Варг, сын врага моего

А потом я понимаю, что перестаю ждать. Две недели, отпущенные нам с Поттером на игры в прятки, на излете — а я по утрам забываю открыть окна, чтобы птица Кингсли могла бы в них беспрепятственно влететь. Заказы сваливаются на мою голову, как из рога изобилия, и нет у меня сил радоваться деньгам: до вечера дожить бы. Несколько раз только Симон спасал меня от заныра в котел, хлопая по рукам и этим не давая уснуть стоя. Сварить одно зелье, сварить другое, составить яд и противоядие от него, проконтролировать целостность ценных посылок, заплатить одному поставщику, другому, уладить проблемы с "крышей", перепрятать подальше особо ценный артефакт... Я двигаюсь, как восставший инфери, не думаю, не чувствую, и иногда даже не дышу. Нельзя все бросать сейчас: сколько времени ушло на построение бизнеса, налаживание связей, обустройство своего хрупкого мирка, в котором есть только я и котлы... И Симон — куда бы я без немого мальчишки, который один так может подхватить падающую из моих ослабевших от усталости рук склянку и которому совсем не противно отдраивать за меня все котлы? Сам я уже не в состоянии заниматься этими мелочами: котлы нельзя драить заклинанием — вплетется посторонняя магия, и может рвануть знатно. А самому, как прежде, задерживаться в аптеке нельзя — меня дома ждут двое нахальных, невозможных, противных мальчишек: Поттер и Драко. Пару раз, возвращаясь, я находил свою гостиную в руинах, а оба наглеца сидели в разных углах и дулись друг на друга. Ничего, и это прошло: вчера Поттер катал Драко по коридорам, а тот хохотал и пятками пришпоривал огромного волка, который одним щелчком челюстей мог бы перекусить ему ногу. И это хорошо, это правильно — сил больше нет разнимать их, втолковывать, что школьная вражда еще никого до добра не доводила, и это при том, что Поттер вообще не помнит ни школы, ни вражды. Растаскивая сцепившихся обормотов, я буквально спиной ощущал присутствие двоих: Поттера-старшего и Блэка. Возможно, если бы Война дала нам немного больше времени... Все же детям легче мириться, и как я ни стараюсь осознать, что Драко уже скоро будет выше меня, а Поттер на глазах крепнет, переставая быть колченогим кузнечиком, как ни стараюсь вспомнить, что им уже по двадцать, а я с каждым днем становлюсь отнюдь не моложе, все бесполезно. Они были и останутся для меня детьми. А я, кажется, начинаю заболевать. Ядовитые пары от отнюдь не безопасных зелий вытравливают из меня все ощущения, кроме назойливой головной боли. Свет и звук становятся моими злейшими врагами, как и вкус, и запахи. Несколько раз Драко приходится кормить меня насильно, с ложечки — я не знал действа унизительнее. Если бы в то время на кухне был Поттер, я бы удавился, но мальчишка как чувствует, что мне не до него: снова мимолетно погладив по плечу, он тихо и мирно удаляется спать. Я глотаю безвкусную пищу и матерюсь — вкусно, с оттяжкой, потому что так редко это делаю, потому что грязные слова приносят облегчение и хоть немного разгружают забитую проблемами голову. Драко остается до утра, как чувствует: ночью поднимается температура. После той ужасной ночи Драко перестает приходить. Поттер теперь сидит дома один, почти не вылезая из своей комнаты и только иногда начинает тоскливо подвывать и царапать стену. Наверное, скучает по Драко: тяжело одному в тишине круглые сутки — я сейчас отвратительный собеседник. Прихожу домой, разуваюсь и падаю в кровать, не снимая даже мантии, да так и засыпаю. Во сне я вздрагиваю, и мне постоянно кажется, что я падаю — вот только куда? Снятся и авроры, окружившие дом двойным кольцом, и Амбридж, читающая лекции стайке розовых лягушек, и Поттер, сожравший луну... Я снова падаю, падаю в бездонный черный колодец, цепляюсь за склизские стенки, ломая ногти и задерживая дыхание от невыносимой вони... Я просыпаюсь и резко сажусь на кровати: старый ночник распространяет вокруг себя мягкие круги света. На полу, поджав под себя ноги, сидит Поттер и озабоченно гладит меня по волосам. — Что? — спрашиваю я хрипло. — Вы кричали во сне, — шепотом отзывается Поттер. — Кошмары? От усталости я даже не могу качнуть головой. Поттер протягивает мне холодную металлическую кружку и я жадно пью, обливаясь. Только сейчас замечаю, что раздет, хотя точно помню, что засыпал в мантии поверх одеяла. Неужели Поттер посмел?.. Впрочем, неважно — одеяло дразнит воспаленную кожу так же мерзко, как и одежда. — У вас температура поднимается, — рука Поттера на моем лбу, сползает по виску, путается в волосах. — Решили поиграть в колдомедика, Поттер? Задеть не получается — прохладные ладони мальчишки так приятно касаются, охлаждают пылающий лоб, убирают прилипшие к испарине пряди волос. Обычно я ненавижу, когда меня трогают, но сейчас даже сил сопротивляться нет. Неужели я начинаю стареть? Воображение послушно рисует картинку: я убираю длинную белую бороду в карман, чтобы она не мешала варить зелье. Болезненная гримаса, видимо, убеждает Поттера, что я не собираюсь умирать, и он поднимается с пола: — Спокойной ночи. — Поттер, что вы делали в моей комнате? — несколько запоздалый вопрос вырывается против моей воли. Мальчишка улыбается как-то беззащитно, доверчиво, моргает подслеповатыми глазами: — Я... ходил во сне, сэр. Поттер уходит, а я не могу отделаться от настойчивого де жа вю. * * * Не знаю, как у Поттера это получается, но выхаживает меня именно он — еще две такие ненормальные ночи, и я встаю с постели. Злобно наглотавшись зелий, я вынимаю из шкафа чистую мантию: нельзя позволять болезни взять верх. У меня котел на огне стоит, Симон не сможет сам доварить зелье, хотя смог бы, будь у него палочка и хотя бы капля магии. Поттер только вякает мне вслед: — Что это за работа такая, которая так силы тянет... — Любая работа хороша, если за нее платят деньги, — хмуро отвечаю я, некстати вспомнив о Драко. Но не успеваю я выйти из дома, как вспыхивает камин и на ковер выходит Люциус. На него страшно смотреть — безупречный внешний вид совершенно не вяжется с нервно дрожащим голосом и уставшими глазами: Люциус не может связаться с сыном уже несколько дней, не в состоянии найти с помощью магии и буквально умоляет помочь. Я только вздыхаю — ну почему, почему именно я всегда должен помогать всем несчастным и обиженным? Невольно вспоминаю бледную, умоляющую Нарциссу, пришедшую просить за сына. Кажется, я взял на себя обязанности спасать младшего Малфоя от неприятностей, еще когда Люциус доверил мне подержать на руках этот безостановочно орущий сверток. Насильно напоив друга успокоительными, еле успеваю на работу. Кажется, мне пора прибавить Симону зарплату: мальчишка отлично справился без меня и не дал зелью перекипеть или закиснуть. Добавляю несколько ингредиентов и пассов палочкой, и расслабляюсь — теперь котел может кипеть без участия извне, и можно расслабиться. Хотя какое тут расслабление, когда Драко шляется непонятно где, Люциус психует и не спит по ночам, а у Поттера глаза странные и почему-то все понимающие. Понимающие настолько, что тошно! Хоть температуры больше и нет, я все равно чувствую себя уставшим и больным. Рука сама тянется к карману: во время уборки в лаборатории я нашел неучтенный пузырек Эйфорийной настойки и сейчас мне очень хочется принять хотя бы пять капель на стакан. Этого хватит, чтобы мир раскрасился в новые цвета, а душащая серая пустота вокруг позорно отступила. Нет, позже. Когда найду Драко. — Поттер, вы не могли бы помочь? Мальчишка вздрагивает и поднимает на меня глаза, еще немного мутные от недавнего перевоплощения. — Вы помните, что сделали в тюрьме? Поттер отрицательно качает головой: — Помню только холод. И вы кричали. Я кричал? Не припоминаю такого. Но мне необходим патронус Поттера, поэтому я около часа обьясняю мальчишке принципы работы заклинания. Когда мальчишка немного начинает соображать, я оставляю ему палочку и поднимаюсь в свою комнату: не хочу быть рядом, если Поттер вздумает разнести стену или тому подобное. Через еще полчаса радостный стук в дверь отвлекает меня от книги: — Сэр! Получилось! С момента освобождения Поттера из Азкабана я не видел у него такой счастливой улыбки: Поттер стискивает палочку в мертвой хватке, а рядом с его левой ногой стоит, нетерпеливо перебирая копытами, олень. Еще раз благодарю магию за то, что Патронус показывается только адресату, и произношу: — Драко Малфой, немедленно свяжись со мной или я лично пойду тебя искать! Олень скрывается, а Поттер немедленно мрачнеет: — Что-то случилось? — Ничего, что вас касалось бы. И вот зачем я хамлю? Наверное, просто привык хамить Поттеру. Во всяком случае, непохоже, чтобы Поттер сильно огорчился: но вот с утра взгляд у него странный — смесь решительности и тоски плещется на дне зрачков. Но почему Поттер избегает смотреть мне в глаза? Уже далеко за полночь, когда в дверь осторожно стучат. Я открываю — на пороге стоит Драко в "рабочей" глухой мантии. Он проскальзывает в дверь и отворачивается от льющего сверху света. Драко прячет лицо, и мне насильно приходится отбросить капюшон, чтобы увидеть сине-зеленые пятна синяков и царапины на белой коже. — Опять грим? — я брезгливо веду пальцем вдоль ссадины на щеке. — Жан, — бесцветно отвечает Драко, даже не пытаясь убрать мою руку от своего лица. — У тебя есть выпить? Драко так и не прикасается к огневиски, тихим голосом рассказывая, как его излишне темпераментный любовник вышвырнул его из дома, приревновав ко мне и предварительно "подрихтовав фасад". Драко несколько дней бродил по улицам, шарахаясь от маггловских полицейских, потом уснул на лавочке. Проснулся обворованным — жулики сняли часы и дорогой фамильный перстень, и теперь Драко просто в отчаянии, потому что проще собрать вещи и выметаться из дома на вокзал, чем вернуться и предстать перед глазами отца в таком виде — без перстня и в синяках. — Он меня даже не выслушал, — слишком тихий голос Драко пугает меня. — Он кричал, что я гребаная шлюха, что "Плеймаг" сделал из меня проститутку, и что я пал ниже плинтуса — спать с мужчиной в два раза старше меня, да еще и страшным, как крокодил... Прости, Северус. Пропускаю оскорбление мимо ушей — я не питаю особых иллюзий на свой счет. А вот Драко мне не нравится — лучше бы он бился в истерике, колотил посуду или орал. Тихая смиренная безнадежность куда хуже разбитой о стенку головы. — Ты пей, — пододвигаю к Драко стакан. — А ты пробовал поговорить с Жаном? Обьяснить, что я всего лишь старый друг твоего отца? — Пробовал, — натянуто улыбается Драко. — Жан сказал, что ты... Как это слово, черт бы его побрал... Сублимируешь. Переносишь образ отца на сына. Кстати... Драко встает и меланхолично начинает расстегивать штаны: — Я же тебе должен, вроде как... Звонкая пощечина заставляет голову Малфоя мотнуться, а глаза — принять обиженное выражение. На тонкой коже немедленно наливается краснотой отпечаток моей ладони. — Ты чего? — губы Драко вздрагивают, как у ребенка. — Я же... Я же не хотел... Когда из широко распахнутых серых глаз начинают течь слезы, я чувствую почти физическое облегчение: наконец-то. Нельзя загонять горе внутрь, иначе оно сожжет сердце. — Я всем должен, — всхлипывает Драко, цепляясь за лацканы моей мантии. — Я по жизни всем должен! Слизерин — должен, потому что Род! Убить Дамблдора — должен, потому что Лорд! Метка — должен, потому что иначе заклеймили бы маму! Жениться на Паркинсон — должен, потому что она чистокровная! А то, что она холодная, как вчерашний бульон, отца не интересует совсем! Бровь ползет вверх — Люциус никогда не говорил о том, что собирается женить сына. Во всяком случае, про Паркинсон не заикался никогда. Либо Драко опять подслушивал под дверью, нахватавшись обрывков ничего не значащих фраз, либо Люциус опять пытался этим отвратить сына от "непотребной ориентации". Задумавшись, я чуть не пропускаю горячую исповедь Драко: он жалуется на Жана, который его "совершенно не любит" и "ревнует почем зря". Понимающе хмыкаю — если бы мой парень... теоретически... снимался практически голым в порножурнале, я бы не так его разукрасил. А синяки... Несколько заклинаний, нужная мазь, и даже Люциус ничего не заметит на лице сына. — Отец проклянет меня, если узнает про Жана, про "Плеймаг", про перстень, — Драко начинает обмякать и затихать: истерика идет на спад. — Северус, что мне делать? Одной рукой поглаживая светлые растрепавшиеся волосы, умудряюсь левитировать в камин горсть дымолетного порошка. Минутой спустя оттуда, зацепившись мантией и стукнувшись затылком о каминную решетку, вываливается Люциус: не надо было мне так много порошка сыпать, но левой рукой я не могу колдовать так же хорошо, как правой. Приложив палец к губам, толкаю сына в распростертые объятия отца и ухожу в спальню: мне срочно нужно принять Эйфорийную настойку и выспаться. Хватит с меня слез. Я хочу хотя бы раз видеть во сне не змей и пожары, а розовых единорогов. Зелье растекается по венам жидким огнем. Дышать сразу становится легче, а голова становится странно легкой, будто я долго и качественно пил. Но, в отличии от опьянения, я сейчас до безумия, до слабости в коленях, счастлив. Какая-то часть мозга понимает, что зря я выпил на три капли больше, чем надо, но уже поздно: незамутненное счастье сносит мне крышу, и скрип открывающейся двери я слышу не сразу. В комнату шагает Люциус. Сначала я решаю, что это очередной высококачественный глюк, но когда этот глюк без лишних слов хватает меня в охапку и накрывает ртом мои губы, я чуть ли не трезвею. Да что нашло на Люциуса? Если он считает, что таким способом можно отдавать долги... В мозг ударяет новая горячая волна пьяной крови. Глупо хихикаю — если он считает, что таким образом можно отдавать долги, пусть считает дальше. Тонкие пальцы Люциуса уже расстегнули на мне мантию и сейчас бесстыже гуляют по голой груди, едва задевая ногтями темные шарики сосков, отчего мне хочется стечь на пол безвольной медузой. Люциус тяжело дышит, дергая манжеты, и я охотно помогаю ему выбраться из одежды, чтобы в следующий момент оказаться поваленным на кровать и распятым, как бабочка на булавке. — Какой качественный глюк, — глупым голосом тяну я, с удовольствием запуская пятерню в разметавшиеся шелковые волосы. Тот участок мозга, что вопил о лишних каплях настойки, сейчас пытается убедить меня, что все неправильно. Не может Люциус вот так жадно целовать мой живот, пропуская между пальцами темные завитки. Не может проводить ногтями по нежной коже в таких местах, что бедра сами вскидываются навстречу, а ноги раздвигаются, как у пьяной шлюхи Лютного. Люциус Малфой не может вылизывать меня с таким удовольствием, будто член у меня не из плоти и крови, а из чистого золота. Проснись, проснись, Снейп, включи мозг! Но когда меня кладут на живот и касаются языком копчика, и этот трезвый участок мозга выключается, подчиняясь нахлынувшему желанию. Люциус тяжело дышит за спиной, снова и снова целуя мне спину и никак не решаясь на последний шаг — отыметь меня до потери пульса. Поэтому я сам подаюсь назад и вверх — боль терпеть я привык еще со школьных лет, не расклеюсь. Болезненный и довольный выдох Люциуса подтверждает, что я все делаю правильно — если трахаться, так по полной. Нам уже далеко за сорок, и долгая прелюдия может обернуться банальным позором. Люциус мерно двигается во мне, снова и снова принимаясь целовать лопатки и не давая повернуться. А мне так хочется видеть его лицо, целовать точеные скулы, бледную шею, обводить ногтями соски... Люциус, Люциус, мой школьный бред, моя вторая детская мечта, мой друг, отец моего ученика... Отец моего ученика... Моего ученика... Постанывающий за спиной мужчина так и не понимает сразу, почему я, только что довольно хрюкающий в подушку, начинаю сопротивляться. Активные телодвижения, призванные сбросить партнера, лишь добивают едва держащегося на грани любовника и заставляют обжечь меня изнутри горячим семенем. Утыкаюсь лицом в подушку, едва сдерживая позорный крик стыда и раздирая ногтями простыню: чертово зелье! Сам Мордред велел мне принять его, иначе бы этого всего не было! Тяжелое дыхание становится тише, а благодарный поцелуй в лопатку заставляет дернуться, как от выстрела. — Вон из моей постели, Поттер, — выдавливаю я из себя, едва могу снова нормально говорить. — Но как... — Люциус Малфой очень любит свою жену, Поттер, — отрезаю я, не глядя. — Он никогда бы не позволил себе... Врете вы еще хуже, чем целуетесь. Мне все же приходится повернуться, хотя бы для того, чтобы встретиться взглядом с Поттером — мальчишка чуть не плачет от стыда и отчаяния. Но почему именно он?.. — Я даже не буду спрашивать, где вы украли оборотное и взяли волос, Поттер, — я тянусь за одеждой. — Но Мерлина ради, откуда вы узнали его действие? Вся школьная программа в ваших мозгах безнадежно затерта, а по Зельям вы и в нормальном состоянии не блистали. — Я нашел книгу, — Поттер вот-вот расплачется, его глаза уже подозрительно-влажные. — Мне было скучно. Драко не было, и... — И вы решили удовлетворить свои юношеские гормональные порывы, притворившись его отцом, — я демонстративно аплодирую, на миг переставая застегивать пуговицы: руки все равно трясутся. — Браво, Поттер. В духе вашего отца. Я захлопываю рот, поняв, что сказал что-то не то, но уже поздно: глаза Поттера гаснут. Он тянется к своей одежде и сует руку в карман. Мне в ладонь перекочевывает пузырек с серебряной жидкостью: надо же, даже Оборотное знает, какой у Люциуса любимый металл. — Вон отсюда, — я швыряю пузырек в стену, с каким-то отстраненным мстительным чувством наблюдая за блестящими потеками. — И если я еще хоть раз увижу вас в одной со мной комнате, последствия будут необратимыми. Позже, стоя под покусывающими струйками душа и яростно смывая с себя чужой запах, я не могу понять, почему же мне так тошно. Разве я никогда не видел мокрых снов, в которых Люциус раздевает меня: бережно, ласково, целуя каждый сантиметр моего нескладного тела? Разве я не просыпался с болезненным стояком, не зная, куда деваться от навязчивого сновидения? Вот только Поттер не учел: Люциус верен своей жене настолько, что выдерживал серию Круцио Лорда только затем, чтобы эти Круцио не достались Нарциссе, чтобы на белую кожу ее рук никогда не легла Метка, чтобы ни одна похотливая рука не тронула ее волос. Я привык мечтать о Люциусе, и, возможно, Поттер заметил, как я смотрю на друга, а возможно, Драко растрепал, но... Мечты-мечтами, а заявиться вот так, под Оборотным... И этот запах никак не отмывается!!! Я стою над раковиной и тяжело дышу. Альбус как-то говорил, что любое зеркало может стать зеркалом Еиналеж, стоит только этого очень хотеть. Каждая лужа, каждый осколок стекла, каждая дождевая капля могут показать нам наше самое сокровенное желание, заставить заглянуть в себя, осознать, что же для нас на самом деле важно и нужно. В зеркале Еиналеж я видел попеременно то Лили, то Люциуса. И сейчас до рези в глазах всматриваюсь в висящее над раковиной запотевшее зеркало. Отчаявшись, я выбрасываю вперед кулак: все это бредни поглупевшего от сладостей старика. Я вижу там только себя. *** Поттер сидит в своей комнате, не пытаясь вывести меня из себя или что-нибудь украсть. Фантастика! Жизнь на несколько дней превращается в настоящий рай — с работой все ладится, Люциус присылает мне ту самую книгу, от вида обложки которой меня пробирала нервная дрожь, Драко не приходит действовать на нервы... Я чувствую себя так, как будто хлебнул долгоиграющего Феликс Фелицис: еще несколько дней, и я расправлюсь с историей Поттера — сплавлю мальчишку его драгоценным друзьям, и, наконец, доживу свой век спокойно, без приключений и проблем. Буду просто сидеть перед камином, пить глинтвейн и читать книги. Только один нюанс смущает меня: если Поттер будет все так же безвылазно торчать в своей комнате, он просто умрет от голода. А за убийство Героя мне не просто Азкабан — мне прямой билет на тот свет выпишут. Поттер, так или иначе, не просто Британию, а весь мир спас, так что и Франция по головке меня за это не погладит. Еда, которую мой домовик оставляет под дверьми Поттера каждый вечер, к утру обнаруживается в нетронутом состоянии. Если бы за дверью никто не дышал, не скрипел кроватью и всячески безмолвно не жаловался на жизнь, я бы, пожалуй, решил, что Поттер испарился. Но нет — он просто слишком ревностно исполняет мой приказ не попадаться на глаза. Исполняет так, что даже в мое отсутствие боится выйти за пределы своей конуры. Я приглушаю поднимающееся в себе раздражение и озабоченно чешу затылок: мне хотелось отомстить дурному мальчишке, но не уморить его голодом. Кажется, пора брать ситуацию в свои руки: пора восстановить мальчишке память. Пусть вспомнит, как мы с ним взаимно ненавидим друг друга, как я шипел и плевался ядом в него и его жалких друзей, как унижал все годы учебы, как убил Дамблдора и оторвал Сектумсемпрой ухо одному из рыжих Уизли. Пусть вспомнит — тогда я смогу спать спокойно, не ожидая все время, что ко мне в постель заползет Поттер в облике Люциуса или еще кого-нибудь. Лишь бы мальчишка выдержал эту пытку: восстановление памяти изжаривает нервы сильнее Круциатуса. Я-то привычен к боли, а он? Сможет ли выпустить меня вовремя из своей памяти?.. — Поттер, — хладнокровно зову я, Алохоморой вскрывая дверь комнаты мальчишки, как консервную банку. В это время у Поттера как раз заканчивается перевоплощение, и сейчас его можно брать практически голыми руками — он беспомощнее младенца, ведь его разум еще не определился: либо он еще волк, либо уже человек. Подозреваю, Жаба тоже поняла это. Иначе дался бы Поттер ей в руки? Да скорее птицы разучились бы летать! Поттер сидит на полу. Сейчас у него как раз заканчивают превращаться глаза: зрачок из вытянутого становится круглым. В зеленых радужках застыло сомнение: кто этот человек, нетерпеливо постукивающий ногой по полу? Сожрать его на ужин или поиграть с его тапком? Или тапок, наоборот, поиграет с его пушистой... пардон, уже не очень пушистой задницей? Я улыбаюсь своим мыслям — кажется, я слишком привык гоняться за Поттером с тапочком, мстя за сову. — Профессор, — отрешенно проговаривает мальчишка, еще не вполне понимая, что я от него хочу. Киваю на дверь: — Пойдем. Почему Поттер не мог так слушаться в школе? Без единого вопроса встал, готовый идти куда угодно. Хоть бы поинтересовался, зачем я его зову. Может, мне срочно нужно пять литров крови варга? Привожу Поттера в гостиную и усаживаю в кресло. Сам устраиваюсь напротив — не то, чтобы мне так хотелось посидеть с мальчишкой возле камина, просто, пока я буду латать ему мозги, мой собственный разум практически отключится. Альбус не успел научить меня не подключаться к делу полностью, земля ему сладкой ватой. — В глаза посмотри. Наверное, это прозвучало слишком резко, потому что мальчишка зажмуривается, и его голова дергается, как от пощечины: — Я больше не трогал ваши зелья, — торопливо бормочет Поттер, сжимаясь. — И книги, и камин не трогал, не трогал, не... — В глаза! — рявкаю я. Так бы сразу — зеленые глаза распахиваются. — Сейчас я буду восстанавливать тебе память, — тихо начинаю я. — Это будет очень больно. Но ты не должен ни в коем случае кричать и сопротивляться, потому что иначе мы оба останемся идиотами до конца своей жизни. Учти — мне придется пересмотреть всю твою память с первого дня жизни и до сегодняшнего дня. Заранее извиняюсь, если подсмотрю какие-то грязные секреты. Честно говоря, я искренне надеюсь, что таких секретов у Поттера нет — мне совсем не хочется восстанавливать в его мозгах постельные сцены и прочее. Я не брезглив, но голую малявку Уизли узреть совсем не хочу. — А если по частям? — вякает Поттер, мгновенно сдуваясь под моим тяжелым взглядом. — Или восстанавливать сразу, или не восстанавливать совсем. Я не жажду застрять в твоем тугодумном разуме. Готов? По виду мальчишки понятно, что он совсем не готов, но все же Поттер храбро кивает и вцепляется в подлокотники кресла так, что у него белеют ногти. — Легилименс. Он вздрагивает — это последнее, что я вижу своими глазами. Через мгновение я уже в разуме мальчишки — мне предстоит протиснуться в самый первый день жизни и медленно сплетать нити памяти в сторону сегодняшнего дня. Да, так очень тяжело, и легче было бы действовать наоборот, но нет никакой гарантии, что Поттер не начнет деградировать и выпрашивать у меня бутылочку. С омерзением передергиваюсь и отбрасываю посторонние мысли — нет, лучше не представлять подобное на сон грядущий. Если, конечно, мне удастся сегодня поспать. Разум Поттера похож на выжженное взрывом поле, на наспех стертый старым ластиком карандашный набросок. Все размыто, смазано, будто у Поттера зрение лишь чудом держится за гранью слепоты, но он все равно не носит очки. Но вот участок памяти, хранящий впечатления о первом годе жизни, и последующих десяти у опекунов, сохранен. Пока я прохожу все эти десять лет, успеваю увидеть многое: вот у свинообразного кузена Поттера день рождения — толстяк ложкой поглощает сливочный торт, а перед самим Поттером лежит сухой крекер, намазанный маслом. Вот Петунья Дурсль, которую годы отнюдь не красят, бранит пятилетнего ребенка за "беспорядок" в комнате — естественно, никакого беспорядка нет, если не считать смятого покрывала на кровати. Странная же у мальчишки комната была — темная, без окон... Когда Поттер бочком выходит из комнатушки в туалет, я понимаю, что созерцал чулан под лестницей. Обида, горечь, непонимание, смирение — в голове у мальчишки такой коктейль, что мне приходится закрыть глаза и двигаться наугад: я не могу на это смотреть. Сразу вспоминается собственный алкоголик-папаша, темный, полный пауков и ночных страхов дом, разбитые губы матери... Наконец, я добираюсь до первого смазанного участка. Кажется, Амбридж пыталась стереть в мозгах мальчика все, что касалось Хогвартса: образ Хагрида мелькает на доли секунды, и я ступаю на выжженную землю. Так, теперь — не торопиться. Взять нить своей магии, вплести в прореху, осторожно и медленно. Придушенный стон боли, идущий откуда-то извне, подхлестывает: да, больно, да, мерзко... Но остановиться уже нельзя. Я продвигаюсь дальше и дальше, по кусочкам восстанавливая паззл жизни Поттера: горный тролль, квиддич, философский камень, Квирелл, василиск, зима, Блэк, дементоры... Картинки мелькают с такой скоростью, что мне едва удается зацепить каждую, соединяя в гирлянду. Если я устану — это будет очень плохо. Очень. Я добираюсь до Битвы за Хогвартс, но к тому времени сил во мне остается ровно столько, сколько нужно, чтобы латать память мальчишки и не обрывать тонкую, тянущуюся из младенчества алую нить своей магии. Взрыв, еще взрыв — мертвый Уизли, мертвая аврор-метаморф, — рядом, неотличимый от трупа, лежит изувеченный Люпин. Меня мутит, когда я вижу себя на полу Воющей хижины, пытающегося перебороть паралитический эффект яда. Ужас Поттера толкает меня в спину, и я едва удерживаюсь на ногах — так сильны его эмоции. Надо же... А вот и Упивающиеся. Зеленая струя огня. Кингс-Кросс? Мерлин, если так выглядит загробный мир, то мне туда не хочется. Дамблдор, уродливый младенец под лавкой... Держись, Снейп, держись. Нить магии истончается — будто красный волосок тянется вслед за мной. Если он порвется — это будет конец. Волна липкого ужаса, отвращения и боли подсекает мне колени. Приходится на время отвлечься от монотонного сплетания нитей и посмотреть на саму картинку. Я бы отшатнулся, если бы не боялся повредить свежевосстановленную память — я вижу, как Поттера насилует Грейбек. Мальчишка изломанной куклой валяется на земле, притворяясь мертвым, но сам еле держится, чтобы не закричать. Даже в такой ситуации гриффиндорец решил играть по своим неписаным правилам. Грейбек, к счастью, недолго держится — отлипнув от голой жертвы, оборотень с хрустом кусает Поттера в лопатку. Адская боль, но Поттер упрямо молчит, не подавая признаков жизни. Глупо — ведь оборотень Грейбек чувствует, что его жертва жива: по теплу тела, мягкости мышц, запаху... Зачем это все? Поттер, дурень, беги! — ... варгова луна, — разбираю я слова Грейбека. — Армия оборотней, держащих в узде свой дар и свой разум. Лорд прекрасно подготовился к нападению, одного только не учел: волки не имеют хозяев, зато врагов приобретают с поразительной скоростью. Думаешь обхитрить меня, сын колдунов? Меня, чей нос способен унюхать кровь за милю? Поттер мужественно молчит. Кровь из прокушенной лопатки заливает ему спину. — Однажды ты оценишь мой подарок, сын колдунов, — Грейбек склоняется так низко, что почти накрывает собой Поттера. — Нет, ты не станешь таким, как я — ты станешь лучше меня. Мудрее. Сильнее. Будешь держать под контролем своего волка без этой гадости, которую люди называют волчелычьим зельем. Найди таких же, как ты — им скоро понадобится альфа. А пока играй в свои детские игры — Лорд, кажется, забыл, что не стоит угрожать оборотню. Посмотрим, как ему понравится мой последний подарок. Я, едва дыша, вырываюсь из плена воспоминания, едва не оборвав красную нить. Хочется немедленно покинуть разум мальчишки — тем более, всхлипывания на заднем плане уже перерастают в поскуливание и стоны боли. Бедняга, его разум сейчас полыхает... Терпи, пожалуйста, ты уже столько вытерпел... Восстановление памяти завершено. Теперь осталось добраться до самого последнего воспоминания Поттера и скрепить две алые ниточки воедино. Идти становится труднее: я будто пробиваюсь через вязкую глину, вытягивая ноги, но с каждой секундой проваливаясь еще глубже. Неожиданно я чувствую, как теряю опору — все вокруг взвивается на дыбы, меняется, вырастает... Неужели я так непростительно затянул процедуру, что Поттер сейчас перекинется обратно в волка? Но тогда меня разорвет в клочки трансформирующийся разум! Надо идти быстрее, надо успеть, пока Поттер еще контролирует себя и пытается мне помочь — я почти чувствую, как невидимая рука вытягивает меня из болота на тропу и легонько подталкивает в нужном направлении. Вокруг сгущается тишина. Нехорошая тишина. Такая бывает перед взрывом. Все вокруг медленно белеет, и она оглушает настолько, что хочется крикнуть и убедиться, что не оглох. Вот сейчас, сейчас грохнет, разорвет на мелкие клочки чужеродный разум, взовьется неуправляемой лентой восстановленная гирлянда лет, месяцев и дней, и... и все. И конец. Я уже не вижу, куда иду, но стоит упасть, как из ладоней выскальзывает красная нить и сама по себе припаивается куда-то. Сил выбраться не хватит — это я осознаю с отрешенной ясностью. Звенящая тишина вокруг давит, прижимая к земле. Сейчас рванет. Сейчас. Вот сейчас. Я даже глаза не могу закрыть. Доверчивые, прозрачные льдинки окклюменционной защиты вырастают будто бы сами по себе. Одна, одна и еще одна. Льдинки окружают меня куполом, и каждый новый лепесток накрывает предыдущий. Они такие хрупкие — пальцем коснись, и осыпятся. Я закрываю глаза, обессиленный: сдаюсь. Прихожу в себя я уже в своем теле. Сил шевелиться нет, лень даже дышать. По гостиной гуляет ветер, врывающийся через разбитое окно. Кидаю взгляд на часы: неужели уже пять часов вечера? А куда делся целый день? И, что еще важнее, куда делся Поттер? В дверь стучат. С усилием поднявшись, иду открывать: если этому идиоту вздумалось шутить, я... На пороге стоит Симон. Это странно, но куда более странен тот факт, что немой мальчишка-сквиб хватает меня за руки и скороговоркой выпаливает: — Слава Мерлину, я достучаться не мог весь день! Они его схватили! Его усыпят! И прежде чем я успеваю отреагировать, Симон сует мне под нос переносной маггловский телевизор, совсем маленький. С крохотного экрана диктор вещает о бешеном черном волке с белым пятном на лбу, отловленном днем на одной из улиц городка.