Варг, сын врага моего

Уснуть у меня так и не получается — снятся дементоры, тянущие ко мне свои отвратительные, в струпьях, руки. В конце концов я просто бросаю бесплодные попытки уснуть и поднимаюсь — подхожу к окну, покурить. К дымным маггловским палочкам я пристрастился недавно: вообще я покупаю их ради легкодоступного табака, но недавно Драко, спасавшийся от праведного отцовского гнева, заходил в гости и обрадованно схватился за упаковку. Сначала мне захотелось отнять у мальчишки отраву и хорошенько отчитать, но бесцеремонный Малфой сунул сигарету между моих губ и что-то сделал пластиковой палочкой с колесиками на одном конце. Сигарета стала тлеть, а через минуту мои взвинченные очередным привередливым покупателем нервы начали постепенно остывать, и думалось — да ну и что, что мне отказались вернуть неустойку? Умру, что ли? Так мы и стояли, и курили в форточку, а потом Драко улыбнулся ободряюще и ушел, а я остался в одиночестве. Выкурил еще одну сигарету и решил, что жизнь все-таки прекрасна и удивительна. Жизнь. А ведь скоро я могу ее лишиться. Мало того, я могу лишиться и посмертия. Все остальные будут дышать, смеяться, говорить о разных пустяках, а для меня останется лишь всепоглощающая чернота и мертвая тишина. Я уже запомнил эту тишину, когда яд Нагини медленно сжигал меня изнутри. Я не хочу умирать. Внезапно становится настолько мерзко, что приходится вцепиться зубами в губу, чтобы боль напомнила мне: ты еще жив. Я помню, как Дамблдор вытащил меня, поклявшегося во всем, в чем можно, всем, чем можно, из Азкабана. Я шел тогда за ним, как за святым, потому что от сверкающего патронуса-феникса твари, высасывающие по ночам из заключенных все эмоции, кроме ужаса и страха, разлетались в стороны, прятались по темным углам. Азкабан долго снился мне в кошмарах, и да, я просыпался с мокрым лицом, снова и снова видя соседа по камере, которому повезло чуть меньше, чем мне — дементоры выпили его до дна. А что, если сбежать? Если Шеклболту нужно — пусть сам выручает хоть всех убийц мира. При чем тут я? Компромата больше ни на кого не нашел? Да, я торгую запрещенными зельями, но не теми же, куда нужно добавлять плоть младенцев или выкопанные в полночь из могил кости отцов! Я не давал клятву Гринпис — и вообще, должен же я на что-то жить? Я же не Люциус, который успешно ворочает финансами, умудряясь жить сейчас так же роскошно, как привык в Англии. И не Драко, чтобы втайне от отца сниматься в "Плеймаге". И уж точно не Нарцисса, и таланта к выращиванию роз у меня никогда не было! Все, что я умею — это варить зелья и... И работать на дядю, как выражается Драко. Причем дяди каждый раз разные. Нет, точно сбегу — хватит с меня. Трус. Короткое хлесткое слово отзывается в ушах свистом кнута. Я почти слышу его наяву. Я почти вижу снова, как Поттер, спотыкаясь на бегу, пытается убить меня моим же заклинанием. Я слышу, как он кричит мне в спину: "Трус!", пока я пытаюсь вернуть матери сына живым и невредимым, выполняя одну из многочисленных своих клятв. Я чувствую, как он ненавидит меня — свято уверенный, что я должен развернуться и с поклоном пойти к нему на дуэль или в руки к аврорам. Трус. Приходилось ли тебе, мальчик, служить двум господам? Приходилось ли просыпаться по ночам от жжения в левом предплечье? Приходилось убивать своего учителя? Пытаться сохранить уже обреченному человеку обугленную, черную, мертвую уже руку? Ты — любимец судьбы, тебе все доставалось на блюдечке с золотой каемочкой: деньги, любовь, друзья, ты купался в народном обожании и умудрялся выживать там, где ломались другие — на чистом везении. Мне же приходилось выгрызать каждый день своей жизни зубами — вечно пьяный отец, забитая мама, Поттер-старший, проклятая псина Блэк, "Мы же друзья, Северус?", "Я люблю его, Северус", "Я выхожу замуж, Северус", "У нас будет ребенок, Северус"... Трус. Я просто хочу жить. Я не хочу окончить свое существование в пасти у дементора! Трус. Я обреченно вешаю над головой шарик Люмоса и иду варить зелье. У меня есть идея, и дай-то Мерлин, чтобы у меня все получилось. Северус Снейп никогда не был трусом. * * * — Эйфорийная настойка? — Кингсли, приподнявшись в постели, разглядывает батарею пузырьков на столе. С утра экс-министр опять кашлял кровью, поэтому я настоял, чтобы тот лежал и не дергался, пока я не закончу элементарные приготовления. Самое главное в Азкабане — не попасться дементорам, а уж если эти твари питаются эмоциями, то Эйфорийная настойка и сотня мышей, скупленных еще с утра по всем зоомагазинам города, им в помощь. Плотный завтрак для растущего темного организма. — А это что? — Кингсли с любопытством суется мне под руку. — Снейп! Это же ядовитый иглозуб! Он в магической Красной Книге — как ты можешь? — Я в своем роде тоже один такой, — хмыкаю я, добавляя иглы пресловутого создания в котелок. Нет, надо меньше общаться с Малфоем — вот, уже разговаривать стал, как он. Впрочем, с кем поведешься... — А что это? — интересуется Кингсли, поубавив гринписовского пыла. — "Живи и радуйся", — невозмутимо отвечаю я. — Два часа мыши будут жить на полную катушку, а потом умрут от разрыва сердца. За два часа мы должны проникнуть в Азкабан, вынести пленника и не быть поцелованными. Вопросы? Вместо вопросов я слышу только хриплый кашель. Коротко ругнувшись, бросаю зелье на половине и кидаюсь к Шеклболту, который снова не может вдохнуть. Посеревшее от натуги лицо смотрится ужасно. Задыхаясь и почти теряя сознание, Кингсли нещадно рвет ногтями простыни. В этот раз, чтобы помочь ему выжить, мне приходится применить магию — одно только зелье уже не спасает ситуацию. Когда струя желтого света через нос проникает в легкие Шеклболта, он, наконец, начинает дышать, и стекает на кровать, обессиленный. У самого руки трясутся — не колдомедик я, и никогда им не был! — Чем болеешь? — и плевать, что голова Кингсли мотается взад-вперед — так я его трясу. — Отсроченное... — зубы Шеклболта громко клацают. — Да отпусти меня! Это неизлечимо. Завтра я умру. — В Мунго... — Я был и в Мунго, и в Китае, и в Индии, я спал на гвоздях и научился летать, — рявкает Шеклболт. — Это неизлечимо! Проклятие выжигает мне легкие! Я от неожиданности отступаю, отпустив Кингсли. Он устало опускается на подушки, пряча лицо, и глухо говорит оттуда: — Я что только уже не делал. Смириться успел. Видимо, судьба. — Это кто тебя так приложил? — я не могу поверить своим ушам. Подобными заклинаниями не владел даже Долохов, а уж он любил подобные проклятия больше жизни. И Беллатрикс — но она предпочитала мучить жертву Круциатусом и наслаждаться зрелищем, а не проклинать надолго. — Тот же, кто заточил... Ай! — удивленно вскрикивает Кингсли и трет запястье. — Я поступил, как трус. Я сбежал. А его посадили в Азкабан. — Не рискуй, — предупреждаю я, снова возвращаясь к мышам. — Я не умею снимать Непреложный обет. — Я бы давно умер, — экс-министр все-таки встает и отходит к окну. — Но надо было уладить кое-какие дела. Через две недели будет опубликовано мое завещание, а заодно и компромат на нового министра. Тогда никто не посмеет тронуть ни тебя, ни Малфоев, ни того, ради кого я иду умирать. Я лишь скриплю зубами, напоминая себе, что умирать не мне. Опасность есть, но умирать не мне. — Он на нижнем уровне, — продолжает Кингсли, заставляя меня уронить мышь. Уже накачанная зельем, мышь с жизнерадостным писком принимается глодать обшлаг моей штанины. Подобрав животное, водворяю в клетку: — Так вот почему ты не пошел один... Нижние уровни Азкабана — камеры смертников. Только когда в камере кто-то умирает, тяжелая решетка со скрипом отворяется, чтобы, когда авроры придут осмотреть клетки, они могли беспрепятственно забрать тело. Войти к пленнику можно, выйти — воистину, только через его труп. Я читал где-то об этом новом изобретении Аврората, но не думал, что гуманное Министерство решится воплотить такое в жизнь. Впрочем, дементоров тоже не отменили... — Он сам не сможет уйти. Он, хоть и не совсем человек теперь, но слаб. — Еще бы, — ворчу я, пытаясь сдуть прядь волос со лба. — После дементоров из Азкабана — разве что ползком. Так... Мышей я напоил. У нас два часа. Как переносите аппарацию, господин министр? Шеклболт ежится: — Лучше портключ. И... Я ночью тебе письмо под подушкой оставил. О том, что не могу сейчас рассказать вслух. — Дожил, — фыркаю я. — Записки под подушкой. А где розы и белое вино? Разводит руками: — Как-нибудь в другой раз. Тяжело вздохнув, превращаю клетку в портключ и, осторожно взяв Шеклболта за локоть, касаюсь ее. Нас дергает в пространство, и, открыв глаза, я понимаю, что стою на узкой полоске земли, рядом кашляет захлебнувшийся морским воздухом министр, а высоко вверх уходит треугольная башня Азкабана. *** Громада Азкабана величественно уходит ввысь, пронзая макушкой облака. От камней веет таким холодом, что я, даже застегнутый, по обыкновению, на все пуговицы, ежусь: о Мерлин, за что? Кингсли выглядит не лучше: снова прикрывает рот — приступ близко. Опасно. — Я поднимусь чуть повыше! — кричу я чуть ли не в ухо Шеклболту, перекрикивая плеск волн. — Кажется, я вижу промоину в камнях! Экс-министр рассеянно кивает: он смотрит вверх, на солнце, даже не прикрывая глаз ладонью — по болезненно-серым щекам катятся капли. Прощается. Смотреть на такое лично мне стыдно: когда я прощался с жизнью, я не воздевал глаз к солнцу, а только прокручивал в голове одну мысль: дождаться. Дождаться, пока Метка, разбуженная Хозяином, затихнет. Дождаться, пока Поттер... Интересно, Поттер, когда шел умирать, смотрел на солнце? — Ослепнешь же, дурень, — очень тихо бормочу я себе под нос, отводя взгляд и медленно отталкиваюсь от земли. Пробуждать заснувшие навыки тяжело и больно, как расчесывать подсохшую болячку. "Не думать о пропасти под ногами. Ты идешь по лестнице в небо, ты легок, как сухой листок, ты птица, поймавшая попутный ветер. Ты можешь дотянуться до облака и попробовать его на вкус: наверное, оно похоже на ванильное пирожное, а солнце — это огромный апельсин. Не бойся упасть, взлетая — бойся никогда не взлететь". Загнав голос Лили обратно в подкорку, я чуть не падаю, но чудом цепляюсь за выступающий камень и подтягиваю себя к стене Азкабана. Наверняка снизу я выгляжу похожим на тарантула, ожидающего добычу в своем темном углу. Вытащить палочку, цепляясь за камень всего пятью пальцами, кажется нереальным, но я справляюсь. Очень осторожно и тихо пробиваю щель между двумя камнями, достаточную, чтобы проскочила мышь. Хорошо. — Акцио, клетка, — губы уже успели стать солеными: то ли морские брызги, то ли пот. По одной мышки отправляются в щель. Пора бы поторопиться: настойка не действует вечно. Когда дементоры почувствуют чистое, незамутненное счастье... Волна холода, метнувшаяся снизу к крыше, настолько сильна, что я отшатываюсь от быстро покрывающейся инеем стены, забыв, что даже не стою на ногах. От неожиданности забываю заклинание — и если бы не Шеклболт, подхвативший меня Смягчающими чарами, я бы разбился насмерть. Колени подгибаются, когда я пытаюсь с них встать, и я ругаюсь последними словами, за которые в свое время бил своих слизеринцев по губам. — Они все метнулись к крыше, — зубы стучат — этот холод не хочет отпускать меня. — У нас немного времени форы. — Бомбарда, — не дожидаясь приказа, вскидывает палочку Кингсли, пробивая в стене брешь. — Быстрее, быстрее! — Ты идиот! — шиплю я на бегу, едва успевая сворачивать на узкой винтовой лестнице. — Откуда ты знаешь, что дементоры не слышат? — Потому, что у них нет ушей! — орет в ответ Кингсли и смеется сумасшедшим смехом, от которого мурашки по спине идут. Надо фильтровать свою речь, Северус, ты же профессор, а ругаешься, как базарная баба. Но что еще делать, если перил на лестнице нет, если при резких поворотах то и дело одна нога слетает со ступенек, проваливаясь в гулкую пустоту. Мне кажется, эта лестница никогда не кончится: сейчас мы на подходе к нижним уровням Азкабана, глубоко под землей. Скатываюсь с лестницы, зашипев от боли: потянул связки, кажется. Шеклболт встряхивает палочку: — Люмос Максима! — Нокс! — ору я, но, прежде чем шарик света пропадает, слышу из угловой камеры: — Снейп! Я здесь! Я здесь! Там, вцепившись в решетку, стоит на коленях Эйвери: он трясет тяжелые прутья и тянется к нам, едва не вывихивая плечо. Наверное, решил, что мы пришли за ним. Омерзение и непонятная жалость смешиваются в адский коктейль, и я уже делаю шаг к клетке, когда туда прилетает зеленый луч, неся неслышную, добрую смерть. — С ума сошел? — шиплю я, отбирая палочку у Кингсли. — Авадой! — О, я так искренне раскаиваюсь! С каждой секундой Шеклболт становится все больше похожим на умалишенного, и я бы поверил в то, что он рехнулся, но маска ужаса на лице не дает обмануться: естественно, он боится. Боится до чертиков, и я его понимаю, как понимает человек, однажды корчившийся на полу залитой кровью хижины, с прижатой к горлу рукой. Кингсли темной тенью кидается в другой угол: темный и тихий, не оживившийся даже после глупого Люмоса. — Я пришел! — Кингсли касается решетки, и его втаскивает внутрь. — Быстрее! Когда в камеру втягивает меня, я не вижу вокруг ни зги. Только осязаю распростертое на холодном полу тело: недвижимое и, кажется, даже не живое. Только едва-едва подается вперед костлявая грудь, вбирая затхлый воздух, да пальцы неожиданно цепко хватаются за мою ладонь, когда я пытаюсь взвалить пленника себе на спину. Губы Кингсли кривятся от страха, и он усаживается на пол, чтобы не упасть. Язык бывшего министра поворачивается с трудом, а на запястьях снова предупреждающе светятся ниточки Обета. — Ты позаботься о нем, — снова просит Кингсли, отдавая мне свою палочку. — Через две недели жди сову. И сразу в прессу, не медли! А я почти не слушаю, на ощупь изучая пленника. Худой совсем — скелет просто. Ребра через рваную рубашку прощупываются, и не скажешь, что варг — даже Люпин по сравнению с этим воробьем казался бы эдаким Хагридом. — Новый министр Англии... Серебряная ниточка переползает с запястья на черное, подергивающееся горло. Кингсли закрывает глаза, цепляясь за каменный пол, и отчаянно, как прыгающий со скалы человек, кричит: — Долорес Джейн А... а-а-а-а-а-а!!! Фамилию Кингсли так и не успевает договорить, пытаясь схватиться за серебряную удавку вокруг горла. Миг — и все кончено: тело Кингсли падает с гулким шлепком, а тяжелая решетка камеры осыпается пеплом. Нужно выбираться отсюда. Закидываю пленника на спину и начинаю долгий подъем вверх: сейчас здесь будут авроры — придут, чтобы забрать тело. Одного я не учитываю: дементоры тоже почувствовали смерть. Когда лестница покрывается морозной коркой, я обреченно думаю: все. Теперь точно все. Или так, или... — Аппарейт! — ору я, даже не успев настроить аппарацию. Оторвет руки и ноги. Может, голову. Или разровняет по всей Франции тонким слоем. Вот будет весело, если мои мозги заляпают окно Люциусу... Аппарировать не выходит. Дементоры лишают разума, уже вытягивая из меня жизнь. — Экспекто Патронум! — в отчаянии прибегаю я к последнему средству. Только серебряный парок вместо лани вырывается из кончика палочки. Мерлин, как? Почему? Где моя лань? — Экспекто... Меня хватает за затылок слишком холодная, даже для трупа, рука, и я на мгновение уже прощаюсь с жизнью, ожидая Поцелуя, но пленник на спине вдруг оживает, хватает меня за локоть и вытягивает мою руку вперед. — Экспекто патронум, — слишком знакомый голос, чтобы его не узнать. Серебристый олень наподдает рогами первому попавшемуся дементору, и тот отлетает на приличное расстояние. Потеряв все силы, мальчишка обмякает на моей спине, и нас дергает куда-то вверх и влево. Я падаю, ударяясь лопаткой о какой-то острый камень. Но боли нет — слишком велик шок. Распластавшись на мне, раскинув тонкие руки, как крылья, безвольно приоткрыв рот, меня прикрывает собой Гарри Поттер — варг, сын моего врага. Я должен был догадаться.