Оцелот выходит на охоту

— Фу, пакость какая, — скривился Марк, отхлебнув из чашки. — Малина, лимон... вот дерьмище! — Не причитай, — оборвал я его, — я тебе не мамочка. Не хочешь — не пей. Нравится сопли на кулак наматывать и лёгкими плеваться — на здоровье, и не тяни время, мне ещё обзор писать надо. — Так ты представитель древнейшей? — То есть? — Журнализд, — последняя буква была подчёркнута. — Именно, так что давай сыграем в интервью. — А может, позже? Тридцать девять же... Башка не варит. Я окинул его внимательным взглядом, сел ближе и коснулся лба — действительно горячий. И правда, какие сейчас могут быть расспросы? Успеется. Всё, кроме одного. — Мне нужно знать твоё полное имя, Марк. Я собираюсь помочь тебе восстановить документы. — Честно? — Нет, блядь, шучу! — Данилевский Марк Антонович, тринадцатого августа 1994 года рождения, — скороговоркой отрапортовал он. — Запомнишь или записать? — Не ёрничай, допивай чай и покемарь пока. Лекарства подействуют — поговорим. — Ты только это... Допрос третьей степени ко мне не применяй, — жалобно попросил он. — Я боли боюсь. — Я помню. Марк, в твоих интересах рассказать мне всё, если ты, конечно, хочешь уйти с улицы. Если нет — можешь не говорить ничего. Выздоровеешь, и вперёд — в подъезд, или на точку, или где ты там снимался. Только этот адрес забудь, второй раз я не остановлюсь. — Я до сих пор хуею с того, что ты и первый раз остановился, — усмехнулся он. — Ты же не такой. Ты не знаешь, что это такое — на улице спать! Как это — ложиться под всяких мудаков, чтобы заработать на жрачку! У тебя всегда и всё было заебись! — Тут я закрыл ему ладонью рот. Зажал плотно, прерывая поток горячечного бреда, и сказал, глядя в неестественно блестящие глаза: — Замолчи. Никогда не суди о человеке, не зная его. Кивни, если догнал. — Марк послушно кивнул. — Можно нажить кучу неприятностей, ляпнув не то не тому человеку. За секунду до того, как я убрал руку, он коснулся её горячими сухими губами. Я почему-то вздрогнул и отдёрнул ладонь. За все двадцать пять мне никогда руки не целовали, и это было... непривычно и пугающе.

***

Я решил дать Марку ещё пару часов, чтобы парень малость очухался, а я за это время обзор накатаю и в Сеть загляну. Я вернулся на кухню, открыл ноут и зашёл на свою страницу. Меня уже ожидало сообщение от Волка. В: Здравствуй. Я прочёл твою статью. Неплохо. Возможно, попадись она мне на глаза раньше, я бы не позволил себя окольцевать. О: Ты женат? В: Был. Развёлся год назад. О: Поздравлять или сочувствовать? В: Промолчать. У меня к тебе есть просьба. О: Слушаю. В: Я хотел бы увидеть статью, в которой больше тебя. Ту, которую ты сам считаешь лучшей. О: Её не пропустили. В: Неважно. Ты её сохранил. Так что, покажешь? О: Да. Сейчас. Только... Я тоже хочу знать больше о тебе. Бартер, Волк? В: Хорошо, Оцелот. И мы обменялись файлами. Я отправил ему свою статью об эвтаназии, а он мне... стихотворение. Называлось оно «Умирать не больно». Умирать не больно, Если больно жить. Воем горько-сольным Буду ночь поить. Умирать не больно, Жить больней стократ. Мы на минном поле — Побежали, брат? Умирать не больно. Веришь? Нет? А зря. Я посыплю солью Раны. Пусть горят. Умирать не больно. Я скажу тебе: Пять минут покоя На войне в цене. Умирать... Черт! Больно. Потому — живу. Если тралом пойман — Сеть зубами рву. Как в хомут пытаюсь В жизнь обратно влезть. Я ни в чем не каюсь, Не прошу жалеть. Я живу. И болью Запиваю день. С теми, кто не понял, Объясняться — лень. Я живу... Живу я? Я найду ответ. Каждый день штурмуя Много долгих лет. Эта работа чем-то напомнила его рассказ о смерти, так меня поразивший. То же настроение, и снова у меня возникли те же самые вопросы — что с ним случилось? Откуда всё это взялось? Но задавать их было некому. Волк уже был не в Сети, да и о таком не принято спрашивать. Это из разряда, что либо рассказывают сами, либо...

***

Я вздохнул, перекурил на балконе и принялся за обзор. Написал я его за час. От души постебался над «Валей» и её тупыми обитательницами и посоветовал в итоге юношам держаться подальше от зависающих на этом сайте девиц. Ещё не поражённым заразой девушкам я рекомендовал никогда, нет, не так, НИКОГДА не открывать вкладку с этим сайтом, если они хотят сохранить душевное, психическое и физическое здоровье. А буде возникнут вопросы из области сексологии, психологии и прочих логий — обращаться к соответствующим специалистам. На худой конец — Гугл вам в помощь и куча специфических сайтов: из двух зол, как говорится. Я перечитал текст несколько раз, выловил опечатки, ошибки и прочих паразитов и отправил Сергею. Зайти на «литературный» сайт я не успел — Марк нарисовался на пороге кухни, шмыгнул носом и сообщил: — Я пить хочу, а во рту как кошки насрали. — Зубы почисти, — улыбнулся я, видя, что ему полегчало, — в ванной есть запасная щётка. — Новая или от твоего бывшего осталась? — подозрительно сощурился он, большими глотками осушая кружку, которую секунду назад наполнил водой. — Я жил один. Всегда. До тебя тут не ночевал никто. — Ты у них оставался? — Нет. Ты, кажется, обещал кое-что рассказать? — напомнил я. — В курсе. У меня простудифилис, а не склероз. Дай зубы почищу, отолью и начну колоться. Оборжёшься, — усмехнулся Марк и поплёлся к сортиру. Решив, что было бы неплохо и самому выпить кофе, я поставил на газ турку. Мне всегда нравилось наблюдать, как медленно поднимается коричневая пена. Ожидать того момента, когда она окажется вровень, а потом и чуть выше краёв турки. Не упустить. Не проворонить. Это вообще важно — поймать тот самый момент. Всегда и во всём. Всё ещё горячие руки обхватили меня за пояс, а через секунду послышалось мечтательное: — Офигенно пахнет! Люблю кофе. — Я тоже. — Я выключил газ и повернулся к Марку — уже умытому, расчёсанному, дышащему мне в лицо морозной свежестью «Колгейта» и... красивому, несмотря на синяк под глазом, рассечённую бровь и шелушащиеся губы с запёкшимися следами зубов. Беззащитный и циничный, чистый и одновременно испорченный. — Ты нальёшь мне кофе? — спросил он, облизнув губы. — Да, — односложно ответил я, стараясь незаметно отодвинуться. Он меня возбуждал, этот пепельноволосый подкидыш. Какого хрена врать себе? Может, это потому, что я так его и не трахнул? Мне хочется получить то, что так близко и пока не моё? — Не убегай. — Марк прижался вплотную, и я понял, что под моим халатом на нём не было ничего, только горячее гибкое мальчишеское тело. — Ты же хочешь меня... — Ладонь мягко легла на мой член. — Неважно, — я убрал его руку, — лучше чашки подай, они в навесном шкафу. Будем кофе пить и беседовать. — Почему ты так? — недоуменно спросил Марк, отодвигаясь и отворачиваясь. — Это потому, что я снимался? — Нет. — Так какого тогда хрена? У тебя на меня стоит, но ты не хочешь со мной трахаться. Почему? — Он грохнул на стол чашки. — А зачем спешить? — Я сделал морду булыжником, разливая кофе. — Выздоровей сначала. Последний день живём, что ли? — А вдруг? — совершенно серьёзно спросил Марк, подвигая к себе чашку. — Ерунда. — Нифига. Мои предки тоже так думали, когда на тот самолёт садились. Отметить хотели годовщину свадьбы романтически, на Гавайях, блядь. — Он глотнул кофе и продолжил: — А самолёт возьми да и ёбнись, как у Цоя, помнишь: «Погибли все пассажиры»*? — Сочувствую. — Не пизди, тебе похуй, — криво усмехнулся Марк. — Мне бы тоже было плевать на родаков какого-то левого малолетки. Короче, хоронили два пустых гроба, потому что самолёт ебаный развалился на куски над океаном. Их тела так и не нашли, а я через полгода стал хозяином нашей трёхкомнатной. Только недолго музыка играла. — Он сделал ещё глоток и попросил: — Пойдём в комнату, холодно мне, и голова опять болеть начинает. — Идём. — Я поставил чашку на стол и добавил, видя, что его колбасит: — Всё будет нормально. — А то, я же пока не сдох, — кашель снова помешал говорить, — но я на верном пути. — Перестань. Не зови её, ага? — Как прикажете, господин. В комнате Марк забрался в постель, повозившись, устроился под одеялом и продолжил: — С сучкой той сисястой я на похоронах родителей и познакомился, она дочкой какой-то маминой знакомой оказалась. Утешала меня, успокаивала, поддерживала и она, и мамаша её... суки... Я, как последний дурак, в Алёну эту втрескался, бегал за ней целых полгода, пока она мне наконец-то дала. Типа проверяла, серьёзно я к ней или просто так. Мы всю ночь кувыркались, а утром она домой пошла, сказала, мать ругаться и так будет, что не ночевала. — А ты? — Теперь мне эта история не нравилась совершенно, отвратный такой запашок у неё появился. — А я опять на кровать и отрубился, а через два часа — звонок в дверь. Я думал — Алёна вернулась, она обещала, а это её мамаша была и полковник ментовский. И сука эта заявила, что я её доченьку изнасиловал и теперь мне пиздец: заява уже написана, дело заведено и прямо сейчас меня арестуют. А мент популярно пояснил, что на зоне делают с теми, кто по такой статье идёт. Посмотрел на меня и выдал: «Из тебя хорошая девочка получится. Даже если волосы обрить. Симпатичный, стройный — таких там любят, так что сидеть будешь весело». Я пытался доказать, что всё по согласию было, что не насиловал я никого, да и не первым у неё был, но... — Бесполезно? Знаю. Я писал об этом статьи. Практически любая девица может сама раздвинуть перед тобой ноги, а потом заявить, что ты насильник. Доказать, что это не так — сложно, дорого и получается не у всех. Ты, как я понимаю, не смог? — Нет. Короче, взяли меня за горло. Я ведь тогда ещё с парнями не спал, веришь? — Да. Продолжай. — А потом мент суку эту куда-то отправил и «подобрел» малость. Сказал, что дело можно миром решить, что он понимает меня — молодой, кровь горячая, а девушка, небось, красивая была... И что есть способ избежать зоны. Надо только квартиру им подарить. Короче, подписал я все документы, — вздохнул Марк. — И выперли меня под фанфары. — Подожди. Неужели некому было тебе помочь? Бабушки, дедушки, дяди, тёти? — А теперь самое смешное. Мои предки оба были детдомовские, они там ещё познакомились. Так что, кроме родаков, у меня никого нет... не было. Очканул я, понимаешь? Как представил, что со мной зэки сделают. Мент этот ведь знаешь как меня прессовал! Пиздец просто... — Догадываюсь. Дальше. — Мне только тряпки и документы отдали, два часа на сборы, как на войне. Ноут там остался, а телефон у меня по синьке кто-то отобрал, я даже не помню, кто и где. В общем, одно время я у друзей ночевал, но эта лавочка быстро прикрылась. Кому я нужен — кормить меня? А потом с парнем одним в парке познакомился — я там спал, дело летом было. Макс меня в гости пригласил, я тогда уже несколько дней нормально не ел. Жрать хотелось — ужас, а он стол накрыл, искупаться предложил. Знаешь, как это противно, когда помыться негде... Когда понимаешь, что от тебя несёт, и ничего сделать не можешь? Он шмыгнул носом и поёжился: — Короче, напились мы и спать вместе легли. И ночью... нет, Макс не насиловал меня... Просто... предложил расслабиться. Я испугался сразу и сказал, что не из этих, что мне девчонки нравятся. А он ответил, что больно не будет, и добавил: «Какая разница, кто у тебя отсасывает? Закрой глаза и представь, что я — девочка». И я представил, по синьке оно просто. Короче, закончилось всё тем, что Макс меня трахнул. Я дурак, наверное, но... это приятно было, когда гладил, ласкал... тепло... после всех ночей на улице и в подъездах... Питомец замолчал, уставившись куда-то мимо меня, а вскоре продолжил: — Потом я узнал, что он на точке подрабатывает, потому что с предками не ужился, и снимает хату. Он меня туда и отвёл, сказал, что с моей задницей я могу нехило зарабатывать. Только тогда я ещё не знал, что это так больно, когда тебя ебут, как... — Марк опустил голову и всхлипнул, а я сел рядом с ним, притянул к себе. Я знаю, как это, вот в чём всё дело. Марк спрятал лицо у меня на груди, всхлипнул ещё пару раз и продолжил глухо и обречённо: — Кто у меня документы спиздил, я тоже не знаю, может и сам их проебал, как и телефон. Последние два месяца я не только бомж, но и человек без паспорта. Хотя какой, нахер, человек? Малолетний хуесос, как меня недавно назвали, тот, кто синяки оставил... А я не хочу подохнуть, веришь? — Он поднял мокрое лицо, и взгляд резанул меня. Глаза Марка были сейчас точно такими же, как у Олега после изнасилования: беспомощность, боль, страх. — Но я не знаю, что делать, меня ведь нет, понимаешь? Не существует... Уже... — Успокойся. Я же сказал, с документами помогу, а там видно будет. — Это стоит дохера. — Не твоя забота. — Зачем? — Что? — не понял я. — Зачем тебе этот гемор? Я же тебе никто... — Глаза требовали ответа. Правды. — Никто, но это нужно мне самому. Не парься. Он завозился, устраиваясь в моих руках поудобнее: маленький, горячий, дрожащий питомец. Бегемот, только без шерсти: — А я с тобой рассчитаюсь. Обязательно. И не только натурой, — заверили меня сбивчивым шёпотом. — Конечно, а как же иначе, а теперь ложись и поспи. — Я опустил его на кровать и хотел подняться, но: — Не уходи. С тобой спокойно. И не страшно, не больно... хорошо. — Марк зевнул, положил мою руку себе на живот. — А потом мы обязательно трахнемся. Я на самом деле тебя хочу. — Знаю. — И ты меня, — прозвучало совсем сонно, — нам клёво будет. Ты офигенно трахаешься. — Да? Откуда знаешь? — Я невольно усмехнулся. — От верблюда, — по-детски ответили мне. — И задница у тебя классная... и член... ты красивый. — И ты, — честно сказал я, но ответа не дождался. Марк уже спал, а мне было не до отдыха, появились проблемы, требующие немедленного решения. И первая на очереди — проверка достоверности душещипательной истории, которую мне только что скормили. Те времена, когда я верил кому-то на слово, прошли уже очень давно. Пробью-ка я этого Данилевского по всем своим каналам, и если выяснится, что мелкий сбрехал, — выкину нахрен, как падаль. Спустя несколько минут я отправил письмо знакомому оперу, тому самому капитану Смолякову, с которым мы познакомились у трупа Марины, только тогда он ещё старлеем был. Я просил его проверить по базам данных Данилевского: кто, откуда, сколько лет и тому подобное, и посоветовать толкового юриста, способного помочь восстановить документы и разобраться в «квартирном вопросе».