Отклонения

      Разбудил Николая Рюрик, что завыл, залаял и начал скакать по комнате. Сонный Николай не сразу сообразил где он и что он, но нос, что ткнулся в лицо, быстро привел в чувства, и уже через миг пес скакал по хозяину, плюнув на все запреты не прыгать на мебель в чужом доме.       — Все, свали, ты грязный. Глеб увидит, голову оторвет, — и со смехом согнал пса на пол. Отряхнул себя, диван и сел на край, не сразу заметив широкую зеленеющую фигуру в дверном проеме. — Ой…       Глеб стоял и равнодушно наблюдал за псом и другом, привалившись к дверному косяку со сложенными на груди руками. Он выглядел заебанным. Почти убитым и настолько изнуренным, что его хотелось насильно уложить и оказать первую помощь. И то, что он был одет в рабочую одежду, которая, к слову, то там, то тут, была с пятнами искусственной крови, прекрасно говорило о том, что силы в мужчине остались только на то, чтобы лечь.       Сколько он спал? И спал ли он вообще?       Рюрик, будто зная, что он сделал то, что в этой квартире делать нельзя — прыгать на мебели, быстро решил ретироваться на свое место в прихожей, куда ему уже постелили.       — Ты еще не ел? — спросил хрипло и прощающе улыбнулся кобелю, что подбежал к нему и посмотрел прямо в глаза. От счастья ведь. Так разрешено. — Коль, я с тобой говорю, а не с псом.       — Н-нет, я… спал большую часть дня, — просипел мужчина и прочистил горло. Что делал Глеб, что он выглядел настолько уставшим?       — Идем. Сам голодный как волк, — оттолкнулся от дверного косяка и скрылся из поля зрения.       Николай спросонья мало чего понимал, но встал и прошел за другом. Зашел на кухню, все еще чувствуя на руках то там, то тут влажный нос кабеля, что тыкался в хозяйскую ладонь, поймал взглядом спину друга у плиты и рухнул на стул. Гладил только начавшего успокаиваться пса, следил за другом и продолжал ничего понимать.       — Как курсы? — решил заговорить, чтобы хоть что-нибудь выяснить.       — Нормально, — дернул плечами Центр и накрыл крышкой сковороду. — Из рук все валилось, что у меня, что у Лёхи. Все не спавши. Но вроде без казусов. Вот, неправильно показал на тренажёре тампонаду, — рассмеялся устало и показал Николаю перепачканную искусственной кровью одежду. — Пришлось выкрутиться и сказать, что вот так делать не надо.       Николай бегло улыбнулся, подмечая пустоту в глазах друга.       — А Влад как? Заезжали к нему?       Глеб покивал головой. Отложил полотенце в сторону и рухнул на стул, что скрипнул под ним.       — Стабильно. Все страшное позади. На горизонте интенсивка, а там посмотрим. Тебе уже звонили для выяснения по идее, но я сказал, что ты сам только из больницы выписался, пока не алё, — вздохнул и облокотился о спинку стула. Сцепил руки в замок на животе и закрыл глаза. — Сам тут как? Как похмелье? Как качан?       После вестей, что Влад стабилен, стало легче. Видимо, друг действительно сильно устал, что неудивительно. Последние дни, недели, он слишком много на себя брал. А в благодарность только больше работы получал. И ночью непонятно сколько спал и спал ли вообще.       — Выпил еще пару пакетиков, сейчас сносно, качан тоже в норме, — ответил Николай и сам встал, когда картошка на сковороде зашипела. Обошел полуспящего друга, взял лопатку, открыл крышку и принялся помешивать еду, чтобы не пригорела. — Блин, ты всегда так хуево картошку режешь, что тебе хочется пальцы отрезать, чтоб точно понял, что так делать не надо, — ругнулся Николай, помешивая жирные, кое-как нарезанные куски картошки, словно ее резали не ножом, а огромным топором, что был создан, чтобы рубить крупному рогатому скоту головы. Но даже с ним можно порезать аккуратнее!       Друг за спиной тихо усмехнулся.       — Сколько у тебя баб было, ни одна тебя так не научила этого делать, да?       — Обычно они готовили, а я их развлекал.       — О да, клоуном ты всегда был отменным.       — Не мужское это дело — на кухне хозяйничать, когда в доме женщина.       Тут Николай не спорил, глядя на огромные куски картошки, что будут прогреваться сутки. От простой перепалки стало так светло на душе, что захотелось глупо улыбаться. Влад вот отлично готовил, это мужчина знал точно. Ему бы в повара идти. Да и любил это сын. Когда-то…       — Пока я тут живу, картошку буду резать я.       — Без вариантов. Мой дом — моя кухня. Страдай.       — Баба, — фыркнул Николай со смешком.       — Пока ты ходишь с пробитой башкой, я сильнее тебя. Не нарывайся, — буркнул Глеб. Тут Николай тоже спорить не стал. Накрыл картошку крышкой и повернулся к другу. Обвел задумчивым взглядом шею с родинкой у линии волос, увидел еще пару капель искусственной крови на вороте и опустил взгляд к своим босым ногам. Глеб хотел поговорить вечером. Интересно о чем?       А солнце неумолимо клонилось к закату.       Как там Влад, в сознании? О чем думает? Каково ему сейчас? Что он понимает, что осознал? И осознал ли…       И закачал головой, стараясь не думать о сыне, пока его не перевели. Там он под присмотром. Думать о сыне — делать только хуже ему и себе. Он продолжал душить безысходностью, но вместе с тем, после всего произошедшего, эта горечь бессмысленности и агонии начала отдавать странной надеждой. Что теперь-то он не отвертится и пойдет на принудительное лечение, а там все точно наладится.       Николай выключил плиту, достал тарелки и разложил картошку. Нашел в холодильнике гарнир и поставил готовую еду на стол. И пока картошка дымилась на столе, поставил заодно и чайник. А, когда вернулся, заметил, что Глеб благополучно заснул, свесив голову. Николай улыбнулся, теперь прекрасно осознавая всю усталость друга, и потянулся к нему, чтобы коснуться колена и разбудить. Сжал, потряс пару раз и, поймав сонный взгляд зеленых глаз, кивнул на тарелку на столе.       — Поешь и ложись.       Глеб пару раз лениво моргнул и молча кивнул. Взял вилку и принялся неохотно есть, не говоря ни слова.       После еды друг пошел в душ, сообщив, что с псом он прошёлся, добавив важную деталь, что он посрал. Николай благодарно кивнул и взялся за мытьё посуды. Потом насыпал Рюрику корма, который привез с собой Глеб, и прошел к себе в гостиную, которая станет его комнатой на несколько дней. Сел на свой любимый диван, взглянул в окно, где стремительно темнело, и откинулся на спинку. Шум в ванной стих. В тишине, мысли, которые не хотелось думать, начали медленно, как черви, заползать глубже в кору мозга и разъедать его изнутри. Николай действительно сказал, что ему жаль, что Влад потерпел неудачу в очередной попытке покончить с жизнью? Когда сын стал ему настолько далек и безразличен? Когда в груди отца поселился лед и понимание, что это конец? Ровно в тот момент, когда увидел парня в сарае с ружьем в руках и вдыхал слабый запах пороха? Или когда ударил его, не совладав с собой?       Или в больнице, неосознанно думая об этом среди тошноты и боли?       Надо было вместе умирать раньше. Было бы больше времени на реабилитацию и жизнь без рака.       Да и сын ли он ему вообще? Словно раз начала проходить любовь, то и человек будто начал терять очертания и обретать прозрачность.       Непонятно и думать об этом не особо хотелось.       Глеб промелькнул в дверном проеме с полотенцем на бедрах, выдув все мысли из головы мужчины, и скрылся в своей комнате, чтобы одеться. Николай с пустой головой потянулся за пультом и включил телевизор, чтобы тишина не так сильно помогала думать. Погладил подошедшего пса, что облизывался после трапезы, и слабо улыбнулся.       — С тебя уборка от шерсти после выздоровления, — буркнул в дверях Глеб и зашел в комнату уже одетый и в треники и в футболку. Сел рядом с Николаем и тоже погладил пса, что переключил внимание с хозяина на его друга. Глеб пах гелем для душа и источал холод, так как любил под конец обливаться ледяной водой, пока не остынет. А еще источал вселенскую усталость. — Еще раз укусишь меня в моем доме, я тебе трепку задам, уяснил, блохастый? — сказал кобелю, схватив его за морду, и толкнул на выход, где было его место. — Включи фильм что ли какой, — махнул рукой в сторону телевизора, где шла реклама, и удобнее развалился на диване.       — Чего спать не идешь?       Пощелкал по кнопкам, пока не нашел какой-то фильм, где сразу началась легкая эротика, видимо, после сильной ссоры, судя по разбитой посуде вокруг, и откинул пульт в сторону.       — Пока не хочу.       Николай, конечно, сразу поверил в такую откровенную ложь, но спорить в очередной раз не стал. Расслабился, тоже развалившись на диване, и повернул голову к другу, что либо фильм смотрел, либо варился в собственных мыслях, прикрыв глаза.       Влад лежал в больнице. В реанимации после выстрела в себя. Неудачного. А Николай сидел, смотрел на друга и думал, а почему к нему так тянет? За что, что за причина? И почему внутри так спокойно? Когда Влад творил черти что, идя наперекор отцу во время их аморальных отношений, ему было так же спокойно? Когда он говорил, что ему нравится Центр и Лазарь, когда просил удара, когда говорил, что с Виталиком целовался, ему было легко и хорошо? Что сын мог делать вдали от отца? С кем спал, кого любил? И почему сейчас на это злиться не получалось? Что-то похожее чувствовал Влад, когда просил одиночества? Холод от перегоревшей лампочки, что больше не грела и не светила. Но у Николая она ещё светила. Согревала холодом, но освещала все вокруг и светить будто стала ещё сильнее, будто ей добавили напряжения. Ещё немного и лопнет. Зато как светла! И как ужасно во всем этом свете видеть руины, которые он создал в жизни сына. Все, что было у Влада, это пейзаж послевоенного города, почти стертого с лица земли дождем из артиллерии. Пики некогда зелёных деревьев, металл фундамента высоток, куча бетонного мусора и глубокие воронки, заполненные багровой дождевой водой. И сын стоял посреди всего этого, единственный выживший в некогда наполненном жизнью мире. Солдат, связанный присягой с самим с собой в клятве уничтожить свою жизнь раз и навсегда.       У Влада было все: семья, друзья, Николай слышал от жены, что он очень любит физику, у него была девушка и отец уверен, что не одна. У него были мечты. И ничего этого больше нет. Родной отец стал войной, и местом для боя он выбрал собственную жизнь. И что сделал Николай?       То же, что и раньше — позволил сыну вести эту битву, воюя в ответ. А за что, уже никому не ясно. Битва ради битвы. Когда-то цель была, но это стало таким бытом, что без него уже стало невозможно жить.       Или нет?       Николай устало потёр глаза. Хотел не думать о сыне, но все равно продолжал вспоминать обо всем в их жизнях. И понял, что той любви, что была несколько лет назад — нет. Даже все эти дни после возвращения Влада, было не то, что связывало их раньше. Все стало другим, но будто по привычке каждый продолжал хватать воздух ртом, словно его не хватало, вместо того, чтобы дышать нормально. Влад отказывался от новой жизни без отца рядом, хотя привык, что он далеко и прямо говорил, что это все его душит, а Николай в очередной раз сдавался и позволял.       Сейчас ему казалось, что каждый преследовал рядом друг с другом цель разрушить себя изнутри. Николай отыгрывался на себе за всю свою жизнь и за сына, а Влад… Влад будто ненавидел сам себя и этим себя наказывал. За все. Что сам не справился и не справляется дальше. Хотя откуда Николаю знать? Они ведь ни разу спокойно так и не обсудили ничего.       Убрав от покрасневших из-за трения глаз руку, мужчина вновь посмотрел на друга, что сидел и сонный смотрел телевизор, чуть ли не клюя носом.       Отчего к нему тянуло? К древнему другу, с которым познакомился в армии. К бывшему товарищу, которого отделила от него и Виталия жизнь и любовь. К единственному сейчас другу, что, жертвуя своим временем, помогал Николаю и его сыну. Как желание сказать большое спасибо? Отблагодарить, сказать, что это не проходит незамеченным, что человек рядом дорог и Николай ценит каждый его поступок, даже если Глеб переходит некоторые черты. Но почему к Виталию этого не было? Была благодарность и преданность, но к нему не тянуло. Ни обнять, ни коснуться. Так, хлопнуть по плечу, да кивнуть в благодарность. А тут ещё и сон какой-то приснился. Или всё из-за него? Как в попытке дальше преследовать тот островок тишины, теплоты и свободы с губами товарища на своих губах.       Отчасти было тошно. Но большей части было на это плевать. На возраст, свой и Глеба, что не для этих лет эти глупые мысли, на его губы и что он друг. Мужчина. Третий в жизни Николая, к которому странно и недвусмысленно тянуло. Он ведь даже ничего в нем не видел. Что могло бы привлечь. Глеб как Глеб. Девушки находили его симпатичным, но наверное от того, что у него паскудный характер, если он не знает людей, а женщины почему-то любят плохишей. Влад находил его красивым. А Николай видел просто Глеба. Значит, шанс, что это простая привязанность, есть? Но тогда что было ночью?       Николай с тяжёлым вздохом отвернулся. У него сын в реанимации лежал, а он творил черти что. Глеб жопу рвал, чтобы вытащить их из болота, а Николай продолжал заниматься ерундой. От себя было тошно больше, чем от собственных мыслей.       Но почему он не ударил, а позволил Николаю вести себя как клоун? И о чем хотел поговорить? Что за поцелуи в лоб? Это путало. Был бы это кто-то другой — ладно. Но это был Центр, который доброе слово мог сказать только тогда, когда ты этого не слышишь.       А с Лёшей что делать? С ним бы поговорить по-хорошему, обсудить все и правда помочь.       Мужчина застонал от горы мыслей в голове и, задев Глеба ногами, которые закинул на диван, улёгся на свою подушку, зарываясь в нее лицом. Он даже скучал по своим колесам. Они мешали думать, а тут день пропустил и все — вечные страдания, добро пожаловать обратно!       — Ну ты чего? — хмыкнул рядом Глеб и посмотрел на друга. — Спать? Диван устели хотя бы, чего ты как бомж…       Николая прострелила ещё одна мысль, что была неприятной. Но ее хотя бы уже можно было озвучить.       Он потерся лицом о подушку, вновь поднялся, садясь рядом, и с тоскливым взглядом посмотрел на друга, что смотрел в ответ.       — У Влада ведь день рождения скоро…       — Какой по счету?! — устало воскликнул Глеб и тихо рассмеялся. Но и быстро затих, возвращая лицу уставшую безмятежность. — Я понимаю к чему ты и не думаю, что это сильная проблема.       Николай был весь во внимании. Ему бы этот оптимизм.       — Я не хочу, чтобы Влад ложился в обычную психушку — это только все усугубит. Я уже ищу человека, что сможет помочь. Пока безрезультатно, но шансы есть. Чтобы после больницы они забрали его себе в нормальную клинику. Что-то вроде кризисного центра с реабилитациями разными и хорошими специалистами, что будут работать на результат. Это выйдет в копеечку, но я не отказываюсь от своих слов, что помогу финансово. Поэтому, если вернуться к сути, то да, Владу придется поваляться этот день рождения в больнице. Но дальше все будет лучше. На улице лето, клиники обычно в лесных зонах расположены, где тихо и красиво. Расслабится там, отдохнёт. Я уверен, что в клинике можно будет с протезом поработать. Ну, научиться ходить с ним, замеры всякие провести. Подарок ему будет хороший и полезный. Не мясная нога, но, блять… и мы не из Хогвартса. Поэтому… — вздохнул и хлопнул ладонями по своим бёдрам, словно на этом всё. — Все будет хорошо, Коль. Я пиздун ещё тот, как выходит, но… сделаю всё для благополучия Славки.       Николай поджал губы и прикрыл глаза от волны тоски, что объяла его изнутри.       «Славки». Лучше бы Глеб был его отцом. Забрал парня себе на перевоспитание и дорожил им по нормальному. Николай бы отпустил его. Без ревности и зависти, что у кого-то получается.       Просто уже хотелось прекратить это все и пожить по-человечески. Без грузила на душе, что тянуло ко дну, когда все живое в тебе тянулось к поверхности и солнцу.       — Спасибо тебе, Глеб, — сухо из-за скованного горла произнес Николай. — Без тебя мы бы пропали. Спасибо, что не отворачиваешься. Ты мне нужен.       Мужчина вздрогнул, когда его пальцев что-то коснулось. Опустил взгляд вниз и увидел ладонь Глеба, что с опаской легла сверху и чуть сжала пару пальцев, пока сам мужчина продолжал устало смотреть перед собой. Поясницу пробило такой приятной негой, от простого прикосновения, что Николай потерялся. Просто касание, а мыслей больше не было. Только спокойствие и тепло.       Что это значило Николай не думал. Перевернул ладонь, сжал в ответ и уставился в телевизор, отпуская все тревоги на потом. Обоюдно-негласное «что-то» оказалось тем, что было нужно. Молчаливое согласие на непонятно что. Убаюкивало.       Глеб ушел ближе к полуночи, когда Николай почти спал. Погладил большим пальцем его костяшки и молча ушел, закрыв за собой двери. Николай сразу лег спать, ни о чем не думая, но продолжая ощущать касание к своей ладони.       Он не узнавал у друга, что происходит и о чем он так и не поговорил, хотя хотел. Понять и спросить не пытался, но следующим днём заметил, что поведение Центра изменилось ещё сильнее, словно вчерашним ответом от Николая в простом касании и словами «ты мне нужен» открыл это «что-то» ещё сильнее.       Глеб мог по-дружески приобнять за плечо и окончить касание поглаживанием большого пальца по загривку, по началу вводя Николая в приятный ступор. Мог сползти ладонью по спине к пояснице и задержать ее там, согревая тело друга. Зарыть пальцы в волосы, чтобы пару раз чесануть — это стало чем-то нормальным. И вечером, пока Николай всё-таки сам резал картошку, заставляя потеряться, Глеб молча подошёл сзади и уложил подбородок на плечо другу, чтобы посмотреть, как он там режет этот безмозглый овощ, и стащить пару долек.       — Может, научишься наконец-то резать ее нормально? — спросил, повернув голову к Центру, что хрустел сырой картошкой, то и дело проминая плечо мужчины. Коснулся носом и губами небритой щеки и побеждено закрыл глаза, обессиленно выпуская из пальцев нож. Каждое касание друга сковывало приятной истомой, а теперь все тело превратилось в раскаленный прут, и делать с этим Николай ничего не планировал. Стоял с закрытыми глазами и дышал другу в колючую щеку, пока он дожевывал свой ненавистный картофель. — Сам ее режь, блять, — сказал, окончательно сдавшись, и отвернулся, будто ему все это было противным.       И Глеб порезал.       Убрал подбородок с плеча, прижался теснее к спине, просунул свои руки под руки мужчины и кое-как, тяп-ляп, нарубил несчастную картошку, выглядывая из-за чужого плеча, пока Николай стоял и обессиленным взглядом смотрел на то, как топорно орудует ножом ладонь Глеба, пока другая придерживает плод. Смотрел на кошмар, что делали руки товарища, на его пальцы и потом, повинуясь неясно чему, поднял свою ладонь, что безвольно болталась рядом, положил её сверху почему-то сбитых костяшек Центра и пригладил, не понимая, что происходит и не пытаясь это понять. Задержал дыхание, когда нос Глеба коснулся его виска и покорно закрыл глаза, испаряясь изнутри как кипяток. Приятно. Все это просто до жжения приятно.       — Погуляй пока с псом, я обещаю нарезать ее нормально, — шепнул Центр в ухо, выдув все мозги из головы Николая, и отошёл, позволяя другу, не оборачиваясь и жадно глотая воздух, уйти.       Ни слов, ни объяснений, ни поцелуев, когда они могли быть, ни возбуждения. Происходило непонятно что и никто не объяснялся, никто не планировал ничего говорить. А Николай радовался тишине, будто и так все понятно. На подсознательном уровне.       Прогулка с псом, ужин нормально порезанной жареной картошкой с мясом, а на ночь просмотр телевизора под сальные шутки в сторону актрис на экране, сидя вместе на разобранном диване.       — Завтра надо к Лёхе заехать, — сказал Глеб. — Он там один совсем. Все ещё в ахуе, сегодня говорил, что показания давал, мол, он тут ни при чем. Прошел. Он правда старается для Влада, но попытки его тщетны, потому что он не знает ничего и испуган.       Николай пару раз кивнул, соглашаясь с другом, что пора. Поговорить с мужиком, помочь ему и что-нибудь узнать. Что-то, что утешит и вселит немного надежды. Глеб к нему как-то спокойно и хорошо относился. Наверное, человек и вправду стоящий того, чтобы принять его окончательно и возрадоваться, что именно он рядом с сыном, а не кто-то другой. Влада порой действительно трудно принять. Даже тем, кто являлся ему родней.       — Я не увижу там ничего лишнего? — полушепотом спросил Николай.       — Например?       — Кровь своего сына… где он пытался свести счеты с жизнью?       Глеб замер, пока тянулся за пультом.       — У тебя в спальне на кровати. Матрас пришлось выкинуть.       Тепло от тела друга, что сидел рядом, сменилось холодом.       — Как же я устал, — шепнул Николай. — И я так понимаю Влада порой. Иногда умереть действительно легче, чем продолжать жить и вариться в этом киселе.       — Коль, не начинай.       — Я потихоньку начинаю понимать, почему ответил тебе так тогда. Что мне жаль, что ничего не вышло. Мы не знаем, что ждёт нас дальше. Там могут быть проблемы похлеще этих. Жить, мучиться, ради чего? Он так пытался найти счастье для себя и все безуспешно. Каждая попытка лишь сильнее доказывала ему, что все это бесполезная трата времени и ресурсов. Он словно рождён быть несчастным. Неудивительно, что он сдался. Ты был прав тогда… надо было ехать домой.       — Ты не знал наверняка.       Николай закачал головой.       — Он говорил, что ему страшно и я ему нужен. Но именно тогда, когда он ни разу мне не врал в этом состоянии, я решил, что он говорит неправду. Я его отпускаю. Хватит этого всего. Меньше всего я хочу, чтобы он страдал, но и жаль, что он не может достигнуть ничего из желаемого, даже смерти. И вместо того, чтобы что-то делать, я сижу тут, — обвел ладонью гостиную, где поселился, едва не сказав «в твоих объятиях», но вовремя замолчал. — Это все достигло критической отметки. Дважды.       — Это здраво. Наверное, — хмыкнул друг.       — Это было бы здраво лет семь назад. Было бы здраво мне ложиться в клинику, чтобы меня вылечили. А я лечился водкой и мыслями о том, что застрелюсь, этим делая только хуже. Я ему не отец, Глеб. Не умею я быть отцом и не умел никогда. Даже сейчас думаю о сыне, а в голове каша. Будто блендером мозги перемололи.       «Все, что я умею — это служить и разрушать чужие жизни»       — Ты просто на колесах, — усмехнулся мужчина. Николай слабо улыбнулся. — Ложись, Коль. Отдыхай, — сказал напоследок и, хлопнув друга по животу тыльной стороной ладони, поднялся с дивана. И ушел бы наверняка, если бы не поймал его напряженный задумчивый взгляд. — Что?       — Ничего, — выдохнул Николай и отвернулся, начиная рассматривать колышущиеся от ветерка из форточки занавески. — Доброй ночи, Глеб.       — Коль, что? — произнес с нажимом и сел обратно, подогнув под себя одну ногу. Посмотрел на экран телевизора, где по полю бежал какой-то пёс, почесал свое согнутое колено и посмотрел на Николая. — Колян, я знаю, этот взгляд, что ты заду… нет, — сразу закачал головой и Николай вздохнул. — Ты никуда не поедешь.       — Чего ты все заладил…       — Прятаться от себя там, — ткнул в сторону окна, явно имея в виду место, что тянуло друга, — это хуевая идея. Ты это прекрасно знаешь. Так что хватит заниматься херней. Лучше бы делом занялся, — рявкнул и нервно заиграл желваками, прожигая друга яростным взглядом.       — Тебе то что я не понимаю?!       — Мне? — усмехнулся почти истерично. — Владу есть что терять. Тебе тоже есть что терять. И мне, раз уж зашел разговор: «а мне то что», то да, мне тоже есть что терять, если ты уйдешь, Титан!       Николай прикусил кончик языка, замечая печальный блеск в зеленых глазах напротив и сразу стало спокойно.       — Ладно, — выдохнул он. — Не поеду… Только к батарее не приковывай, та-рищ полковник.       Глеб разочарованно замотал головой.       — Дурак… Какой же ты дурак.       Всегда протягивал руку Глеб. Обнять, коснуться, хлопнуть, а что Николай? Да и стоило ли тянуть ладонь к другу, позволит ли он? Глеб зверь дикий, а сейчас и подавно, будто у него было бешенство: бегал и сам не понимал, что с ним происходит. Казалось, что стоит сделать свой шаг навстречу совместному «что-то», и Глеб сразу сбежит, огрызнувшись напоследок. Но Николай, плюнув на опасения, все равно протянул. Поднял ладонь и, прекрасно заметив как чуть дернулся в сторону Центр, коснулся колючей щеки. Молча и не глядя в глаза. Смотрел за своими пальцами, что поглаживали огрубевшую кожу, и смутно понимал, как это все неправильно, потому что Влад в больнице из-за него, пока сам виновник творил непонятно что, будто все нормально.       Глеб прижался к чужой ладони, прикрыв глаза, позволяя касаться себя и явно наслаждаясь прикосновением, а Николай на миг вспыхнул изнутри от такого друга. Самое время податься вперёд и поцеловать. Сколько можно вытворять непонятно что, у всего должны быть объяснения и логичный конец, но Николай не стал этого делать. Не хотел. Подался вперёд, чтобы боднуть мужчину в лоб и закрыл глаза, обнимая его одной рукой так, что всегда можно принять решение уйти без проблем и выяснений отношений.       Пальцы в волосах на больном затылке, ладонь на пояснице, тяжёлое дыхание друга, что обожгло губы; задел носом нос Николая и оставил теплый поцелуй на его лбу, теснее прижимая к себе, прощая за дурной характер и упрямство. Что это, если не молчаливая любовь, Николай не знал. Но знал, что не нужны они ему — слова. Хорошо и так. В абсолютном молчании и без поцелуев.       — Я тебя никуда не отпущу, Коль.       Николай зажмурился и крепко обнял друга, заваливаясь с ним на диван с тихим: «останься сегодня здесь».       Глеб промолчал, позволяя себя опрокинуть. Поправил подушку под своей головой, схватил плед из-под задницы и укрыл себя и друга, что улегся рядом.       — Наверное, нам стоит поговорить? — напряжённо спросил Глеб.       Николай закачал головой, глядя в потолок.       — Думаешь, не надо?       — А тебе есть что сказать?       Ответа Николай так и не услышал.

***

      «Интересно, это хоть что-нибудь объяснит ему?»       «Да пошел он нахуй, всю жизнь мне сломал!»       «Почему я вообще жив, сколько можно?»       «Как же ломит тело…»       «Домой хочу…»       «Сдохнуть»       Запахов нет, вкуса нет, сглотнуть не получалось, будто кто-то отключил рефлекс, сегодня слышал, что будет вторая операция, ещё день тут, и если все будет в порядке, переведут в отделение интенсивной терапии.       Влад все слушал в пол уха, к своему сожалению находясь в достаточно трезвом сознании. Вокруг вообще, несмотря на наркотики, все было достаточно четким, будто эту самую четкость кто-то подкрутил. Влад понимал где он, что он и почему тут оказался. Помнил дрожь в конечностях, страх, что перехватывал дыхание, мягкие подушки в спальне под спиной, шум воды, что слышался из ванной, и холод дула в пальцах, что сжимал окоченевшими пальцами. Все было не так как в деревне. Все было просчитано.       И вот он все равно жив.       Что на сей раз пошло не так, Влад не понял. Дуло было перед ним, он придерживал приклад между ног, упор был в кровать. Но болью обожгло шею, а не череп и лицо, что должны были превратиться в раскрывшийся алый бутон.       «Неудачник. Ебаный неудачник»       Влад помнил свои неуклюжие попытки пережать артерию, прижав ее к позвонку, кровь во рту и горле, он буквально захлебывался ей, помнил голого и мокрого Лёшу, что пулей подлетел к нему и взял спасение на себя. И помнил свой иррациональный страх умереть, когда только этого и хотел.       «Долбанное тело, долбанное ничто! Дайте мне сдохнуть, мрази! Я не хочу жить! Сдохни, сдохни, сдохни, урод!»       — Вколи ему ещё, — послышалось рядом и Влад открыл глаза, замечая уставшего мужчину в белом халате, что на секунду мелькнул старым лицом и скрылся из поля зрения.       «Почему я не могу говорить?»       Женщина добавила что-то в капельницу, кинула усталый, безучастный взгляд на пациента и ушла вслед за мужчиной.       Вокруг сплошная тишина.       «Пап… папуль, где ты, вернись, мне страшно»

***

      Николая в очередной раз разбудил пёс, что подлезал под его руку носом и тихонечко скулил, просясь на улицу.       Мужчина оттолкнул пса, перевернулся на другой бок, собираясь силами, чтобы встать, и упёрся ещё сонным взглядом в спину Глеба с задранной до подмышек футболкой. Отвернулся к стенке, под головой рука вместо подушки, ноги поджал к груди, весь плед у Николая, подушка тоже у него. Глеб лежал как неприкаянный и Николай подполз ближе. Голой спины хотелось коснуться, впитать в себя чужого тепла, дать своего, но Николай лежал, не двигаясь, и сверлил сонным взглядом затылок друга.       «Друга»       Если бы Николаю ещё пару недель назад сказали, что будет происходить непонятное, но приятное что-то с другом, что походило на многое, мужчина бы, может, ударил гонца с этой вестью. А сейчас лежал с ощущением: и хочется и колется. Когда вроде и обнять хотелось, прижаться прям к спине, и страшно было. Друг ведь. Последний. И портить дружбу непонятно чем, когда никто ничего не обговаривал и ни на что не соглашался — поступок паскудный. Николай был не готов терять этого человека. И в то же время к нему безбожно тянуло. Как к единственному источнику тепла и света, что не гас, а будто горел и светил ярче, стоит протянуть к нему руку.       Чего преследовал Центр своим поведением? И как избавиться от ощущения, когда вроде бы и так все понятно, но в итоге все же хотелось услышать точную причину, чтобы успокоиться окончательно. И почему несмотря на притяжение его не хотелось целовать?       Николай накинул на друга плед и встал на прогулку с собакой с мыслью, что они просто старые дураки с маразмом и деменцией. Приключений на старости лет ещё не хватало. Влад и так седых волос прибавил, а тут ещё и это. И вроде не страшно, но будущее казалось туманным.       Наверное, все же стоит поговорить. В конце концов, это все не походило на настоящего Глеба. Все его принципиальные черты взглядов, толстые и длинные, давно были пересечены обоими, а он даже голоса не повысил.       Когда Николай вернулся, Глеб завтракал, хмуро глядя в одну точку. И смотреть на его сведённые на переносице брови мужчина не планировал.       — Сегодня есть работа? — спросил Николай, вырывая друга из утренних размышлений. Дотронулся до горячего чайника и полез за растворимым кофе, вновь вспомнив о том, что он должен Глебу денег. И за отдельную палату, и за проживание, все же Николай подъедает его холодильник, и за лекарства, которые друг так же купил на свои кровные. — И скажи, сколько я должен за больницу и прочее.       — Нисколько, — сразу ответил Глеб и хлюпнул чаем с вареньем.       — Глеб…       — Вычту с зарплаты, — кинул следом довольно резко и сразу вздохнул, прогоняя напряжение из тела. Поставил кружку на стол, взъерошил волосы на макушке и повернулся к другу, скрипнув стулом. — Коль, ничего ты не мне должен, — произнес тихо и поймал чужой взгляд.       — Но…       — Мне Влад помогал. У него там были какие-то деньги, да и Лёха впрягся. Так что это групповая помощь. Не думай об этом, — улыбнулся слабо. Мазнул взглядом по руке друга и протянул к ней ладонь, чтобы обхватить запястье и подтянуть к себе. — Вегвизир… — протянул с ухмылкой и погладил большим пальцем татуировку. — Вся эта северная херня на тебе странно смотрится. Откуда руны?       Николай слабо улыбнулся.       — Я с бывшими товарищами это делал. Мы все такой набили. Я уж даже не помню, что именно мне сказали, что я согласился. Но выглядит… впечатляюще, — дёрнул плечом и посмотрел на компас, вокруг которого были руны, что явно что-то значили. — Там сидел знаток, Гошка, он рассказывал обо всем этом, а я и забыл. Компас что ли какой-то.       Глеб прошёлся пальцами по другим татуировкам, скользя поверх одними лишь подушечками пальцев, заставляя Николая вновь разогреваться и таять изнутри.       Спустя столько лет он совсем забыл об этом приятном ощущении. И почему не было противно?       — Глеб, — позвал тихо и посмотрел в зелёные глаза с вопросом в них. Вопрос: «что все это значит?» стоял поперек горла, но правду было страшно узнавать. Чужая рука отпустила запястье. Глеб отвернулся.       — Что ты хочешь знать? — спросил, глядя в кружку, видимо, прекрасно поняв вопрос, и Николай нахмурился. Назад пути нет.       — Что происходит? — пожал он плечами, так и стоя позади Глеба возле чайника, что медленно остывал.       — А что происходит? Никто же, вроде как, не против.       Николай не очень понял такой ответ.       — Это на тебя не похоже…       — А что на меня похоже?       Перед тем, как вновь заговорить, Николаю пришлось задуматься. Друг говорил скорее чуть растерянно, без злобы и вызова, но все равно напрягало. Весь разговор, которого не должно было быть. Николай должен был здесь просто проживать какое-то время. Без касаний и истомы в теле от того, что пальцы друга током пробивали. Но хотя бы сердце больше не ныло.       — Ну, — начал неуверенно Николай, — ты всегда был, как бы это сказать…       — Коль, — устало вздохнул Глеб и на миг спрятал лицо в ладонях, — мне столько же, сколько и тебе. В нашем возрасте уже пора мудрости набраться и какого-нибудь смирения что ли… месяц назад я бы, может, ещё и выебывался, но теперь, если кто-то скажет, что, глядите, два мужика, которым без семи шестьдесят, ищут покой в объятиях друг друга, фу, выродки… похуй. Вот прям похуй.       Николай не верил в это, глядя на затылок друга. Это не Глеб.       — Я же говорил, как только ты снова задышал, я всё. Закончился. И начался новый Глеб. Вот такой вот. Глеб выродок, которому похуй. Что себе изменил, что жизнь крутой вираж сделала и втоптала в грязь все взгляды. Я уже не думал, что меня можно удивить, после новости, что ты с Владом того, но… на то она и жизнь. Наверное, поэтому и приходится смирением обрастать и мудрости набираться. Так что вот… ты дорог мне, Колян. Что ещё тебе сказать? Почему? Не знаю почему. Увидел тебя в больнице и внутри все перевернулось. Обратно вернуть того Глеба у меня не получается. Не знаю, любовь это или ещё что, но это есть. Извиняться за это не буду. Я над этим не властен несмотря на возраст и опытность. Пытался…       У Николая не было слов. Совсем. Он недвижимо стоял и прожигал затылок друга растерянным взглядом, не веря в происходящее. Его будто утаскивало на морское дно. И лишь в голове стучало от давления темнеющей глубины.       — Спросишь, почему я такой смелый? Так мне терять нечего. Чего мне бояться? Тебя потерять? Хм… наверное. Мне не шестнадцать лет, когда я стеснялся с девчонками говорить, и не двадцать пять, чтобы терять свое мужское достоинство, если меня грубо отошьют. У меня нет страха выставить себя идиотом, жизнь не для труса, когда есть что терять. Я свое отбоялся, поэтому и здесь решил не мять ничего. Да и… ты… Я рискнул, в общем. Пан или пропал. Единственное, что меня печалит, что я очень некрасиво поступаю, пока Влад лежит в больнице. Это не по-братски. Вот вообще никак. Но я смотрю на тебя, и тебя это вроде как не особо тревожит, и мне становится чуть легче. Будто я все делаю правильно. Но после стольких лет среди баб и своей гомофобии все равно непривычно. Моментами страшно, конечно. Очень. Я не знаю, что делать, что сказать, как подступиться. Кто ты вообще такой и как сам к этому относишься. С одной стороны страшно, и равновесие я потерял от такого удара по хребтине, а с другой стороны мне просто хорошо рядом с тобой и я отдыхаю, несмотря на страх.       Николай на ватных ногах подошёл к другу и положил ладонь на его плечо, привлекая к себе внимание. Центр вздрогнул от прикосновения, но на мужчину все равно взглянул, повернувшись в пол оборота.       — Чего ты боишься? — севшим от волнения голосом произнес Николай, глядя в спокойные и уставшие глаза друга.       Глеб вздохнул.       — Я же сказал: я не знаю, что делать. Я просто что-то делаю. Правильно это или нет, без понятия вообще. Как ты к этому относишься и все такое. Я ж не колдун знать все. Тыкаюсь вслепую как щенок. Мы не говорили ни о чем, согласий никаких нет, я делаю что-то, а что — хуй проссыт. В общем… — отмахнулся и развернулся обратно к кружке, чтобы смочить пересохшее горло.       Николай не верил. Будто очередной сон с другом. И вновь приятный и спокойный.       — Все ты делаешь правильно, — выдохнул Николай, ступая чуть глубже в себя, чтобы понять, а как он к этому относится.       Впервые в жизни друг говорил ему такие вещи. Мужчина, что до этого был только с женщинами. Зрелый, состоявшийся в жизни человек, сидел и боялся, но без страха смотрел в чужие глаза, говорил, что с ним происходит, а теперь ждал, что с ним сделают, готовый, кажется, на все.       Николай потерялся. В себе, в глазах друга, в жизни, которую под ее конец так и не понял окончательно. И что делать, не знал. Как относиться к этому. Но ведь тянуло. И это ли не ответ?       — Иди ко мне, — шепнул другу и, потянув его за ворот футболки наверх, заставляя встать, обнял, комкая ткань на спине. Внутри все приятно ныло. От теплого дыхания на шее бежал ворох мурашек прямо по позвоночнику, от пальцев, что осторожно и ласково поглаживали по спине, стягивало поясницу, а от тепла напротив жгло все внутри. И что это такое?       Влад был топливом, которое подожгли. Сжигал, слепил, сводил с ума. Он был хлеще героина, который Николай по дурости своей попробовал в Чечне. Один сплошной огненный вихрь, что подхватывал тебя с собой и, сжигая в пути, уносил прочь. От него кружило голову. Она вообще отключалась рядом с сыном; все внутри нее. Инстинкты, здравый смысл, видение будущего. Влад застилал глаза. Рядом с ним Николай видел всю мощь любви. Той самой, что своей безумной силой разрушает, а не даёт жизнь. Больная, зависимая и сжигающая до тла. Николай любил его сильнее Серого и жены. А теперь понимал, что это было что угодно, но не любовь. Какая-то имитирующая ее сила. Желание, зависимость, похоть. Обладать, защищать, радовать. Все под пудрой любви, а под ней рассыпающиеся от жара угли.       — Никогда бы не подумал, что на душе может быть так спокойно, — шепнул Глеб и Николай неверяще покачал головой. Подался затылком к ласковым пальцам, что зарылись в волосы, потерся носом о висок друга, втягивая запах шампуня и прижался губами к его скуле, теснее прижимая к себе и прекрасно ощущая грудью, как неистово долбит чужое сердце, пока собственное едва работало от обретенного наконец покоя. — Люблю тебя, Коль.       Мир взорвался перед глазами от порывистого испуганного шёпота, что обжёг щеку. Жадно выдохнул и целомудренно почти по-дружески поцеловал, возвращая себя в сон с солнцем вокруг и спокойствием в душе.       И, кажется, губы со вкусом черной смородины он больше никогда не забудет.       Глеб неловко рассмеялся, отстранившись, и расслабился, бодаясь в плечо друга. Получил от Николая ещё один поцелуй в ухо, потом в шею, потом в лоб. Облизнулся, сделал шаг назад, чуть не спотыкаясь о стул позади себя, и посмотрел в глаза напротив с такой теплотой, которую Николай ни разу в них не видел. Он не верил, что Центр мог быть таким. Что на душе действительно может быть так спокойно несмотря на не совсем понятные до сих пор отношения. И отношения ли это?       Николая любят. И не кто-то, а Глеб. Это тоже не укладывалось в голове. И любят нормально. Глубоко. Не за красивые глаза и взгляд в щели балаклавы. В нем человека видят за горами мусора. Это грело. Не обжигая. Уютно. Как деревенская печка.       — Постоянно хочется тебя касаться, не могу ничего с этим поделать, — неловко усмехнулся Глеб и подтвердил сказанное ладонью поверх груди мужчины. Будто пытался прощупать сердцебиение.       — Так ничего с этим и не делай, — улыбнулся Николай. Неловкости от происходящего почему-то все ещё не было. Будто так и должно быть.       Глеб покачал головой и убрал от друга руку.       — Поедешь со мной в магазин? Я если ещё раз на себя эту зелёнку надену, меня вырвет. Уже реально блюёт от камуфляжа и формы.       — Треники, ветровка, кеды, на голову бандану и вперёд, — рассмеялся Николай и пошел делать себе кофе, который так и не начал готовить. — Чечня стайл…       — Да как-то непрофессионально. Там иногда такие модники приходят. Их только на выставки возить, а как до дела доходит, так все им неудобно и мешается…       — Я могу тебе отдать свою черную со времён ФСБ. Мне она уже великовата будет, а тебе, раскабаневшему, в самый раз. Знаков отличия вроде нет никаких, а даже если есть, уже похуй.       — Ммм, — довольно промычал Глеб и вдруг обнял со спины, прижимаясь плотнее, — какая древность мне перепадёт. Аж со времён ФСБ!       Николай блаженно закрыл глаза от губ на загривке и вновь начал таять от чужих рук, что прижимали к себе. С любовью, осторожностью и теплом.       — Как же, блять, хорошо… — шепнул и сразу закусил губу, не намереваясь произносить свои мысли вслух. Ни то стыдно, ни то все равно.       Глеб лишь усмехнулся и отстранился, возвращаясь за стол.       — Будешь брать или нет? — рыкнул недовольно, всё-таки смущаясь от своего поведения. — Это тебе не китайский ширпотреб.       — Ну, померить можно. Раз уж это форма аж из ФСБ и самого майора Николая Соколова!       — Ненавижу тебя порой…       Очередной смешок раздался за спиной.       — Заодно с Лёшей поговорю, — вздохнул следом и налил в кружку воды, которая уже успела знатно остыть. — Бля… — вылил варево в раковину и бросил попытки позавтракать. Сполоснул кружку и повернулся к Глебу. — Он дома сегодня?       Друг кивнул.       — Поехали. Дома поем, если они там с голода не умирают…       — Заедем в магазин, Лёхе вряд ли до готовки сейчас. На нем лица вчера не было.       — Он ведь даже ничего не знает, — задумался Николай. — Бедный мужик…       — В планах все рассказать?       — Нет. Он его любит и пусть. С такими новостями он точно уйдет. Влад расскажет, что ж… его дело. А я уже достаточно ему жизни отравил. Хватит. Пора это все окончательно прекращать. Теперь уж точно.       Глеб молча кивнул и встал.       — Я оденусь пойду. А ты, старый, таблетки свои выпей.       — Блять, точно, таблетки… — ударил себя по лбу и потянулся за коробочками, что стояли на столе у стены.       — Пенсионер… — выдохнул на углу Глеб, и Николай чуть не швырнул в него коробкой. Но только такого ребячество ещё не хватало. И так уж, куда хуже.       — Пенсионер, ага, — заворчал он. — Я единственный из вас, молекул, могу марш-бросок пробежать и под конец ещё быть способным к ведению боевых действий. Пенсионер, сука…       — Ворчишь как дед старый, — донеслось со стороны, и Глеб скрылся с одеждой в ванной.       Николай вздохнул, сжимая в руке три таблетки из разных пачек. Посмотрел на них, раскрыв ладонь, закинул в рот, запил чаем Глеба с вареньем из черной смородины, и пошел обуваться.       В конце концов, рядом с другом стареть не так тоскливо, как рядом с молодым лосем, что в своей молодости сам обрёл первую седину.       Помыв за другом кружку, Николай пошел в гостиную, чтобы убрать диван, а потом покормить пса. Но, зайдя в комнату, увидел диван уже собранным. Сел на край, смахнул с края шерсть пса, что уже успела сплестись в клубок, и прикинул, а что будет дальше? С ним и Глебом. Где они спать теперь будут, что будут делать. Пара они или два старых клоуна? Надолго ли это, что будет между ними и будет ли какая-нибудь близость, если касания не возбуждали, а забирали все силы и превращали в тающее мороженое. Да и хотелось ли близости Николаю?       Нет.       Хотелось, чтобы все шло своим чередом. Без ненужной похоти и низких желаний. Хорошо и так. Более, чем хорошо. Просто быть рядом и иметь возможность прикасаться к человеку и получать теплоту взамен.       Николай встал на колени перед сыном на полигоне, оборвав все последние нити, потому что больше не мог иначе. Возбуждение, похоть, дикая жадность снесли крышу. И слетела бы она еще в деревне, если бы не колкая мысль, что Николай пьян и лучше тормозить. Все, что хотелось сделать, это дать по газам с визгом шин на чистеньком асфальте. Разогнаться и не останавливаться. И то, что он сделал от скорости полета и падения действительно сорвало крышу. Ему и сыну, с которым, возможно, еще стоило долго и нудно говорить, капая на мозги, что так нельзя и стоит притормозить.        Высосал парня как пакетик с соком и сам позорно обкончал свои штаны. И почему? Откуда взялось то желание взять и наконец-то обладать, сломав любые тормоза? Николай был поглощен обучением и передачей знаний, мыслей о сыне было немного. Влад был одним из обучающихся по большей части. Военная форма на крепком теле, которое хотелось взять? Уж для кого, а для Николая форма это настолько приевшаяся вещь, что виделась на людях простыми тряпками, напоминающими о службе, и никогда, кажется, не возбуждала. Вроде Влад говорил, что хотел бы сделать приятно… может, суть была заложена в этом. Шибануло в голову и Николай сорвался, сам делая своему мальчику приятно на грани с болью.       Нормально ли это? Душить, кусать, сжимать до синяков. Будто именно к такой любви Николай привык в Чечне, когда не было место телячьим нежностям, да и Серый от них отказывался по большей части. Только когда был уставшим, позволял себе то там, то тут немного сладкой ласки, вроде поглаживаний и нежных поцелуев. Была боль, духота, ненависть на все в этом мире и сплошная грубость с ударами, укусами и шипением. Что не поцелуй, то укус, что ни касание, то щипок. Если ладонь просто лежала на теле, то отчего-то оставляла синяк. Одежда всегда опасно трещала по швам, рык, стоны и скуления глушились грязной ладонью и ртом. Ладонь на шее, чтобы не было сил быть громким, вторая вокруг члена давала боль на грани с блаженством. Минет? Обязательно со слезами на глазах и ртом, вымазанным слюной и смазкой. Давись, но заглатывай. Блюй, но соси дальше. Серый любил боль. Всегда просил. Сильнее, сожми, ударь, укуси, не бойся. Любимым развлечением были шлепки по перетянутым веревкой яйцам. Раз, два, три, удар сильнее с шипением на чужих губах. Это Серый любил. До крови мог расцарапать себе ладони, искусать губы, но терпел и наслаждался происходящим, пока багровый также перетянутый, как и яйца член не начинал подпрыгивать, выталкивая из себя тугими струями сперму.       Как-то раз такую картину застал Виталий. Зашел без разрешения, когда должен был стоять на стреме и замер, наблюдая за происходящим. Закинул автомат за спину, привалился по-хозяйски к дверному проему и присвистнул: «ну нихуя тут вечеринка, позвали бы хоть. Там комбриг залупу чешет, вываливайтесь шустрее. Серый… отличный шланг».       Кажется, тем вечером Николай дал ему по лицу, а потом сам по лицу отхватил от Серого, потому что он всегда защищал своего любимого Алабая, которому почему-то позволял почти все. А потом отхватили все за нарушение устава.       Николай улыбнулся воспоминаниям, которые приносили ни то приятную скорбь, ни то боль, ни то радость.       Почему он вообще скучал по Серёже и до сих пор, старой частью своей души, что сидела под замком, будто провинилась, но любил этого человека? Скучал по ночам в редкой тишине под звездным небом Кавказа, по сигарете одной на двоих, по запаху пыли в седых висках. Скучал по невозможности быть ближе, когда вокруг народ, по взглядам через костер, по взглядам, которые говорили громче слов: «только не пострадай». Да, глаза Тумана были как книга. В них можно было прочесть все. Николай скучал по ним. Серым как пасмурное небо, но теплым, когда мужчина позволял себе любить.       Он был олицетворением Чечни для Николая. Любовь и ненависть в одном лице. Страх и спокойствие, холод и жар.       — И чего ты опять приуныл? — раздался голос Глеба со стороны входа и Николай поднял на него взгляд. Одетого в выходную одежду и готового ехать к Лёше. Кинул другу улыбку и сел рядом, обнимая за талию и притягивая к себе.       Николай сразу спрятал лицо в изгиб его шеи и тяжело вздохнул. Палец, что поглаживал по боку, ни то щекотал, ни то рождал приятную дрожь по всей правой стороне. Еще и щекой он так ласково притерся, что Николай вообще забыл, о чем думал.       — Не верю, что ты способен на такое, — буркнул с улыбкой и отстранился.       — На что, — дернул плечом, — на любовь? — и негодующе посмотрел на друга, убирая от него руку. — Я не человек что ли по-твоему?       Николай усмехнулся, покачав головой.       — Что ты можешь быть таким ласковым, — улыбнулся ему.       — Да ну тебя, — отмахнул Глеб и встал, чтобы пойти обуться.       — Да Глеб! — крикнул в спину и закатил глаза. То, что Центр может смущаться тоже удивительно.       Друг не дулся, ничего такого, но точно смутился. В глаза не смотрел, руки при себе держал и молчал, нервно постукивая носком кроссовка по полу в кабине лифта. И смущался бы еще, наверное, долго, если бы Николай, стоящий сзади и наблюдающий за этой забавной для него картиной, не обнял его и не поцеловал за ухом перед самым выходом из лифта.       Они оба размякли. И грубости, к которой каждый привык, кажется, больше не будет.       Глеб оттаял и в машине уже улыбался и вспоминал как успешно пиздил водку у старших офицеров в Афгане. Но в какой-то момент затих и стер с лица всю радость.       — Коль, это… насчет твоей квартиры… Спальня немного пострадала.       — Я не дурак, Глеб. Представляю, что там может быть, — вздохнул и потер зачесавшийся глаз. — Я вообще подумал продать ее. Сделать ремонт в комнате, убрав все, что там может быть, и продать к херам собачьим. Оставлю деньги Владу с Лёхой, пусть Влад себе сам квартиру подыщет. Негоже ему продолжать жить в этой. А у меня дом есть. Там буду жить. В последнее время на покой тянет…       «И на войну» — подумал уже про себя.       — У тебя есть моя квартира, — не очень твердо произнес Центр и вырулил с перекрестка, недовольным взглядом прожигая авто, что срать хотело на поворотники и машину Глеба, и просто подрезало его. Николай на предложенное тихо рассмеялся.       — Приглашаешь жить с собой?       — Ты уже живешь. Я, как видишь, вообще не против.       Николай вновь рассмеялся, наконец-то окончательно чувствуя себя счастливым, несмотря на то, куда едет и что на стене над кроватью его будет ждать засохшее пятно крови родного сына, что не отпускал попытки уйти из жизни. И делал это, пока отцу, что был виновен во всем, было хорошо и весело с лучшим другом. Отцу, что ехал и смеялся, забыв о том, что когда-то сам разрушил такую же дружбу своего сына, этим запустив обратный отсчет.