Оцелот выходит на охоту

Если бы какая-то блядь в очередной раз выкрутила в нашем подъезде лампочку, я, возможно, его бы не заметил. Но с недавних пор старший по дому рьяно взялся за свои обязанности, и лампочки были на месте, а потому не увидеть лежащего около батареи парня я не мог. Никогда на зрение не жаловался, слава Богу. Я бросил на незнакомца взгляд и презрительно скривился: какого хрена так нажираться? Чтобы потом валяться в подъездах чужих домов, как мешок тряпок, измазанных грязью и кровью? Кровь. Именно эта мысль заставила меня сначала замедлить шаги, а потом развернуться и, вместо того чтобы подниматься дальше, начать спускаться вниз. Блядь, вся песочного цвета футболка парня была заляпана кровью. Не так давно я уже такое видел, даже на камеру снимал. Кино со смертельным финалом. Тогда я не вмешался, но сейчас... Кроме меня и этого парня, тут нет никого, никто не увидит моей слабости. Треклятой бреши в броне, пробитой смертью матери. Я подошёл к парню и присел на корточки, решив, что хотя бы посмотрю, что с ним такое. Тут же мне в нос ударил запах перегара. Длинные пепельные волосы были измазаны и склеены кровью. Разорванная в нескольких местах футболка тоже щедро полита красным, на обнажившемся плече — багрово-синие отпечатки чьих-то пальцев. Ремень брюк расстёгнут, равно как и ширинка, но мочой от парня не несёт. Дыхание тяжёлое, хрипло-отрывистое, похоже на глубокий пьяный полусон-полуобморок. Я положил руку на плечо спящего «красавца» и потряс, одновременно разворачивая к себе лицом. Рассечённая бровь, наливающийся синевой фингал под правым глазом, отпечаток зубов на нижней губе и значительно усилившийся запах перегара. — Слышишь, брат, — я потряс его сильнее, — ты масть попутал. Это не твоя койка, а подъезд. Поднимайся, пока ментов не вызвали. В ответ он попытался сбросить мою руку и что-то промычал. — Вставай, мать твою! — Я несильно шлёпнул его по щеке. — Что? — Глаза медленно открылись — вернее, глаз, тот, что без фонаря. Мутный такой, непонятного цвета. — Отъебись, — разлепились губы. — Очнись, говорю! — усмехнулся я. — Сейчас старший ментов вызовет. Ты что, в обезьянник хочешь? — Нахуя? — Наконец глаз уставился на меня: серо-зелёный, хмельной. — Потому что ты бухой, грязный, в кровище и валяешься в чужом подъезде. — Блядь. — Он попытался сесть, зашипел сквозь зубы и схватил меня за плечо, оставляя на белой рубашке кроваво-грязный отпечаток. — А что я здесь делаю? — Ты у меня спрашиваешь? Давай подрывайся и вали домой. — К тебе? — попробовал улыбнуться он, убирая руку. — К себе. — Я поднялся и отступил на шаг. — Облом, чувак, придётся к тебе, нет у меня дома, — вздохнул паренёк, медленно поднимаясь. — Твои проблемы. — Я развернулся, чтобы уйти, но тут он снова цепко схватил меня за руку: — Стой! Дай хоть в порядок себя приведу и свалю. Я окинул его внимательным взглядом — где-то я уже этого парня видел, но тогда он был чище, трезвее и... — И вообще, ты мне должен, — сплёвывая на пол сгусток крови и вытирая рот тыльной стороной ладони, сказал он. — Чего? С какого хера? Я тебя первый раз в жизни вижу! — Второй. Вокзал вспомни. Я из-за тебя тогда чуть не уебался! И я вспомнил. Тот самый парень, которого я толкнул, вот почему мне показались знакомыми его волосы: — Но не уебался же. О каком долге речь? — приподнял бровь я. — Слушай, тебе что, воды жалко? Я заплачу. — Чем? — А чем захочешь, — похабненько перекошенная ухмылка сделала и без того некрасивое сейчас лицо и вовсе страшным. — Могу отсосать, а можешь и трахнуть, но тогда с тебя ещё и футболка. — Не интересуюсь. Отпусти руку. — Нихуя, — покачал головой он и добавил совсем по-детски: — Мне реально некуда идти. Не будь мудилой, куда я в таком виде? Я ещё раз внимательно на него посмотрел, а действительно — куда? И что, я обеднею, если позволю ему умыться и дам старую футболку? Даром. Хоть раз. Как обязательно сделала бы мать. Я открыл рот, чтобы сказать «Пойдём», но тут сверху послышались голоса, один из них принадлежал старшему по дому: — Да что вы говорите, Валентина Павловна? Неужели в нашем подъезде? — Да-да! Пьянющий и грязнющий, чистый бомж! — скрипучий голос одной из активисток приподъездно-лавочного движения. — Милицию вызывать надоть! — Блядь, — процедил я и резко рванул парня на себя, — спрячь морду, мать твою! Пепельноволосый послушно уткнулся мне в плечо, и я повёл его к себе. Со старшим мы столкнулись, когда я открывал дверь квартиры. Я кивнул «другу человека» и втолкнул незнакомца в квартиру, пока его не успели как следует рассмотреть.

***

— Клёвый кот! — услышал я, запирая дверь. — Как зовут? — парень уже гладил Бегемота по спине, а чёрный подлец громко мурлыкал, подставляясь под ласку. — Бегемот. А тебя? — А тебе не похуй? — Похуй. — Так какого спрашиваешь? — он скривился. — Меня мутит. Где у тебя туалет? Я показал рукой на нужную дверь, и парень поспешно за ней скрылся. Вовремя. Чтобы не «наслаждаться» звуковым оформлением, я быстро разулся и пошёл на кухню. Первым делом наполнил миски Бегемота и только потом принялся расстёгивать испачканную рубашку. Со мной точно происходило что-то не то. Сначала я подобрал кота, теперь притащил в квартиру совершенно незнакомого парня: избитого и не до конца протрезвевшего, блюющего сейчас в моем сортире. Я ли это? — Говорила мне мама — не мешай водку с пивом! — послышалось за спиной. — А я, долбоёб, не слушал. Я повернулся к нему, теперь уже не только кроваво-грязному, а и зеленовато-бледному, и сказал: — Долбоёб. Маму слушать надо. — Ага. Наверно. В следующей жизни, когда я стану кошкой, — фальшиво пропел он и добавил безо всякого перехода: — У тебя спина красивая. — Да? Не замечал. — Я знаю, что говорю. Ой, блядь, снова. — Он зажал себе рот ладонью и опять ломанулся к сортиру. Успел, к счастью. Я пожал плечами, выбросил рубашку в корзину для грязного белья, отыскал в шкафу полотенце, и когда парень появился на пороге, протянул ему махровое полотнище, указал на ванную: — Иди, ополоснись. — А ты? — А я потом. — Не. Я не смогу волосы промыть, — скривился он, показывая мне руку с опухшими, сбитыми костяшками и, кажется, прокушенным запястьем. — Видишь? Пиздец котёнку. — Срать не будет в огород, — добавил я, хренея от его непосредственности и какой-то детской наглости. — Иди в ванную, я сейчас.

***

Когда я закрыл за собой дверь ванной, он уже был полностью раздет и даже не попытался прикрыться. У него оказалось стройное мальчишеское тело, чем-то напомнившее парня с деревом, но не настолько худое и без всяких татуировок и пирсинга. Только на бёдрах, в районе косточек, синяки — такие же пальцы, как и на плече. Я невольно нахмурился, а он проследил мой взгляд и беспечно махнул рукой: — Забей. Через пару дней пройдёт. На мне как на собаке, — он повернулся ко мне спиной и полез в ванну. Я невольно отметил, что задница у парня отличная, а вслух сказал: — Так просто? — А надо сложно? — бросил он, не поворачиваясь, и открыл кран. — Ну, чего стоишь? Кто мне помогать будет?! Я усмехнулся шире. Подобный экземпляр мне ещё никогда не попадался. Совершенно безбашенный или просто наглый? Забавный. Даже жалко будет выгонять. Наблюдая, как он подставляет лицо под тёплые струи, я расстегнул, а затем снял брюки и плавки, бросил в корзину и забрался в ванну. Я заметил, как невольно напрягся парнишка, почувствовав меня спиной, и сказал: — Давай сюда волосы, Рапунцель. — Сам ты это слово, — буркнул он в ответ, откидывая голову чуть назад. Вода с его волос и тела лилась почти чёрная, смешанная с кровью, но разве могло быть иначе, учитывая, где я его подобрал? С ролью мойщика волос я справился быстро и весьма успешно. Всего-то пару раз дёрнул сильнее, чем нужно. Он зашипел, обозвал меня криворуким, но тут же добавил: — Но ты скоро научишься. — Нахрена? — осведомился я, смывая с волос уже снежно-белую пену. — Я стригусь коротко. — А я нет и не буду стричься. У меня офигенно красивые волосы, да? — Да, — не стал отрицать очевидное я. — И задница, — добавил он, — тебе же нравится? Чего умолк? — С чего взял? — усмехнулся я, невольно скользнув взглядом по вышеупомянутому месту. — Чему тут нравиться? Зад как зад. Худой слишком. — Пиздишь, — насмешливо донеслось в ответ. — Тебе нравится. — Думай, как хочешь. Всё, готово. Домоешься сам. — Погоди. — Он резко обернулся и, как мне показалось, нарочито поскользнулся, налетел на меня, прижался мокрым телом вплотную. — Я же обещал тебе кое-что... В обмен на воду. — Его рука поползла к моим бёдрам, но я её перехватил: — А я сказал — не интересуюсь. — Я опёр его о стенку и выбрался из ванной. — Домывайся. — «Не интересуюсь», — донеслось из ванной издевательское. — С хуя ли у тебя тогда стоит? — Тебе показалось. — Я обмотал бёдра полотенцем. — Я буду на кухне. Пепельноволосый не соврал, у меня действительно встал, но ничего удивительного в этом не было. Когда рядом абсолютно голый и, несмотря на состояние, симпатичный парень, разве можно остаться равнодушным? Я же не импотент в самом деле! Но, как бы то ни было, трахать его я не собирался. Я не садист, и все эти синяки на теле меня здорово отрезвляли. Его и так кто-то совсем недавно жёстко отымел. И как бы он ни храбрился, я знал, как ему сейчас херово и как болит всё тело и снаружи, и внутри. И как же его всё-таки зовут? Это мне предстоит выяснить первым делом. Но с другой стороны — зачем мне это знать, если я планирую выдать ему одну из футболок и выпроводить за дверь? В конце концов, кровать у меня одна и предлагать её неизвестно кому я не собираюсь. Я и так сделал для него достаточно. Так я думал, надев бельё и домашние джинсы и выбирая футболку, которая не будет висеть на пареньке, как на вешалке. Дело в том, что найдёныш был мне по плечо, да и лет ему на вид не больше восемнадцати. И таскается он, похоже, недолго: кожа ещё не успела стать землисто-серой, а волосы не утратили блеска. Скорее всего его сейчас родители с фонарями ищут, не похож он на «цветок асфальта», ну ни разу.