Варг, сын врага моего

— Она не останавливается, — Поттер, наконец, отнимает руки от моей изрезанной конечности, поднимая их ладонями вверх. В темноте кровь на его пальцах почти черная. Я с досадой вижу свою палочку под столом, куда она отлетела после удара о пол. Даже свет не зажечь, не то что призвать бутылочку с бадьяном — про беспалочковую с такой кровопотерей и думать нельзя. Поттер, бестолочь, опять хватается за бинты — он туго перетянул мне ногу выше колена, но кровь продолжает сочиться из ранок. Если я не смогу призвать бадьян, вся кровь вытечет по капле, как бы Поттер ни пытался ее остановить. — Палочку, — резко командую я, уже ощущая, как силы оставляют меня. Поттер непонимающе поднимает глаза. — Палочку! — я для верности тыкаю пальцем под стол. Мальчишка резво бросается туда, хватает палочку и приносит мне. Но почему-то протягивает мне ее неправильно, и мне приходится перехватить рукоять вместо кончика, кольнувшего меня в ладонь. — Люмос. Вспыхивает верхний свет. Сначала нужно заняться ранами, а уже потом разбираться с мальчишкой. Но я не успеваю даже призвать пузырек — Люциус Малфой, великолепный, как всегда, спускается по лестнице с чердака, неся в ладони заветное лекарство. Точь-в-точь архангел Михаил, сошедший с небес ради спасения глупого смертного. — Сильно задел? — Люциус едва успевает передать мне бадьян, когда на него обрушивается вихрь по имени Гарри Поттер. Мальчишка уже не пытается укусить, но я едва успеваю перехватить несущуюся к челюсти друга руку. — Поттер! — рявкаю я для острастки, отшвыривая мальчишку в угол. — Не тронь! Он мой друг! Черт бы побрал идиота! Неужели "воспитание" Амбридж настолько сильно, что даже сейчас Поттер рвется защищать "хозяина"? — Он чуть не убил вас! — Поттер, видимо, слишком сильно стукнувшись, сползает по стене, скуля. — Вы кричали. У вас кровь идет. — Если бы Люциус пытался меня ранить, у меня вообще не осталось бы ног, — раздраженно бросаю я, помогая тому подняться с не самого чистого пола. — Как ты? — Пока сообразил, куда аппарировать от этого ненормального, чуть хоркрукс со страху не создал, — фыркает Малфой, отряхивая пиджак. — Кстати, о ненормальных. Северус, мне кажется, мальчик слишком сильно ударился. Поттер почему-то закрыл лицо руками и всхлипывает. Плечи трясутся, как в ознобе, а едва я пытаюсь подойти, он отворачивается, утыкаясь в стену: — Пожалуйста, — умоляет мальчишка, рыдая. — Пожалуйста, не надо больше. Я сделаю все, как вы скажете. Только не надо больше. — Северус... Я в досаде отмахиваюсь от Люциуса, отнимаю руки мальчишки от лица, и прямо в залитые слезами зеленые глаза четко произношу: — Хоркрукс. Догадка подтверждается — губы Поттера кривятся, а лицо бледнеет. — Я, пожалуй, пойду... — не дождавшись ответа, Люциус с тихим хлопком исчезает. — Она хотела сделать хоркрукс? Из тебя? Понятно, почему Поттер так трясется — семнадцать лет проносить в себе осколок души Темного Лорда, выжить после этого, а тут... — Спать, — резко командую я, хватая мальчишку за руку. — Поговорим утром. Поттер безмолвно следует за мной, покорный, как барашек, идущий на собственную казнь к алтарю. Покорно раздевается, ложится под одеяло, вытягивается, как струна. Пора. Я тянусь к рукаву. — Петрификус Тоталус, — выбрасываю руку вперед быстрее, чем Поттер успевает закрыть лицо и испортить все дело. — Успокойся. Ничего страшного не произойдет. И пока страх не начал жечь Поттера изнутри, я медленно проникаю в его разум. Мальчишка отчаянно сопротивляется — по дороге я натыкаюсь на окклюменционную защиту, тонкую и хрупкую, как хрусткий осенний ледок. Она совершенно прозрачна и опадает, едва я касаюсь ее. Мне нужно увидеть, нужно понять... Что за чертовщина! Все воспоминания Поттера смазаны, как старым ластиком растерты, превращены в жирные разноцветные потеки. Только один уголок его сознания цел — и там я с замиранием сердца узнаю Лили и... себя? Мерлин. Как он сумел выставить защиту? Он же бестолочь! Так, хватит сентиментальности. Нужно попробовать восстановить кусочек воспоминания, ведь это же так просто — взять ниточку своей магии и вплести в память Поттера. Отреставрировать ее, как старый ковер с выпущенными прядями. Очень тяжело — не удивлюсь, если у мальчишки наутро будет болеть голова. Альбус, Альбус, почему ты не успел до конца показать мне этот фокус? "— Все хорошо, мой дорогой, — воркует Амбридж, стоя над Поттером. Мальчишка корчится на полу, подвывая от боли. На его пальцах сорваны ногти, кровь заливает руки, ярко полыхает надпись на кисти: "Я не должен лгать". — Это же совсем не страшно, — розовая ведьма обходит Поттера кругом. — Всего лишь несколько минут в твоем разуме. Немного горячо, болит голова, но ведь это можно пережить, ты же всегда... выживаешь? — Хватит, — Поттер рыдает, царапая пол. — Хватит, пожалуйста. Такого Поттера я еще не видел — сломленного, бессильного. Он совершенно беспомощен — какая тут беспалочковая магия, если он с пола подняться не может! — Мне нужно знать, — глаза Амбридж вспыхивают дьявольским огнем, — как создать хоркрукс, Гарри? — Я ничего не знаю! А-а-а, хватит! Из шрама на кисти начинает течь кровь. — Знаешь, Гарри, — еще слаще выговаривает Амбридж. — Ты все знаешь. Ты мне все скажешь. — Нет! — Я слышала об одном оборотне, который один воспитывает маленького мальчика. — Не-е-ет! — Как думаешь, он очень будет горевать, если его сын внезапно исчезнет? Амбридж наступает пухлой ногой в ядовито-розовой туфельке на руку Гарри. Тот выгибается от боли, кусая губы. — Или умрет? — ласково продолжает Амбридж, острым каблучком проходясь по нежной стороне запястья. — Хватит, — рыдает Поттер, прижимаясь лбом к полу. — Хватит. Я все скажу. — Вот и молодец, — воркует жаба, прижимая кончик палочки к виску мальчишки. По палочке, обвивая ее, как виноградная лоза — опору, медленно поднимается серебристая нить. Амбридж брезгливо стряхивает ее в Думосбор и тянется за новой мыслью. Вскоре она вынимает воспоминания уже целыми прядями". Вокруг все темнеет, и меня выбрасывает из мозгов Поттера. Я еле избегаю ловушки из стеклянно-хрупких листков окклюменционной защиты, возвращая себе разум. Поттер лежит все так же неподвижно, но его лицо все залито слезами, он комкает одеяло. Комкает одеяло? Неужели было так больно, что он скинул с себя чары? — Боже, Гарри, что она делала с тобой? — То же, что и вы, — голос Поттера надтреснут и устал. — Сжигала мне разум. — Я больше не буду, — сам удивляюсь, как жалко звучат мои оправдания. — Уйдите, — просит меня Поттер, отворачиваясь. — Скоро рассвет. Не желая уходить без прощения, хватаю Поттера за руку. Я еще успеваю разглядеть голубоватую жилку, идущую по ребру ладони к мизинцу, разглядеть неровные ногти, выросшие взамен вырванных, уродливый шрам... Прямо у меня в ладони рука Поттера становится когтистой волчьей лапой. Я сглатываю, медленно отпускаю ее, укрываю волка одеялом и выскальзываю из комнаты. — Я убью эту суку, — обещаю я зеркалу через час, пьяно салютуя бокалом. *** Утро для меня начинается не лучшим образом — детский кошмар о чудовище, живущем под кроватью, становится явью. Зубы, хватающие меня за пятку, вполне реальны, и просыпаюсь я мгновенно, пряча голые ноги под одеяло. Продрать глаза, отекшие от вчерашних возлияний, удается не сразу, но едва мир передо мной перестает качаться, я имею удовольствие лицезреть умильную картину — Поттер, смирно сидящий перед моей кроватью, и сова, смирно сидящая на голове Поттера с письмом в клюве. В первый момент я чуть не фыркаю, но едва различаю буквы на конверте, смех мгновенно улетучивается: — Твою мать! — сочно ругаюсь я, вскакивая с кровати в чем был — в одних трусах. И как я мог забыть о сложнейшем заказе, который грозит мне огромной неустойкой в случае невыполнения? С этим дурным мальчишкой скоро с ума сойду, тоже буду выть по углам и за ухом чесать! Треклятая Мерлинова борода, нечесанная сотни лет, где мои брюки? Словно подслушав мои мысли, Поттер трусит в угол и невинно усаживается рядом с моими штанами, всем своим видом выражая кротость и послушность. — А принести не мог? — запыхавшись, бросаю я. Поттер демонстративно оскорбляется и величественно удаляется в свою комнату, унося с собой сову. Ситуация была бы даже комична, если бы времени не оставалось два с половиной часа! Слава Мерлину, Симон уже обо всем позаботился — когда я врываюсь в аптечную лабораторию, мальчишка-сквиб как раз заканчивает разливать зелье по фиалам. Спешно перепроверив количество зелья в пузырьках, понюхав, растерев между пальцев сиреневую жидкость, облегченно вздыхаю: если бы не Симон, я бы запорол трехмесячный труд. Я не раз уже жалел, что мальчишка не может даже Люмоса самостоятельно сотворить: отличный получился бы ученик — даром, что немой. Покупатель остается доволен — настолько доволен, что заказывает мне тройную норму того же зелья. Совсем падаю духом — на начальных этапах от котла нельзя отходить ни на шаг, и обычно я брал с собой домой Симона, но, думаю, бедняга не готов еще лицезреть огромного варга, как у себя дома разгуливающего по коридорам. Раздражение поднимается во мне удушливой волной: из-за Поттера одни проблемы! Есть, правда, одна идея... Съемки уже заканчиваются, когда я аппарирую на работу к Драко — размалеванный, как проститутка, он развалился на коленках полуголого красивого шатена и нагло оттягивает резинку кожаных трусов, демонстрируя всем свои прелести. Деликатно отвернувшись, я присаживаюсь на какой-то ящик и выставляю вокруг себя щиты — незачем кому-то знать, что на съемках присутствуют незваные гости. Фотограф, на которого я недавно грешил, похоже, убежденный гетеросексуал — равнодушная, я бы даже сказал, кислая мина несколько успокаивает меня. — Еще один кадр, — фотограф отрывается от аппаратуры. — В железе. Мне показалось, или глаза шатена прямо истекают елеем? Малфой с ленцой, демонстрируя свое бледное и худое, но неимоверно привлекательное тело, надевает на себя множество браслетов, соединенных блестящими цепочками. Плечи, руки, ноги, ровные и длинные, оказываются укутанными в некое подобие кольчуги. Драко ложится прямо на пол, выпячивая задницу, и я все-таки отворачиваюсь: не надо было мне представлять отца на месте сына. Это слишком для моих мозгов затворника. Еще не утративший некоей подростковой костлявости, Драко, наверное, и в сравнение не идет со зрелым мужчиной, уже многие годы своей красотой укладывающим страждущих вокруг в штабеля. Мне кажется, вся съемочная площадка слышала, как я сглотнул. — Привет! — едва фотограф удаляется, ко мне подходят эти двое: Драко и его напарник. — Захотел поучаствовать? — Делать мне нечего, — огрызаюсь я, — кроме как сверкать голой задницей. Юноша, вы... — Это Жан, — представляет Драко своего спутника. — Коренной француз, полукровка, мой любовник. Это Северус, — кивает Драко на меня, — Мизантроп, зельевар, тащится от моего папаши. Будьте знакомы. — Всыпать бы ремня тебе! — теряю я терпение. — Зачем... — Прошу прощения, сэр, но это лишь в моей компетенции, — на чистом английском выговаривает Жан, подавая мне руку. Я от неожиданности едва ли не давлюсь собственным языком. Ох, Люциус, твое неведение — спасение твое. Будь я на твоем месте... Впрочем, я никогда не буду на твоем месте — я терпеть не могу детей, и вряд ли они вообще когда-нибудь у меня появятся. Одного Поттера хватает, чтобы дом стоял на ушах. Кстати... — Ты мне нужен на день или два. Одного нашего зубастого друга не с кем оставить, пока я буду варить "зелье-вонючку", — намекаю я. Драко кривится: он, конечно, понимает, о чем я — доваренное зелье сильно отдает геранью, которую он ненавидит. — У вас проблемы с щенком, сэр? — вежливо и с улыбкой встревает Жан. Драко давится смешинкой, пока я подбираю слова: — Можно и так сказать. — Могу я чем-то помочь? — Это очень большая... собачка, — фыркаю я и дергаю Драко за цепочки: — Пойдем, Ланселот, твоя Брунгильда ждет тебя. — Брунгильда — из другой оперы, — не упускает возможности подколоть паршивец и собственнически целует француза: — До понедельника, милый — если меня не съедят, конечно. Хмурый вид Жана убеждает меня, что между ними все достаточно серьезно, во всяком случае, со стороны самого Жана — точно. Мне даже жалко становится парня — Драко редко с кем встречается дольше месяца, предпочитая разнообразие — стабильности. Сам паршивец называет это "творческим поиском", всякий раз пытаясь меня убедить, что он не женщина и не забеременеет, а значит, нечего бояться. Несколько раз я хотел даже рассказать Люциусу о поведении его наследника, но меня останавливала случайно выданная тайна: я даже знать не хочу, как будет смотреть на меня Люциус, когда узнает, что я сох по нему в Хогвартсе. Наверное, я все же больше гей — по крайней мере, к Лили залезть под форменную мантию я не стремился никогда. Мерлин уберег — пусть она запомнила меня предателем, но хотя бы не озабоченным. * * * Я точно не оскорбил за всю свою жизнь ни одного лепрекона, но неудачи все равно приклеиваются ко мне: едва я захожу в аптечную лабораторию, как Симон скорбно машет мне руками, указывая на коробку в углу, которой утром там не было. Едва я собираюсь открыть посылку, мальчишка-сквиб предупреждающе бьет меня по рукам и зажимает уши. Одев наушники, осторожно вскрываю коробку и отшатываюсь: черт бы побрал сов, которые все это несли! Пузырьки с редчайшим ингредиентом — консервированным криком мандрагоры — почти все разбиты, и звуковая волна, вырвавшись из коробки, ударяет мне по ушам, игнорируя наушники. Заклинания, консервирующего звуки, я не знаю, поэтому приходится утешаться единственным целым пузырьком, по счастливой случайности лишь треснувшим. Из-за непредвиденной аварии варка зелья затягивается до семи часов вечера. Учитывая вонючие испарения и жуткую жару, необходимую для созревания основы, в аптеку я уже поднимаюсь в невменяемом состоянии: если бы Симон не распахнул все окна заранее, я бы, наверное, угорел. Иногда я боготворю свою работу, а иногда — ненавижу. И еще крепче я ненавижу осознание того, что кроме зелий я ничего не умею. Поэтому мне просто приходится знать зелья так, чтобы никому не пришло в голову потребовать от меня что-то другое. Жаль, я не обладаю забитой золотом ячейкой в Гринготтсе: так хочется отдохнуть, наконец, от всего — провести месяц или два в удобном кресле перед камином, с интересными книгами, закрыв двери от всех и заблокировав от сов окна. Жаль, что в таком случае я рискую умереть — начитанным, спокойным и голодным. Домой я возвращаюсь, когда солнце мягко целует горизонт. Едва открываю двери, мне по ушам бьет крик: — Северус! Сними меня отсюда! Зайдя в зал, поднимаю глаза: на люстре меланхолично покачивается Драко, а прямо под ней лежит на ковре огромный черный волк и лениво огрызается всякий раз, как Малфой шевелится. — Он псих! — плаксиво кричит сверху Драко. — Чтоб я еще раз остался с ним в одном доме! Поттер смотрит на меня, и на мгновение мне кажется, что зверь ухмыляется. Едва приподнимаю уголки губ и преспокойно ухожу на кухню: лично я голоден, а разборки Малфоя и Поттера — это разборки Малфоя и Поттера. В конце концов, Драко будет знать, что за болтливый язык его один раз могут крепко оттрепать. Брань из зала становится все громче, пока суровый рык не прерывает ее. Я фыркаю — если бы Поттер захотел, он снял бы Драко и с люстры за задницу, но, похоже, мальчишка не помнит старых обид и просто воспитывает наглого змееныша своими методами. Пусть Драко повисит, одумается — люстра у меня старинная, в готическом стиле: здоровый круг величиной с колесо от кареты, на котором понатыканы свечи, и цепи, удерживающие это колесо на потолке. При желании Драко может поселиться на этой люстре, и даже покататься на ней, не боясь свалиться. Мне бы очень хотелось знать, как это Драко умудрился взлететь под потолок, точно вспугнутый разобиженным псом котенок, но впервые в жизни я солидарен с Поттером. Наверняка в Индии у какого-нибудь раджи пал любимый слон. Драко осмеливается слезть, лишь когда солнце окончательно скрывается за горизонтом и Поттер возвращается в привычный для себя вид. Шипя, как целое гнездо разбуженных кобр, Малфой хватает мантию и скрывается прежде, чем я успеваю предложить ему поужинать: наверное, оставлять школьных врагов наедине было плохой идеей. Поттер, к моему вящему удовольствию, ест по-человечески, аккуратно разрезая бифштекс на кусочки и пользуясь вилкой. Правда, особым воспитанием он никогда не отличался, но теперь хотя бы не рвет мясо зубами и ногтями. — Как прошел день? — осторожно интересуется Поттер, сонно наблюдая, как я завариваю чай. — Плохо, — лаконично отвечаю я. Запахи мяты и вереска заполняют маленькую кухню. Говорить не хочется. Поттер прихлебывает чай, не глядя на меня: если бы мне сказали, что я буду делить это маленькое таинство с сыном своего врага, я плюнул бы нечестивцу в лицо. Однако у меня не возникает желания ни наорать на Поттера, ни унизить его. Присутствие мальчишки на своей кухне почему-то уже не кажется иррациональным. Привыкаю, что ли? Этого еще не хватало. — Драко рассказывал о Хогвартсе, — тихо говорит Поттер, гипнотизируя стену. — Почему вы меня спасли? Только из-за мамы? Закрываю глаза ладонью — этого не хватало. Мерлин видит, как я надеялся избежать этого разговора! — Поттер, уясните раз и навсегда — Лили Эванс была детской мечтой, тем более, не единственной мечтой. Я отдавал долги, и только. Давайте не будем насильно натягивать на меня нимб. Наверное, мой ответ звучал слишком резко, потому что черты лица Поттера внезапно становятся жестче. Или это игра света? Мы долго молчим — Поттер обдумывает мои слова, я же думаю о Лили: прости меня, но, судя по исчезнувшему Патронусу, действительно настало время отпустить. — Когда Драко мне рассказывал о Хогвартсе, я кое-что вспомнил, — шепчет Поттер, изучая остатки чая в чашке. — После Тремудрого турнира Дамблдор стоял рядом на коленях и держал мне голову, а вы так странно дернулись ко мне, как будто сами хотели помочь... — Делать мне нечего, — фыркаю я, — кроме как дурным мальчишкам голову держать. Поттер со стуком ставит чашку на блюдце, поднимается и выскальзывает из кухни. Прежде чем дверь за ним закрывается, я ощущаю легкое прикосновение к плечам, похожее на неумелую ласку. Мерлин премудрый, да чем же я так провинился перед тобой, что это прикосновение кажется мне чугунной плитой?