Оцелот выходит на охоту

Вырвал меня из сна безжалостный толчок острым локтем под рёбра и громко-недовольное: — Не храпи, блядь! Спать невозможно! — Чего? — Я приоткрыл глаза и увидел полную благородного возмущения физиономию Марка. Рассмотреть это взлохмаченное чучело в подробностях я мог, потому что стоящая на тумбочке лампа была включена. — Чё-чё, хер через плечо! Ты храпишь, как слон! — продолжал выступать он. — Уши заткни, — огрызнулся я, поворачиваясь к Марку спиной, — и свет выключи. Я сплю вообще-то. — А я — нет! Потому что ты храпишь! — Иди в подъезд, там тебе не помешает никто. — Ты злой, — жалобно протянул он, но свет выключил. — А ты что — малолетка? — спросил я. — В смысле? — Ты ссыкушная малолетка так разговаривать?.. — Сам... ты малолетка, а мне холодно, — послышалось из-за спины обиженное. — Больше одеял у меня нет. — И не надо. — Пара секунд возни, пыхтения, и Марк прижался ко мне, умудрившись влезть под плед, а одеяло пристроить сверху. Он бесцеремонно положил руку мне на пояс. — Теперь будет тепло, уже тепло. Я чувствовал спиной его всего: голого, горячего и чуть дрожащего. Заболел он, что ли? И тут, подтверждая мои догадки, Марк громко чихнул: — Блядь, — он прижался ещё теснее, и это уже становилось провокационно-опасным, — походу, простыл. — Отодвинься, — резко бросил я, убирая его руку, — от тебя жарко. — Я заметил, — гадёныш по-змеиному быстро опустил ладонь на мой член. Уже вставший. Ясное дело. — Знаешь, что от простуды лучше всего помогает? — Пальцы, горячие и наглые, влезли под резинку моих трусов, коснулись члена, и я прикусил губу. — Аспирин? — Секс, — выдохнули мне в ухо, — давай трахнемся. — Нет. И убери руку. — Я вытащил его кисть из своих трусов. — Аптечка в ванной, в ней таблетки. — А мне их нельзя, у меня аллергия. — Вторая рука оказалась не менее наглой и теперь гладила мой зад. — На парацетамол и ещё кучу всего, а на секс нету. Приятное с полезным... Тут я не выдержал — резко обернулся к нему, схватил за плечи и тряханул: — Прекрати! Пойди и подрочи, если тебе так хочется, но не клейся ко мне как дешёвая шлюха! — Больно... — еле слышно прошептал Марк, не делая попыток вырваться, и я тут же разжал руки. Невольно я точно так же схватил его за плечи, как тот, чьи пальцы отпечатались на его коже. — Или ты любишь грубо? Я потерплю. Честно. Я не буду кричать. Я же понимаю: ночь и стенки тонкие... — горячая сбивчивая скороговорка, лихорадочно блестящие глаза и дрожащие руки, упирающиеся мне в грудь. — Ты только не сразу резко... Я недавно этим занимаюсь, понимаешь? У меня задница ещё очень узкая, и больно, если резко... — Настолько, что кусаешь губы и пальцы? — глухо спросил я, вспомнив, как выглядели его руки. — Ага. Орать ведь нельзя, я же не девка. — Губы Марка были сейчас так близко от моего лица: припухшие, искусанные и... красивые, мать его. — Тогда зачем ты это делаешь? — Потому что жрать охота и ночевать где-то. Да похер! А ты мне нравишься, честно. И от простуды секс — верное средство, а если спешить не станешь, будет хорошо. — Блин, да ты даже имени моего не знаешь! — Так скажи, — теперь руки уже не отталкивали, они легли на мои бёдра и притянули вплотную, — если хочешь. — А чего хочешь ты? — Я коснулся его щеки, убирая упавшую на лицо прядь пепельных волос. — Тебя и от простуды вылечиться, — он облизнул губы, — только я не целуюсь. Ну, да. Конечно. Все они не целуются. Извращённая романтика малолетних шлюх. Брать в рот — без проблем, целоваться — табу. — А с чего ты взял, что я собираюсь тебя целовать? — усмехнулся я. — Или трахать? — У тебя стоит, как тогда, в ванной. Ты хочешь меня, но выёбываешься какого-то хера! Видишь, — он положил мою руку на свою задницу, — гладкая, упругая, то, что надо, а от болтовни у меня уже во рту пересохло. — Так замолчи. — Убирать пальцы мне не хотелось — зад действительно был зачётный, но и делать Марку больно я не собирался. — И давай спать. Можешь прижаться ко мне, раз тебе холодно. Эй... Останавливать его было поздновато, потому что голова Марка уже исчезла под одеялом и через секунду губы обхватили мой член. Я собирался возразить. Честно. Но тело решило иначе. И вскоре я сам включил свет, откинул в сторону одеяло и, не отрываясь, смотрел на то, как он сосёт. Умело, глубоко заглатывая, заставляя меня сжимать кулак и прикусывать губу, чтобы сдержать стон. — Ну как? — Марк отбросил в сторону волосы и вопросительно уставился на меня, ожидая похвалы. — Я классно сосу? — Нормально, — усмехнулся я, — для новичка. По его лицу разлилась обида: — Много ты понимаешь! — Много. Побольше, чем ты. — Докажи! — поддел он меня. — Пиздеть все горазды! И я доказал. Не знаю, что заставило меня повестись на детскую, примитивную провокацию, но вся эта ночь была какой-то очень странной и полуреальной. Тратить время на слова я не стал — толкнул его на постель и доказал. Стонал Марк громко. Очень. И всё порывался трахнуть меня в рот, чего я ему сделать не дал. Чувствуя по напрягающемуся всё сильнее члену, что он вот-вот кончит, я остановился. Облизал пальцы и коснулся входа в его тело. Тяжело дыша, Марк раздвинул бёдра шире: — Давай... — Он сам подался мне навстречу, сжимая в руке свой член. — Не тормози! Но я протормозил. Немного и недолго. Для того чтобы натянуть резинку и, не жалея, выдавить из тюбика смазку. — Холодная, — поморщился Марк, когда мои пальцы проникли в него. — Знаю, — ещё несколько осторожных движений, и я убрал руку, положил его ноги к себе на плечи, — но так лучше. Он молча кивнул, закрывая глаза и сжимая в руках простыню. Через пару секунд я убедился, что Марк не соврал: задница действительно оказалась узкой, чертовски узкой. Горячие стенки так сильно стиснули мой член со всех сторон, что я даже войти целиком не смог. — Так больно? — спросил я, останавливаясь. — Нет... — сглотнул он, — не очень. И хуже бывало. — Тогда перестань сжиматься. — Не могу, — это прозвучало снова так по-детски, что я почувствовал себя уёбищем, насильником и педофилом в одном лице. — Не получается. У тебя большой... — Неправда. Никогда в гигантах не числился. — Я отодвинулся от своего несостоявшегося любовника. — Что с тобой? — Не знаю... Я хотел... Правда. — Он скрестил ноги на моих бёдрах. — Ты... поласкай меня ещё... Если можно... Эту мольбу сопровождал просящий взгляд, как у щенка, которого часто трепали за шкирку, пинали, лупили веником, но очень редко гладили. Блядь, походу я старею. Становлюсь сентиментальным чертовски быстро. Изнашиваюсь?.. — Хорошо, — ответили мои губы и коснулись его шеи. Кожа Марка оказалась нежной, горячей и гладкой, почти как у девушки, и такой же чувствительной. Я понял это по его громким вздохам, по дрожащим от возбуждения пальцам, сжимающим мои плечи. Целуя его соски, теребя их языком и посасывая, я ощущал, как расслабляется его тело, как оно плавится. Страх и ожидание неизбежной боли выходили из парнишки вместе с дрожью и стонами. А потом я снова взял в рот его член и показал, как это нужно делать. В конце Марк почти кричал, выгибаясь дугой и толкаясь мне навстречу. И я решил доиграть в альтруиста и позволил ему кончить, отстранившись в самый последний момент. Смешанное с потом семя сюрреалистично растеклось по его животу и груди, а вместо «Спасибо» я услышал: — И нахуя? — Что? — Я бросил ему полотенце, которое всегда держал в тумбочке для таких случаев. — Ты зачем дал мне кончить? — Марк быстро вытирался. — Теперь же больнее будет! — Что больнее? — Не тупи! — фыркнул он. — Ты же так меня и не трахнул! — И не буду. — Я стащил не пригодившийся презерватив и встал, собираясь быстро кончить в туалете. — Брезгуешь? — теперь в голосе прорезались зло-истеричные нотки, а взгляд стал колючим. — Я чистый, понятно! — И что? Ложись. Я сейчас. — Я повернулся, чтобы выйти, но Марк снова с какой-то змеиной скоростью подался вперёд, схватил меня за бёдра и притянул к своему лицу. Выёбываться дальше я не стал, в конце концов, я же ещё не кончил, да и сосал он действительно хорошо. Очень хорошо. Для новичка. Я даже застонал, кончая, и рефлекторно схватил его за волосы. Марк не отстранился до самого конца, просто потом облизнул губы и авторитетно заявил: — Дохрена куришь. Горчит. Дай запить что-то... Я невольно усмехнулся, принёс из кухни тот самый апельсиновый сок и протянул ему. Марк осушил стакан одним духом, вернул мне и юркнул под одеяло, потом зевнул и сказал: — Мне вроде уже лучше. — Рад за тебя. — Я поставил стакан на тумбочку и тоже лёг, выключил свет и уже не возражал, когда Марк снова прижался ко мне и попросил, опять по-детски жалобно: — Обними меня, а? Пока засыпать буду... Я не ответил, но и не стал отнимать руку, которую он положил себе на живот. Марк глубоко и облегчённо вздохнул, а спустя несколько минут его дыхание выровнялось, а тело обмякло и расслабилось. Уснул.

***

А я заснуть не мог. Я думал о том, что делать дальше. Завтра утром мне нужно будет уйти на работу, а это значит, что Марку придётся сваливать. Я не могу оставить в квартире парня, которого подобрал в подъезде, как котёнка. Я не знаю о нём ничего, сомневаюсь даже в том, что его на самом деле так зовут, а поэтому ни о каком «оставлянии дома» речи быть не может. Но... надеть ему нечего, в карманах — ветер, такой же, как и в голове, никаких документов. Путь у него один — обратно на панель, под очередного мудака, пока однажды всё это не кончится пиздецом, который не лечится. Такие, как Марк, долго не живут. Слишком он... тепличный какой-то, противоречивый, разный, странный. Наглость опытной шлюхи и детская наивность, умелый рот и узкая задница, похоть и боязнь боли... И что с ним, таким, делать? Если я завтра утром его выставлю, это будет то же самое, если бы я снова выбросил на улицу Бегемота после того, как накормил, вымыл и позволил переночевать в своей постели. А утром взял бы и посадил на том же месте, где подобрал. Охуенчик был бы. Но, блин, Марк не котёнок! Я не могу просто так взять и оставить у себя ещё одного питомца! Да и на кой хер он мне вообще упал? Погодите-ка, а что делают с животными, которых нельзя оставить у себя, а выбросить — не позволяет совесть? Правильно — отдают в хорошие руки. Значит, надо и этого пристроить. Документы восстановить, работу и жильё найти. Не думаю, что с моими связями и знакомствами это будет такой уж проблемой. И тогда я смогу наконец-то рассчитаться... С пареньком, избиение которого я снимал на камеру, равнодушно выбирая ракурс поудачнее. Блядство было в том, что тех парней так и не посадили. У них тоже имелись родители с толстыми кошельками, и беспредел был благополучно прикрыт, а мой диск так в деле и не появился. В итоге всё спустили на тормозах, потому что так было удобно. Всем, кроме родителей умершего в больнице парня. Сейчас я тоже могу равнодушно пройти мимо, и вскоре тело сопящего у меня под боком мальчишки найдут в канаве или канализационном люке. И никто за это не ответит, потому что всем похуй. А мне? Что бы я там ни пиздел, доля моей вины во всём этом будет, а значит, надо сделать хоть что-то. Протянуть руку помощи, так сказать, потому что утопающий далеко не всегда может помочь себе сам. Это не так-то просто, когда уже успел наглотаться горько-солёной морской воды, а ноги сводит жестокая судорога. Решено, утром я позвоню Сергею и скажу, что приболел и буду работать над обзором дома, а готовый пришлю ему на мейл к условленным восьми часам. Знаю, наглость, злоупотребление близостью с боссом, и что? Секс со мной тоже не входил в перечень обязательных требований при приёме на работу. К тому же Сергей показался мне нормальным мужиком, с которым легко можно договориться. А использую я этот день для допроса с пристрастием Марка, свяжусь со знакомым опером, узнаю, как восстановить документы побыстрее, минуя очереди в паспортном столе, короче — займусь поиском хороших рук. Похоже, именно это не давало спать — несвойственное мне раньше беспокойство о ком-то, кроме себя. Неужели вместе с матерью я похоронил свой похуизм? В таком случае придётся податься в некрофилы и откопать безвременно усопшую часть себя. Представляя, как пиздую в полночь на погост с лопатой наперевес, я невольно усмехнулся, а потом начал засыпать. Наконец-то.