат слишком занят и безразличен к простому слову «подскажи».       Он себя потерял. Как с этим жить?       Жить хотелось так же, как и умереть. На Влада с двух сторон будто орали две колонки и у той, что отвечала за голос жизни, порой убавляли громкость, а иногда полностью отключали. Все происходящее внутри походило на рану, к которой то и дело прикладывали раскаленный утюг, не давая затянуться. Он будто проглотил тонну раскаленного железа. Тяжело. Невыносимо. Несравнимо.       Как может быть так паршиво, что не хочется жить?       Влад ощущал себя гангреной. Гнил, пока пораженные участки не удалят. Влад черпал силы на простой вдох, на поворот головы, на мысли. С одной стороны, жил на автомате, с другой, эти механические действия сосали энергию. Как проги в телефоне. Вроде не работают, но их автономный режим все равно расходует заряд.       Влад устал. Устал радоваться, видя улыбки на лицах других, устал улыбаться тогда, когда не испытывал радости. Как маска — будто кто-то тянул уголки губ вверх и вкалывал сыворотку счастья. Он испытывал его мгновенно, но после внутри образовалась черная дыра. Сверхмассивная. Мало того, что поглощала все остальное, так ещё и не давала шанса на что-то новое.       Хватит. Колодец опустел. Пересох. До такой степени, что хотелось упасть перед незнакомцем на колени и шептать в слезах «помоги». Но с другой стороны хотелось забиться в темный угол и умереть там во сне, покрывшись слоем пыли.       Все это — хуже, чем зубная боль. Владу хотелось разбить голову об стену. Разбежавшись, врезаться в нее. Чтобы услышать хруст не только черепушки, но ещё и шеи. Но бегать он больше не мог. Мыслей иногда было слишком много. Они как рой рассвирепевших потревоженных ос. Жужжат и жалят, сразу погибая. Но так как они нескончаемы — от их смерти не становится легче. На место одной умеревшей приходит другая. Многие одинаковы. И чем дальше, тем монотоннее становится их шум. Как гул электропроводов. Вечен. Стабилен. Тих.       Хотелось умереть, но перед этим разрушить чью-нибудь жизнь. Жизнь какого-нибудь ребенка. Втоптать его личность в грязь, все его детство, всю его психику. Унизить, уничтожить и дать понять, что ничего светлого впереди уже не будет. Отомстить за себя. Отобрать у него все, что отобрали у парня.       Хорошо и спокойно Владу будет тогда, когда солнце для него зайдет в последний раз.       Забавно, чем больше проходило времени, тем меньше ему хотелось делиться с кем-нибудь тем, что сидит внутри него. Сил, кажется, было еще на одну попытку. Так, вскользь. Как дуновение ветерка, что незаметно лизнет открытый участок кожи и исчезнет вдали.       Лёша позади буркнул что-то сквозь сон и теснее прижал к себе парня, нарушая его мысли.       Любил ли Влад человека, что лежал позади него?       Сейчас, в этом состоянии — нет.

***

      Стоило ли действительно все бросать и уезжать на горячку? Николай не молод, хоть и полон сил, вынослив и силен. Он после серьезной ЧМТ, его некогда сломанный таз и другие травмы все чаще давали о себе знать, садилось зрение и слух. Но он все еще был способен воевать и воевать отменно. Он элита, антитеррор и ветеран не одного конфликта. Он может воевать и хочет этого, так может получится забить на свои травмы? Они пока не особо мешают, так, болят иногда, иногда Николай может не услышать что-то тихое и да, он не видит как настоящий сокол. Но он физически крепок и вынослив, у него ясный ум и твердая рука. Что еще нужно? Самое главное — у него есть океан опыта за плечами и если будет тяжело, он может учить добровольцев, передавая свой опыт им. Благо с курсами Глеба он научился преподавать и объяснять людям все от «а» до «я», при этом не желая перебить всех тупых.       Хотелось. Действительно хотелось вновь свои обугленные крылья расправить и взлететь над полями сражений. Вдохнуть пыль боев, вслушаться в команды, крики и стрекотание автоматов. Вкусить вновь свою кровь на губах, ощутить адреналин и быть свободным. Глеб был прав, полигон — это не то. Курсы не дают полную картину боевой обстановки, как бы напряженно ни было в учении. Тяжело в учении — легко в бою, верно, но ощущения не те. И Николай хотел вспомнить каково это — вновь прятаться от пуль и стрелять не абы куда, а в живого человека. Прицельно.       Захотелось убивать, будто это было жизненно необходимым.       Сегодня день выписки, поэтому не было врачей, не было осмотров. Не было ничего. Николай был предоставлен самому себе, пока ему не принесут саму выписку, и своим мыслям, что он устал от происходящего и не хотел возвращаться домой. Последние дни, когда таблетки уже не так сильно долбили по мозгам и Влад больше не приходил к нему, Николай понял, что все. Он начал выгорать. Он решил, что так дальше продолжаться не может и это пора прекращать. Сын чуть с собой не покончил — это полнейший конец всего, что есть. И Влада так же не хотелось видеть, потому что он до сих пор ассоциировался с агонией и болью. Все его слова, поведение, поступки — сплошная боль и непонимание своего существования. Он сплошной огонь, что превращал в пепелище все вокруг, стоит ему только чего-то коснуться. В том числе и себя.       И только один Николай вырастил его таким. Он один его сломал.       Глеб, что должен был забрать друга из больницы, приехал ровно тогда, когда Николаю вручили выписку и, дав указания и рецепты с направлениями, которые тот решил сразу выкинуть из головы, выперли восвояси. Николай собрал свои скудные пожитки и пошел на выход, мечтая об одном — о душе.       — И выпустили жрецы на волю чудище хромое и безмозглое… — хмыкнул Глеб и развел руки для объятий.       — Заткнись, а, — буркнул Николай и обнял друга одной рукой, второй удерживая спортивную сумку с вещами.       Почти каждый день к нему приходил Глеб. Довольный, оптимистично настроенный, добрый и такой ласковый в словах и касаниях, будто у Николая болезнь Вролика, а не обычная побитая башка. У него было много вопросов, но он их не рисковал задавать.       — Рад тебя видеть на свободе, — сказал почти на ухо и выпустил из объятий. — Ну, ты как? Куда поедем? Сразу на стрельбище или, может, в парк аттракционов? Думаю, американские горки для тебя сейчас самый раз. Или сауна с твоим давлением. Могу танкистам позвонить.       — Глеб, рот закрой, пожалуйста, — взмолился Николай и кинул сумку на заднее сидение его авто. — Отвези меня в душ.       — Общественный?       Николай посмотрел на друга и наконец-то улыбнулся. Неугомонный Центр снова рядом. Как вчера и позавчера и все дни до этого. А он ведь даже не устал от него.       — К себе в душ.       — А домой?       Николай ничего не ответил. Сел в машину друга, пристегнулся и умыл лицо ладонями, даже не зная, что ответить и что думать. Не хотелось и все тут. Там Влад с Лёшей и пусть живет с ним. Если сын позвал его обратно, значит есть причина? Вдруг он за голову взялся после того, как отец за волосинку держался над пропастью с погибшими душами, куда должен был упасть? Наверное, им лучше дать пространства. Пусть живут пока вдвоем. Николай даже не ревновал. Он был рад, что сын не один и встаёт на ноги.       — Коль? — не унимался друг, садясь на водительское место и хлопая дверью. — Объяснишь, что опять не так?       — Влад там с Лёшей.       — А ты ревнуешь?       Николай покачал головой с лёгкой улыбкой.       — Хочу дать им пространства пока. Пусть притираются, приживаются…       — Ебутся… кхм-кхм…       — Я тебе не помешаю?       — Смешно, — фыркнул Глеб, заводя машину. — Когда ты мне мешал? Рюрика будем забирать?       — Влад его любит, пусть с ним пока живет. Да и пес его любит сильнее, чем меня.       — Как скажешь, брат, — вздохнул Глеб и выехал с территории больницы, чтобы поехать к себе домой. — По пути заедем в аптеку, купим тебе лекарств.       Николай кинул другу благодарную улыбку, поймав его взгляд, и повернулся к окну, уже скучая по прекрасному ортопедическому дивану, на котором когда-то спал, пока давал Владу время. Ещё, кажется, он торчал другу немалую сумму денег.       Мужчина смотрел в окно, ловя ощущение, будто и не было этих трех недель сна и безделья с постоянным пьяным сознанием и болью. Будто не было ничего. Смотрел на зеленые улицы и не понимал абсолютно ничего из последних событий его жизни.       Карусель абсурда и только. Какие-то поцелуи с сыном, ругань, ружье у его головы — что это? Как он, готовый ко всему, упал с лесенки и разбил себе затылок? Как Влад решился руку на него поднять, пусть и не сделав удар. И как он переживал все эти дни, зная, что чуть не стал причиной смерти отца? Ведь Глеб сказал, что он перестал дышать. Насколько сильно мог испугаться его сын, наблюдая за тем, как Центр начинает попытки вновь запустить его дыхание, которое остановил сын?       И что делал Николай все это время? Что это было за общение? Ведь необязательно было общаться как любовники и обсуждать что-то. Отец мог просто поговорить с сыном на отвлеченные темы, как делал это с Глебом и плевать, что ему там напоминает присутствие сына. Николай — его отец. Но об этом он забывает в девяносто девяти процентах случаев. Он должен был дать понять Владу, что все нормально и он не держит на него зла. Это простая случайность.       Но не держал ли на самом деле зла Николай? Кажется, что держал. Но не за то, что оказался в больнице с помощью сына, а за то, что его сын непробиваемый баран, вцепившийся в то, что его губит, и не замечает попыток помочь, чем задевает и других. Любил все происходящее как наркоман свою дозу героина на следующий раз. Любил, но знал, что это убивает. Как и вся эта ебучая любовь. Николай был бы рад, если бы Влад продолжил его ненавидеть так, как делал это, толкая в грудь. Так было бы… правильно.       Мужчина почти сожалел, что в полной мере не задавил сына в его семнадцать лет. Так бы жил он сейчас как человек, без больной любви к отцу.       — Разве Влад тебя не ждет сегодня домой? — решил вновь заговорить Глеб, когда подъехал к своему подъезду.       — Ждет, наверное, — безразлично пожал плечами Николай и вышел из машины. — Позвони ему, сообщи, что я у тебя пока побуду.       — И как мне это объяснить? — развел руками друг, с телефоном в ладони, наблюдая, как Николай доставал сумку и закидывал ее себе на плечо.       Мужчина тяжело вздохнул. Находиться на жаре под палящим солнцем было тяжело и после дороги голова соображала худо.       — Скажи, что… — и задумался, переводя взгляд на железную подъездную дверь. — Ты мне вот что скажи, — обратился к Глебу. — Он как там? Ты с ним на курсы ходишь?       Кивок.       — Он как себя ведет?       — Последние пару дней выглядит усталым, — пожал плечами Глеб и хлопнул водительской дверью. Поставил машину на сигналку и пошел к дому. — На вопросы как жизнь, говорит, что нормально. Рад вернуться и все такое. Но я почему-то ему не верю. Говорил с Лёшей, он сказал, что переживает за него. Кошмары снятся, спит плохо. Поэтому… может, вернешься к нему? Ему бы… отца сейчас, — остановился возле двери и посмотрел на друга.       Николай вздохнул и зачесал грязные волосы назад. Отца бы ему… звучало двусмысленно и от двусмысленности мутило.       — Я ему не отец, — ответил хрипло и протянул ладонь. — Дай телефон, позвоню.       — А сам чего?       — Я не знаю его нового номера.       Глеб протянул телефон и пока друг будет разговаривать, решил покурить.       Николай быстро нашел контакт сына в телефоне друга. Он был первым в списке недавних исходящих. Прислонил телефон к уху, стрельнул у друга сигарету и, слушая гудки, принялся курить, прекрасно ощущая, как нервничает просто от того, что придется говорить с Владом. Объяснять что-то и делать это так, чтобы не обидеть его и не усугубить его пониженное настроение. Несмотря на то, как себя вел сын и что наделал, он все еще его сын. Сын, который не так давно пытался покончить с собой. Об этом нельзя забывать, а он почти забыл об этом ужасе.       — Привет, — раздалось не особо грустно.       — Привет, Слав, — не особо радостно произнес Николай и жадно затянулся, чтобы успокоить разыгравшиеся нервы.       — Па? Ты чего не со своего?       — У меня до сих пор нет твоего номера. Я чего звоню… ты там занят?       — Да не особо. С Лёшей делаем твой любимый пирог. Ты сколько его не ел?       Николай слабо улыбнулся, сразу вспоминая Алёну и как Влад пытался наладить с ним отношения, подсказывая девушке отца, как себя вести. Это было приятно и как же сильно сбивало с толку. Видеть их вместе, ревновать и прекрасно чувствовать, как тянется к нему сын и как боится остаться один. И вот опять пирог. Николай его действительно давно не ел. Лет пять, наверное. А у Влада он получался прямо-таки отменно. Не приторно сладкий, с превосходной кислинкой и горечью ягод. А тесто и начинка какие вкусные!       Захотелось есть.       — Ты скоро будешь? Мы его скоро в духовку завалим.       И улыбка быстро сошла с губ мужчины.       — Я не приеду сегодня, Слав, — сказал на выдохе и посмотрел на Глеба, что смотрел на друга и курил.       Эхо от давнего сна пробило затылок Николая, и он медленно отвел взгляд в сторону.       — Почему? Что-то случилось? Тебе плохо?       Николай взял паузу, чтобы угомонить бурю внутри головы, которая подкидывала одну идею за другой, без возможности понять хотя бы одну из них. Николай путался в своих решениях и ощущениях мира, когда все, чего он хотел, это времени и пространства, а Влад, что звучал растерянно и расстроено, еще и с этим своим пирогом, заставлял отказываться от всего в этом мире, чтобы вновь удерживать рядом с собой.       — Мне… — и решил говорить правду. — Мне нужно еще немного времени, Влад. Хочу подумать и… принять решения.       — Какие? — спросил почти безжизненно и Николай пожалел, что не соврал.       — Да разные, Слав, — попытался как можно более беззаботно произнести Николай, будто решал, какую минеральную воду купить. — Что с жизнью делать, курсами, домом в деревне. Думаю вот уехать туда, а тебе отдам квартиру. Будешь жить там с Лёшей. Хочешь, Рюрика оставь. Будете приезжать, на охоту будем ходить. Я себе нового пса заведу. Глеба с собой захвачу, а то он стухнет тут без меня.       — Эй…       Николай так разошелся в своих мыслях, которые пересекались с реальностью только на половину, что совсем потерялся в правде и неправде.       — Пап…       — Так что живите там спокойно…       — Пап, — с нажимом произнес Влад и Николай замолк, прислушиваясь к парню. — Пап, блин… — затих и тихо вздохнул, а затем продолжил еще тише. — Какой Лёша… Возвращайся, пожалуйста. Ты… ты мне нужен сейчас. Давай поговорим сегодня.       Николай прикрыл глаза, роняя сигарету себе под ноги. Ожидаемо. И стоит ли слушать?       — Я буду на неделе, Влад.       — Пап…       — Мне нужно немного времени. Пожалуйста, дай мне его. Я обещаю, что приеду и мы обо всем поговорим, хорошо? Дай и мне возможность все обдумать, ладно? Я только из больницы вышел и ясный ум после таблеток обрел.       — Мне страшно, пап.       Николай тихо ругнулся, принимая эти слова за попытку манипуляции. Убеждал себя в том, что это именно она. Это ведь Влад. Он ведь может это сделать? Хотя никогда и не врал, когда говорил, что страшно. И от этого неясная тревога, как паразит, засела внутри мужчины. Он физически ощущал, как похолодело все внутри, отказываясь верить. Вчера было не страшно, позавчера было не страшно, а сегодня, в день выписки, стало страшно? Ровно тогда, когда отец сказал, что не приедет? Пирог делать тоже страшно было?       — Поговори с Лёшей. Поговори с Глебом. Но если я сейчас приеду, ничего хорошего из этого не выйдет. Глеб в курсе всего происходящего. Поговори с ним, пока меня нет. Мне правда нужно время. Я запутался, Слав…       — Прости, что толкнул, — сказал шепотом и всхлипнул.       Начинается…       — Я эгоист и…       — Слав… не надо, — качнул головой Николай и тяжело вздохнул, вновь глядя на Глеба, что стоял с выгнутой вопросительно бровью и смотрел в ответ. — Скажешь мне все в лицо, как приеду, ладно? Все, что посчитаешь нужным. Я прощаю тебя. Теперь главное, чтобы ты вынес из этого нужные уроки.       — Прости, пап… пожалуйста.       — Я не держу зла, Слав…       — Не оставляй меня, пап. Ты мне нужен сейчас, — тихим надрывным голосом говорил Влад и Николай сдавал в позиции. Молча передал телефон другу и на ухо попросил его поговорить с сыном, чтобы не наделать глупостей. А сам взял ключи из его рук и пошел домой.       — Привет, Владан, это твой ненавистный Глеб! Ты че там, опять нюни распускаешь? Хочешь, я приеду? Как это нет? Я тебе настолько надоел? Я между прочим…       И металлическая дверь закрылась, обрывая поток слов. Николай тяжело вздохнул, чувствуя как подрагивают от только осознанных разумом нервов кончики пальцев, и пошел к лифтам, молча благодаря друга, что он просто есть и принимает Николая таким, какой он есть. Николая и его сына. Без оскорблений, криков и издевательств. Друг. С большой буквы.       Несмотря на то, что вся ответственность за отношения лежит на мужчине, в данный момент он не хотел даже думать о ней. Ни думать, ни принимать ее. Он хотел отдохнуть так, как давно не отдыхал. Будто нет никаких забот и проблем. Когда он вообще в последний раз жил в свое удовольствие, не думая ни о чем? На войне?       Кажется, что да.       Спустя столько лет хотелось обратно.       Когда Николай вышел из душа, Глеб уже был дома и ставил обед на себя и на друга. Мужчина скинул полотенце с головы на еще влажные после душа плечи и прошел на кухню. Плюхнулся на стул и тяжко вздохнул, привлекая к себе внимание старого товарища.       — Я пого… о, смотрю, ты тут уже как дома, — рассмеялся Глеб, заметив на друге свои треники. — В общем, я поговорил с ним. Все в норме, успокоился. Обещал ему, что привезу тебя на днях, как ты и обещал приехать.       — Хорошо, — почти шепнул Николай, скользя взглядом по поверхности деревянного стола, чтоб был облачен в твердую прозрачную пленку от порезов. — Спасибо.       — Все еще будто не до конца верю в то, что это реальность… ты, Влад. Чушь какая-то.       — Я сам последнее время слабо в это верю, — добавил так же тихо и посмотрел на Центра. — Есть что выпить?       Глеб щелкнул выключателем на плите и повернулся к другу, сразу уколов его неодобрительным взглядом.       — Есть, да не про твою честь, дружище. Не положено с твоей головой и препаратами.       — Не начинай, Глеб. Мне это позарез нужно. Будь человеком. Мне почти пятьдесят четыре года, я всю свою жизнь сажаю организм стимуляторами и таблетками, думаешь, меня ебут последствия сейчас? Мне плевать на то, что может быть, если я нажрусь.       — Ты ко мне бухать пришел? — нахмурился мужчина и сложил руки на груди.       — Я пришел к другу, чтобы пожить и расслабиться, без нравоучений и прочей заботы.       — Что ж я за друг такой, если не буду переживать?       На это Николай не нашел, что возразить. Спасибо Глебу. Большое и от чего-то немое. Что рядом несмотря ни на что, дает опору и не позволяет накрениться для падения. Держит на плаву и в трезвом рассудке.       — Давай ты сначала поешь нормально, ладно? А вечером, может, позволю тебе немного выпить.       Николай сразу улыбнулся, глазами говоря «спасибо». И был уверен, что Глеб это слово прочитал. В слабой улыбке, в глазах, в кивке. Обязан был. Как читал молчаливое «останься» неделю назад.       — Расскажи лучше как у тебя дела. А то все обо мне, да обо мне.       И Глеб начал рассказывать как у него дела, позволяя Николаю свободно вздохнуть и забыться в его стабильном и прекрасном «у меня все хорошо». Работа есть, квартира есть, друг, пусть и больной на голову, есть. Что еще нужно для счастья под старость лет? Человек, которого он любит, тоже есть, добавил уже погодя и тоскливо. У него нет времени на грусть, сказал он, чему Николай позавидовал. Всегда дела, всегда работа. Вечером полуживой для каких-то глубоких проблем, а если время есть, то совсем немного, потому что чужие проблемы сами его находят и приходится помогать их решать.       Николай хотел бы такую жизнь. Холостяцкую, насыщенную, свободную. Он бы все отдал, чтобы быть одним всю свою жизнь. Или отдал бы все за жизнь рядом с Серёжей.       «Серый»       Он ведь что-то оставил ему. Он был жив, он приехал, чтобы найти Николая! Интересно, каким человеком он стал?       И на этих мыслях сердце начало ныть, будто проснулось от долгой спячки и поняло наконец-то, что все это время это было тот самый Серый, а не какой-то левый мужик. Тот самый! И его жетоны продолжали пылиться под холодильником, куда сам Николай в ярости загнал их несколько лет назад.       — Все нормально? — спросил Глеб, достав из бара бутылку хорошего коньяка. Поставил ее на журнальный столик, достал пару стаканов и сел рядом с другом, что заметно притих. — Тебе не налью в таком состоянии.       — Погибших товарищей вспомнил. Серого.       — М… — протянул задумчиво мужчина и разлил по стаканам темного янтаря, принимая такой ответ. — Туман… хороший был мужик. Жаль его. Виталика тоже. Тоха тоже огонь был. У меня его жетоны все еще лежат.       — А твои где? — решил спросить Николай, и взял стакан.       — Да валяются где-то. Я последнее время не очень люблю вспомнить те времена. Не знаю даже почему. Когда-то они казались глотком свежего воздуха, а сейчас, как только книгу выпустил, стали как старый и полузабытый душный кошмар. Только сердце колотится.       О том, что тот самый Туман все это время был жив, Николай говорить не стал. Вообще решил выбить его из головы, чтобы не загружаться потоком неприятных мыслей. При выпивке это и вправду может сыграть злую шутку. Нужно настроиться на позитивную волну, тогда и расслабиться выйдет.       — За тебя, Глеб, — поднял стакан к другу и улыбнулся. — Ты… отличный друг. Без тебя я бы давно спекся.       Центр смущенно рассмеялся и кивнул, принимая тост. Поднес стакан к губам и сделал маленький глоток, после чего откинулся на спинку дивана, взял пульт и включил телевизор. А Николай, так и не сделав глотка, продолжал смотреть на друга, вспоминая дурацкий сон, который крутил все внутри неясной тревогой.       Хотелось нормального и здорового тепла. Не в зоне боевых действий, не с сыном, без ревности, но и семейной жизни с детьми. Без ответственности за то, что ты глава семейства, что ты мужчина и что-то должен. Николаю хотелось свободы и легкости. И почему-то тянуло не куда-то и к кому-то, а к Глебу, что множество раз за последние годы выручал Николая. Он поступал так, как должен поступать любой друг, который тебя ценит и уважает. Все, что в тебе есть, со всеми пороками. Так, как это делал Виталий. И Николай порочил эту дружбу одним своим сном, над которым не имел ни капли власти, и желаниями оказаться чуть ближе, будто хотел спрятаться под боком у друга, как под крышей от ледяного дождя.       «Совсем с ума сошел на старости лет»       Сделал наконец-то глоток за последнего и единственного своего друга и уставился на экран телевизора, где рассказывали про жертв очередного стихийного бедствия. Надо отвлечься.       А настроение все падало и падало к нулевой отметке, как за окном на землю падал дождь. И ничего Николай не мог с этим поделать.       Глеб не очень любил тишину в компании друзей, поэтому после пары минут прослушивания новостей начал говорить, рассказывая, как там сейчас курсы, что они делают, что за новенькие, кто ушел, кого с говном смешали и очень умело не упоминал ни Влада, ни Лёшу. Он говорил за двоих, задевая, кажется, все темы в этом мире. Что-то о своих разбитых мечтах рассказывал, из детства что-то вспоминал, отца вспомнил, что порол его, и успешно отвлекал Николая от собственных размышлений, что походили на перекопанное кладбище с разбросанными по нему кусками гниющей плоти и костями. Мужчине было душно и глоток свежего воздуха он находил в болтовне близкого друга рядом, что все говорил и говорил, жестикулируя и подливая себе и Николаю коньяка в стаканы.       Николай не пил столько лет, что опьянение пришло к нему на три, два, один. Такое приятное и забытое ощущение, что обычно приносило облегчение, в тот вечер не принесло ничего радостного и легкого. Только головокружение, ворох непонятных мыслей в голове и жжение в груди от того, как все повернулось в этой жизни, и что яму, в которую упали он и сын, выкопал своими руками. Что пути назад будто бы и нет. Влад зависим от него на все сто процентов и отказывался от жизни вдали. Влад в целом отказывался от жизни, которую местами строил своими руками, просто пытаясь сделать из нее что-то стоящее и здоровое. Что-то своё. А Николай позволял, понимая, что сыну нужно пространство, нужен воздух и самостоятельность. И где все цели, которые они преследовали? Где весь свет, за которым стремился каждый из них? Или на ту глубину, на которую они опустились, свет не проникал?       — Коль, эй, братан, ты чего? — вдруг изменил тон Глеб, и отставил стакан на журнальный столик перед ними. Туда же отложил недоеденный горький шоколад и повернулся к другу.       Николай покачал головой, говоря, что все нормально и не стоит обращать на него внимания. Ни на него, ни на дорожку от слезы на щеке, ни на то, как подрагивали губы.       — А я говорил не пить. Это все ебучие таблетки. Вот ведь… Коль, харе. Что случилось? Я что-то не то сказал?       — Я просто устал и запутался, — выдохнул он и закрыл лицо ладонью, чтобы друг не видел его таким сломанным и сдавшимся. Какой раз он видит его слезы? Стыдно. Даже перед самим собой было стыдно. — Я ничего хорошего не сделал в жизни. Ничего… — сказал и тяжело, горько вздохнул.       — Скажи это заложникам, которых ты ценой своей жизни спасал, — проворчал Глеб и забрал из ослабевшей ладони полупустой стакан, чтобы друг не дай Бог его не выронил. — Хватит себя обвинять и корить в чем-то. Все мы не без греха. У каждого свои ошибки за плечами, Коль.       — Но не такие ведь. Не собственного сына хотеть! Я разрушил его. Его жизнь. Господи, — всхлипнул он и прижал к лицу вторую ладонь, чтобы окончательно скрыть слезы. — Не хочу жить с этим. Надо было застрелиться тогда. Зачем он только остановил меня. Если бы он только знал…       — Ёпт… Ты тоже пытался с собой покончить?..       Николай слабо кивнул и еще раз горько всхлипнул, нервно дергая плечами. Друг рядом неодобрительно цокнул языком.       — Так, все, хорош слезы лить. Все еще можно исправить. Слышишь меня? На дворе двадцать первый век. Психиатрия способна на многие вещи и инквизиция уже ни за кем не гоняется. Мы вылечим Влада, ты слышишь? — произнес прямо над ухом и положил горячую ладонь на бедро друга, привлекая к себе еще больше внимания. — Все будет в порядке. У него есть шанс и, самое главное, у него есть время. Он еще молод. У него вся жизнь впереди. И ты еще сможешь жить с легким сердцем из-за того, что все исправил. Тоже ляжешь, если захочешь. Хочешь я с тобой лягу? Как группа поддержки. Коль, посмотри на меня. Ну что мне сделать? Как тебе помочь?       Николай почти в открытую пьяно заплакал от всех этих теплых, почти ласковых и тихих слов, всхлипывая и вздыхая, все не убирая ладоней от лица, чтобы не светить им, заплаканным, перед другом. Хотелось распасться на атомы.       — Коль, эй… — произнес тихо и переложил ладонь с бедра на голую спину товарища. — Как мне помочь? Что сделать? Скажи…       Николаю просто хотелось тепла. Хотя бы на миг. Чужого, а не сына. Понять, что нужен еще кому-то помимо него. Что в жизни ещё будет что-то хорошее и светлое. Кто-нибудь скинет ему трос, чтобы он выбрался наружу, обратно в мир и смог жить даже будучи старым. Но не одиноким. Что с сыном все будет хорошо, что ему помогут и не оставят догнивать.       — Просто обними, — сказал и сам упал на Глеба, пряча лицо на его плече.       Глеб обнял. Крепко и тесно, как того и хотел Николай. Прижал к себе и тяжело вздохнул, одной рукой прижимая к себе, а второй поглаживая шею и загривок, чтобы успокоить.       — Доверься мне, Коль. Я хочу как лучше. Все с Владом будет хорошо, мы ведь этого добьемся, да? Ты поговоришь с ним, а я вижу у тебя прозрение в глазах, он тоже мальчик не глупый и пытается все наладить. Вы просто ходить разучились друг без друга. Но ничего, научиться еще можно. Оставишь Влада Лёше, он мужик нормальный вроде, о Владе беспокоится искренне. И пытается ему помочь. Другой бы давно развернулся и ушел, а он нет, терпит его. Себе найдешь кого-нибудь тоже. Негоже умирать в одиночестве в старости. Мне уж плевать кого найдешь, бабу, мужика. Главное, чтоб ты счастливым был.       Николай тоже обнял Глеба и чуть успокоился, согреваясь теплом и слушая давно знакомый голос, что все обещал и утешал. Он говорил абсурдные вещи, но Николай не зацикливаться на них. Слушал и местами верил. А главное, он был не одинок. Глеб рядом. И останется рядом, как бы тяжело ни было. По крайней мере, мужчине хотелось так думать.       Бабу, мужика… а как открываться этим людям? Страшно.       — Не хочу никого, — прохрипел в чужое плечо и провел носом по ткани зеленой футболки, чтобы после прижаться им к шее и тяжело вздохнуть. Никого нового он не хотел. Нет сил узнавать человека и нет сил показывать себя таким, какой он есть. Люди все равно не останутся. И на враньё сил нет. Нужен кто-то, кто его знал. Кто ценил и не уходил несмотря ни на что. И этот кто-то должен быть не сыном. — Никого…       — Как скажешь. Одним тоже можно быть счастливым, верно ведь? Я вот живу и не жалуюсь. Бабы все равно не задерживаются надолго. Малолетки надоели, а взрослые слишком серьезные все. Всё семью им подавай. А какая семья? Мне вот пятьдесят с хвостом. Детей что ли делать в этом возрасте? Ха, смешно, мать вашу!       Николай слабо хмыкнул на это заявление. Плотнее закрыл глаза и провел ладонями по крепкой спине. Вдохнул запах алкоголя, что исходил от друга, запах парфюма, что почти выветрился за день, и скользко подумал, а в жизни этот человек целуется так же крышесносно как и во сне?       Звонок телефона, что лежал экраном вниз на столике, привлек внимание Глеба и отвлёк Николая от мысли, которая испарилась из головы ещё на стадии зачатия. Но эта мысль разожгла внутри него застоявшуюся кровь. Что это было — загадка. Но это точно было чем-то до приятной истомы опасным и в то же время прекрасным.       — Коль, у меня телефон, — сказал нервно и попытался выбраться из рук друга, но его не отпускали. — Титан, блин.       — Если важное что-то, то еще раз позвонят, — буркнул ему в шею и ощутил, как сильно и испуганно забилось сердце в груди Глеба. Как с силой начала долбиться жилка на шее под его губами. И страх был приятным для мужчины. Собственное сердце отзывчиво ухнуло в груди.       — Коль, время почти час ночи, не думаю, что это реклама интернета, — сказал напряженно и еще раз дернулся. — Пусти меня, пожалуйста.       Телефон затих, Глеб прекратил вырываться. Тяжело вздохнул и вновь неохотно и с тихим «блять» обнял друга, чтобы успокаивать дальше.       Пальцы Николая скользнули по позвонкам выше, погладили шею и скребнули по жестким коротким волоскам на бритом седом загривке, заставляя друга напрячься в его руках и задержать дыхание.       — Насколько ты пьян? — спросил почти холодным голосом и нервно выдохнул. Николай промолчал, не зная, что ответить. Он пьян и всё тут. Пьян, запуган собственной жизнью, разломан на несколько частей и запутан так, что не распутают даже сами Норны, что могли сплести его нить судьбы. Кажется, это одна из них была пьяна, а не он. Каждая, кто плела нить для него и его сына. Но и остановиться от абсурда Николай не мог. Жизнь шла под откос, чего уж дальше ходить по правильной дорожке? Если уж гореть, то всему в его жизни. Пусть она окончательно его доведет. А там сдохнет и все проблемы перестанут быть важны. И на хуй желания тепла. Это пустая попытка спрятаться в бумажном коконе защиты и спокойствия. — Колян, — шепнул предостерегающе.       Николай убрал от мужчины одну руку и просунул ладонь под его челюсть, чтобы пригладить большим пальцем колючую от щетины шею. Поглаживал и чувствовал, как сладким бешеным ритмом заходится пульс друга. Все, чего ждал Николай — это удара. Хорошей драки со слюнями, соплями и кровью. Центр мог это дать. Его просто надо довести и не сказать, что линия терпения у него толстая и длинная. Далеко нет. Он спичка. Промоченное горючим огниво, что вспыхивает от малейшей искры. Странно, что он продолжал держать себя в руках. Николай давно переступил черту и сделал это с запасом.       Телефон вновь зазвонил, с помощью вибрации катаясь по столу. Глеб дёрнул головой, отстраняясь от пальцев друга.       — У меня вновь телефон звонит. Отпусти, пожалуйста. Ты пьян, — и погрузил пальцы в густые волосы на затылке Николая, когда он оставил почти фальшивый поцелуй поверх скачущего пульса на шее, всего лишь приоткрыв губы. — Брат… хватит.       Телефон вновь замолк.       — Не делай ошибок, а. Ты выпил. Через пару деньков поговоришь с сыном… Все хорошо будет, я уверен.       — Ничего уже не будет хорошо, — сказал Николай и скользнул губами по шее друга к его челюсти, прекрасно ощущая, как голова Глеба наклоняется, будто позволяя это делать. И, поймав это действие, уже не хотел останавливаться. Николаю хотелось драки, хотелось повторить поцелуй из сна, где было спокойно и хорошо. И вместо ощущения тепла и нужности хотелось обрести холод и одиночество, потому что после всей своей жизни и поступков он заслуживал только этого.       — Колян, — рыкнул угрожающе и почти до боли вцепился в друга, отстраняясь от его губ и дыхания. — Стоп, — громко гаркнул следом и дернул друга в сторону ровно тогда, когда вновь зазвонил телефон. — Что за пиздец, — лихорадочно шепнул неясно кому и резко потянулся за надрывающимся в третий раз мобильником, пока Николай медленно растекался по дивану, подмечая до предела заведенного Центра, его тяжёлое дыхание, и закрывая глаза. Уложил голову на подлокотник, закинул ноги на диван, прижался к стенке и со стоном вздохнул, желая просто умереть. Просто удар в лицо — что может быть легче? — Да? — недовольно произнес Глеб, пока Николай рассматривал темноту под веками, которую разбавлял горящий свет под потолком. — Чт… Понятно. Да, хорошо. Я скажу, конечно. Ага, — кинул телефон на стол и выключил телевизор, погружая комнату в звенящую ночную тишину. — Коля, — позвал тихо и осторожно. — Коль… — произнес ещё раз, пока Николай не реагировал на свое имя. Глеб вздохнул, зашуршал чем-то, сместился на диване. — У Влада очередная неудачная попытка суицида.       Вьюга в сердце в миг затихла и уступила место заморозкам. Темнота под глазами стала наконец-то плотнее.       — Он… шею себе задел дробью, ворошиловский стрелок хуев! В общем, в реанимации он в тяжелом состоянии, — и замолчал, позволяя Николаю прислушиваться к себе и решать хоть что-нибудь.       А внутри Николая было только одно:       — Жаль у него в очередной раз ничего не получилось.       Тишина в комнате была долгой и очень плотной. Даже тиканье часов на стене и дробь дождя перестали бить по ушам.       — Коль, ты… я…       И вновь тишина. Как вакуум.       — Коль?..       Николай открыл глаза, возвращая себя в серую пьяную реальность. Моргнул пару раз и повернул голову так, чтобы было видно Глеба.       — Зато теперь от психушки точно не отвертится, — улыбнулся уголком губ и позвал друга к себе простым жестом ладони сам не зная зачем.       — Совсем крыша слетела, да? — осипшим голосом произнес Глеб и не двинулся с места. Умыл лицо ладонью, осмотрел ошарашенным взглядом гостиную и покачал головой. — У тебя сын в реанимации, твою мать!       — Это хорошо, — прохрипел Николай. — Значит в надежных руках. Значит выжил.       Глеб вновь покачал головой. Провел пальцами по коротким волосам, еще раз окинул взглядом комнату и рухнул рядом с другом с тихим уставшим вздохом. Уложил голову где-то возле его живота и закрыл глаза.       — Я с тобой с ума сошел, — произнес едва разборчиво и еле слышно. — Я тебя не понимаю. Я себя не понимаю.       — Я сам ничего не понимаю, — признался Николай и положил ладонь на черную макушку друга. Провел пальцами по мягким волоскам и следом тоже закрыл глаза, стараясь ни о чем не думать. Гладил Глеба по голове и пытался смириться с довольно пресной мыслью, что у Влада, его сына, очередная провалившаяся попытка уйти из жизни, которая на сей раз прошла не так удачно, а ему в это время хорошо с человеком рядом и он несколько минут назад чуть его не поцеловал. Единственного друга и гомофоба до мозга костей.       Но что на этот счёт думал Центр? Почему не ударил, зачем терпел и почему лежал рядом, позволяя поглаживать себя по голове?       — Я к Владу, — сказал он и сел на край дивана, выныривая из-под чужой руки. Потер глаза, почесал затылок и одернул футболку. Он выглядел растерянно. И неудивительно. Влад ему сын больше, чем настоящему отцу.       — Тебя не пустят, — сухо ответил Николай, отчего-то чувствуя абсолютное спокойствие внутри. То ли от алкоголя, то ли от того, что страшное позади. Влад выжил и находится в руках врачей. В реанимации людям не дают умереть. Они с Глебом там все равно ничего не сделают, их так или иначе не пустят. Только еще сильнее промнут скамьи в предбаннике с дверью, над которой будет написано «реанимация». Там Лёша. Он может держать их в курсе событий. Даже если человек умрет в реанимации, пока ты сидишь и грызешь от нервов ногти, стараясь быть ближе, он будет далек от тебя как самые дальние звезды на ночном небе, что вспыхнут и больше никогда не появятся, чтобы порадовать глаз. — Можно только надеяться, что все обойдется.       — Все равно это как-то неправильно. Он твой сын. Лёша там один. Места себе не находит, ничего не понимает. Мне Влад уже как… родным уже стал.       — Усынови его? — спокойно спросил Николай и удобнее лег на диване.       — Я тебя не понимаю, — вздохнул и устало коснулся закрытых век. — Проспись, Коль. Я к Владу. Ключи тебе оставлю. Если что — звони.       Встал с дивана и пошел собираться на выход, пока Николай смотрел в потемневший потолок, когда Глеб выключил свет. Лежал и пытался понять, а почему ему так похуй?       Николай обнял себя и заснул ровно тогда, когда Глеб щёлкнул входным замком под стук барабанящего за окном дождя. А проснулся, когда за окном сквозь тучи пробивалось солнце. Под пледом, с подушкой под головой. А на столе стоял большая кружка для пива с водой и лежал пакетик «Полисорба». Головную острую боль Николай заметил не сразу. Но как только потянулся за стаканом, скривился и тихонечко завыл. И от боли и от того, что было вчера. От всего, что было вчера.       За закрытыми дверями в гостиную послышались шаги. Влад.       Как там Влад?       Николай осторожно спустил на пол ноги, откинул с себя плед и потянулся за стаканом с водой. Кое-как выпил порошок и после встал, чтобы спросить у Глеба, как там его сын. И почему-то сильно нервничать все равно не получалось. Будто самое страшное уже произошло и принял Николай это пьяным и отчего-то болезненно спокойным. И словно раз это позади, то чего сейчас нервничать?       Центр был у себя в комнате. Тихо грохал чем-то и изредка шуршал. Николай прошел к дверному проёму и встал в нем, смотря на то, как друг раскладывал поглаженную рабочую одежду на кровати, чтобы следом сложить ее и убрать в спортивную сумку, с которой ездит на работу.       — Как там Влад? — прохрипел болезненно и Глеб вздрогнул. Обернулся и увидел силуэт друга в дверях, что стоял и обнимал себя одной рукой, перепачканной татуировками.       Мужчина ничего не сказал. Нахмурился, прошел к комоду и вытянул оттуда футболку с очередным принтом их курсов. Кинул другу и вернулся к своей одежде, что продолжала лежать на кровати. Штаны, ремень, носки, рубаха. И ещё по мелочи.       — Жить будет, — сказал, отвернувшись от друга. — Лёша в полнейшем ахуе. Просит забрать пса. Влада через два дня могут перевести в интенсивную, а там уже в общую палату, можно будет навестить. Хотя не знаю, нужно ли тебе это…       Укол вины был похож на удар раскаленной пикой прямо под сердце.       — Глеб…       — Я с тебя тоже в полнейшем ахуе. Какого хуя ты вчера исполнял? Что это, блять, было? На хуй сына, на хуй всё, да?! — рявкнул и в сердцах швырнул перчатки на кровать, да с такой силой, что одна из них перелетела ее и упала по другую сторону.       — Ты не особо против был, — встал в защитную стойку Николай и тоже нахмурился. Он виноват, да, но и признавать вину будто отказывался, так как сам не до конца понимал, чего хотел добиться. То тепла, то драки, то всего сразу. — Мог бы ударить меня. Мог бы не подливать.       — Ну да, — промычал Глеб и потянулся к рубахе. Сложил ее и замер, глядя куда-то в окно, пока Николай сверлил напряжённым взглядом седой бритый затылок и черную макушку. Голова болела, его подташнивало и перед глазами то и дело темнело. Посаженная печень явно не говорила спасибо за коньяк. — Но я даже не об этом, — вновь ожил и положил рубаху в сумку. Следом взял ремень и принялся накручивать его на ладонь. — Что ты сказал, когда я известил тебя, что у твоего сына неудачная попытка уйти из жизни и он в реанимации? Жаль, что у него не вышло, так?       Николай ничего не ответил. Да, так он сказал. И сейчас ему от этого плохо. Сейчас плохо, а ночью он сам не знал, на что рассчитывал, когда говорил об этом. И говорить, что он был пьян и не отдавал себе отчета — вранье. И раздражало собственное глупое, жесткое, нелогичное поведение, а не друг, но сорваться все же хотелось. На себя, на боль, на жизнь.       — Знаешь, может, если бы ты и не полез тогда со своей клиникой и разговорами, ничего бы этого не было. Я бы в больницу не попал с расколотой черепушкой, Влад вновь за ружье не хватался бы. Мы как-то сами всегда справлялись с проблемами. Справились бы и сейчас!       Глеб замер, глядя на скрученный ремень, намотанный на ладонь. Вздохнул и швырнул его в сумку. Следом кинул туда балаклаву, кепку, скомкал кое-как штаны и кинул следом. И, когда друг взял единственную перчатку, которую увидел, и кинул последней, забыв про носки, понял, какую хуйню он сморозил и как подло поступил.       — Глеб, прости, — сказал сразу и сделал шаг внутрь комнаты, сжимая в пальцах кинутую ему футболку с дурацким принтом, где голубь в шлеме и без ног сжимал в крыльях автомат и кричал «За хлеб! За семечки!». — Глеб.       Мужчина застегнул сумку, подхватил ее и пошел на выход, выглядя таким затравленным, что Николай даже испугался. Насколько глубоко он задел его?       — Глеб! Центр! — окликнул в дверях и тяжело вздохнул, когда друг прошел мимо. Чуть не ударил самого себя, но быстро взял себя в руки и пошёл за товарищем в прихожую, даже не зная как быть. — Варяг.       Глеб замер с протянутой к обувной ложке рукой. Качнул головой, схватил ее и принялся обуваться. Николай прошел ближе, сел на свободный пуфик и поднял печальный взгляд на друга, что впопыхах стремился покинуть квартиру. И что сказать Николай не знал. На языке только глупое и бесполезное «прости».       Глеб наскоро зашнуровал ботинки, повесил ложку обратно и потянулся к сумке, что лежала рядом с другом. И стоило схватить ее за лямку, Николай сам потянулся к ней и обхватил запястье мужчины. Поймал его запуганный взгляд и ещё раз произнес тихое и неуверенное «прости».       Глеб выпустил сумку из пальцев и поймал взгляд друга на себе. Опустился на колени, сел на пятки с тяжёлым вздохом и закрыл глаза ладонью. Влад в больнице, друг от него всякую чушь терпит. Николай был в полном замешательстве от того, что творил. Будто разумом откатился лет на сорок назад. Хотя и в свои тринадцать Николай вел себя адекватнее.       — Ты не представляешь как сильно я испугался за тебя тогда. И как сильно считал себя виноватым, — почти шепнул Глеб.       Николай опустил виноватый, зашуганный взгляд вниз.       — Я не один раз пожалел, что влез в это. Пытаюсь помочь, а как правильно помочь и не знаю. Но хочу для вас всего самого хорошего. Ты из-за моих слов в больницу попал, уехать неясно куда хотел, теперь вот это вот все… Ты не дышал, блять, Коль! — крикнул и вскинул потерянный взгляд на друга. Николай мигом проглотил все слова, но встали они комом в горле.       — Я не должен был тебя обвинять. Я не в себе, Глеб. Не слушай меня. Я путаю добро со злом, ложь с истиной, правильные поступки не могу отличить от неправильных. Я запутался. И тебя в это втягиваю.       Глеб тяжело поднялся с колен.       — Я не против втянуться, — шепнул стене перед собой. — Просто сам путаться начинаю. И помочь в итоге не могу никому. Влад мне уже как сын, я не шучу. Мне нравится пацан. Во всем. Кажется, сразу понравился. Такая, знаешь, улучшенная версия тебя. Мордой вышел, складом ума, упертости ему не занимать. Жаль глупости от тебя набрался, — все говорил в стену, слабо хмуря брови. А Николай жадно слушал, глядя на друга снизу вверх. — Боевой пацан. Мне очень неприятно, что у него так жизнь складывается. Вчера из-за него наревелся в туалете после разговора с Лёшей, — хмыкнул устало и Николай удивлённо выгнул бровь, не укладывая в голове эту информацию. — Пока он в ванной был, Влад воспользовался случаем и хладнокровно пытался свести счеты с жизнью, хотя за несколько минут до этого смеялся и говорил, что хочет на собачьей упряжке прокатиться. Вам повезло, что больница находится в минутах от вас. Так бы не откачали. Я как думаю об этом, то все… — сказал, почти затихнув в конце, и опустил взгляд к другу. — Сразу вечно строгий Центр сдает. Он мне всегда таким жизнерадостным казался. Кто ж знал, что глубже темнота. Знаешь, — хмыкнул вдруг, — он мне чем-то Виталика напоминает. Когда он только начал звереть. Столько желания просто жить и радоваться, пока изнутри тебя съедает злоба на весь мир и ненависть к себе — ослепляет и вызывает уважение. Наверное, сил больше и правда нет, раз он принимает такие отчаянные меры. И от этого так паршиво. Когда все, чего хочешь для человека — это света и счастья, а он стремиться к смерти и упрямо игнорирует твои попытки помочь.       Николай уронил взгляд на свои ладони, понимая, как сыну повезло с другом и как не повезло с отцом. От этого было горько и радостно одновременно. Хоть кто-то пытался вытащить его из бездны.       — Я его не оставлю, — продолжил говорить Глеб. — Помогу с протезом, помогу на ноги встать. Везде помогу. Жаль лишь ты его оставить не можешь. Как только его переведут из реанимации и снимут с колес, у него ад начнется. Менты, психиатры, все будут давить, узнавать что-то. Я даже не знаю кому тут помогать больше, ты ведь мне тоже дорог. Что мне делать, если Влад расскажет все? На тебя из-за ваших связей могут все что угодно повесить. Куда вы мне на старости лет со всей этой ерундой? Куда ты мне на старости лет такой? — выдохнул и Николай закрыл глаза, чувствуя разъедающую его вину. — Когда ты дышать снова начал, я решил, что похуй на все. Пока ехал, окончательно осознал, что мне похеру вообще на всё в ваших жизнях и в частности на то, что есть в тебе. Главное, чтоб ты жив остался. А уж кого ты любишь, как, какие предпочтения в жизни, дело только сугубо твое личное. Жизнь в целом штука странная и, видимо, на старости лет приходится мириться с ее многогранностью. И что у всего в мире с той или другой стороны есть свои нормы и объяснения. Все в какой-то степени имеет право на существование. Что-то хорошо, что-то плохо, но это есть. И, когда часть этого касается лично тебя, неохотно принимаешь неизбежность ставшего близким и волей или неволей, но черпаешь горсть смирения и принятия. Когда под старость резко изменяешь давним и стойким принципам и взглядам, можно и равновесие потерять. Я во многом был не прав, это тяжело принимать и отпускать. Поэтому я хочу тебя спросить… Насколько ты вчера был пьян, Коль?       Друг сел перед ним на корточки и мужчина открыл глаза, встречаясь с зелёными глазами напротив, что смотрели внимательно и терпеливо. Этого человека просто захотелось обнять.       — Насколько ты был пьян и чего ты добивался? — повторил вопрос Глеб и Николай окинул взором стену позади него, не в состоянии дать ответ. — Я обязан это проигнорировать, сделать вид, что ничего не было. Но я спрашиваю ещё раз, насколько ты был пьян и чего ты пытался добиться? Нахуя, Коль? Скажи, что мне показалось.       Николай не моргал. Рисунок на обоях двоился, перед глазами все плыло, сердце после выпитого сбоило, голову сводило острой болью. Николай не мог думать и не хотел этого делать, но все равно судорожно искал ответы, пытаясь понять, что правда, а что он сам себе надумал. Где желание тепла, где любопытство сравнить сон с реальностью, а где простое и жгучее, глупое желание получить по лицу. Что из этого самое реальное? Что из этого могло затмить глаза и заставить забыть о сыне? Или всё ложь?       У Николая не было ответа. Но человек напротив точно стал ближе, чем был до всей этой чепухи с больницей. То ли дело в его поведении и ласковых словах с поцелуями в лоб, то ли от того, что он искренне беспокоился о его бесполезной жизни и принимал во всем. Так или иначе Николай испортил всё из этого. Исковеркал, испошлил и запутал. Себя, Глеба. Всех.       Очередной теплый поцелуй в лоб, когда Николай закрыл горящие глаза, чтобы дать им отдохнуть, заставил наивно расслабиться и отпустить тревоги.       — Поговорим вечером, — устало кинул Глеб и встал.       Открыв глаза, Николай будто оказался в другой реальности, что была чуть легче и светлее.       — Ты куда? — выдавил растерянно, словно друг шел не на работу, а улетал в другую страну на постоянное место жительства, оставляя его одного.       — Сегодня курсы, — взял сумку, закинул на плечо. — Заеду за Лёшей, поможет. Вечером заберу пса, привезу его сюда. К Владу заедем, узнаем у врачей, что к чему. Буду поздно. Береги и лечи голову. Таблетки на столе, там же телефон Лёхи на листике. Позвони ему, пока я до него не добрался. Или вечером. Ему тоже поддержка нужна, — забрал ключи от машины со столика, снял с крючка толстовку, что висела на капюшоне.       — Глеб, — позвал его Николай, даже не зная, что конкретно хотел ему сказать.       — Подумай сегодня над тем, что меня не хватит на двоих. Вы мне оба дороги. Но и мне нужна помощь. Я не справляюсь, — открыл дверь и кинул другу теплую улыбку, какую всегда кидал, пока тот лежал в больнице. — Поправляйся, блаженный, — и вышел, тихо закрыв за собой дверь.       Николай ещё долго сидел на месте и смотрел, как луч солнца полз по полу, медленно приближаясь к его ноге. Сжимал в пальцах черную футболку и пытался понять, что ещё ждёт его за углом. Что доломает их всех и заберёт с собой даже невиновных.