Оцелот выходит на охоту

Ритмичную пульсацию клубной музыки я услышал, когда поднялся на третий этаж, до моего пятого оставалось ещё два, но слышно было просто отлично. И мне стало любопытно — какая же это сволочь так навалила звук, наплевав на все правила приличия. Дать бы умнику хороших люлей, потому как голова у меня и без этого разваливалась после концерта. Интересно, кто это у нас такой тусовщик, что жить не может без своих «умцов-умцов»? И я охренел, когда понял, что доносится всё это из-за моей двери. Зашибись просто! Я вошёл в свою квартиру, да так на пороге и замер. Бардак в комнате царил неимоверный: мои футболки, рубашки и брюки валялись на кровати, полу и креслах, на столике у телевизора были разбросаны диски с фильмами категории ХХХ и на самом краю — открытый тюбик со смазкой. А учинивший всё это Марк ритмично раскачивался под несущуюся из динамиков музыкального центра клубную мелодию. Из одежды на нём имелись только трусы. Мои, между прочим. Я, правда, об их существовании давно забыть успел. Мне их когда-то давно Дан подарил — тащился он от стрингов, а я восторгов не разделял, но и отказываться от подарка не стал: сунул злосчастные трусы в шкаф, успев надеть всего-то пару раз — на встречи с Даном. И вот теперь эти самые чёрные стринги красовались на Марке, а так как стоял он ко мне задом, создавалось впечатление, что свинёнок совершенно голый. Моего появления он попросту не замечал, хлопка двери — не услышал: ушёл в музыку целиком и полностью. Испытывая острое желание намотать пепельные патлы на руку и приложить малолетку об косяк, я молча прошёл мимо него и выключил музыку. — Это что за херня? — процедил я, глядя в испуганные глаза. — Ой, а я не слышал, как ты пришёл, — пролепетал Марк и тут же повис у меня на шее, потянулся к губам, но я отодвинул его от себя: — Понятное дело — ты не слышал! Какого хрена музыку так громко врубил? Неприятностей захотелось? — Чего ты? — удивлённо воззрился на меня подопечный. — Ещё же не поздно совсем. Я знаю правила: до одиннадцати можно смело шуметь. — Марк, соседи не привыкли, что я такое вытворяю. Мне бы очень не хотелось с ними ссориться. — Да ладно! Можно подумать, ты никогда вечеринок не устраивал! — Нет. И убери всё на место. Кто вообще тебе разрешал рыться в моих вещах? — Никто, — надул губы он, — я искал что-то надеть, а тебя не было, чтобы разрешения спрашивать! — Нашёл? — Я бросил выразительный взгляд на трусы. — Не-а, ты не ори только, я сейчас их сниму и на место положу. — Не надо, себе оставь. Я их всё равно не ношу, но какого хера ты вместо того, чтобы лежать в постели, всё это устроил? — А я лежал, — Марк быстро накинул на плечи мой халат, — таблетки пил, чай, спал... А потом надоело. Температура спала, я нормально себя чухал. Да ты сам бы попробовал — просидеть в четырёх стенах целый день! Один к тому же! — И ты повеселиться решил? — обвёл я глазами комнату. — Ну... типа того. Сначала я порнуху смотрел, хреновые, кстати, у тебя фильмы. Старые. Но за неимением лучшего и эти проканали. Только дрочить же целый день не будешь, — пояснял он мне, собирая разбросанные по столу диски. — Я кончил пару раз и решил, что лучше музыку послушаю. Хорошо, что радио в музыкальном центре есть... У тебя же ничего нормального — один рок! — Ну, извини, — развёл я руками, — я диски для себя покупал. Мне тебя что, связать в следующий раз, чтобы ты квартиру не разнёс? И тут диски из рук Марка посыпались на пол, а сам он побледнел и шарахнулся от меня в угол, повторяя негромко и умоляюще: — Не надо... Не надо связывать... Я не буду больше... Я не знал, что нельзя... Не надо... — Ты чего? — Я шагнул к нему, а Марк ещё сильнее вжался в угол и смотрел на меня полными неподдельного ужаса глазами: — Не надо... Пожалуйста. Не делай мне больно... Я буду тебя слушаться! — Да что с тобой? — Я подошёл вплотную и сильно встряхнул его за плечи, пытаясь привести в чувство. — Я не собирался тебя бить, ты что? — Правда? — Деревянное секунду назад тело расслабилось, и Марк уткнулся лицом мне в грудь. — Это больно, когда связывают. Я не хотел так, но они же заплатили... Им поиграть хотелось, понимаешь? — Кому? — Я начал догадываться, что он имеет в виду, и почувствовал, как холодеет внутри. Кошмар всех шлюх, независимо от пола и возраста, — любители жёсткого секса. Они связывают её или его и почти насилуют, по очереди или одновременно. Делают всё то, что никогда не посмели бы сотворить со своей женой или любовником. Иногда «тело» предварительно накачивают наркотой, чтобы не сопротивлялось очень сильно и не кричало очень громко. Иногда, но не обязательно. Для многих из них кайф как раз и состоит в том, чтобы сломить сопротивление, чтобы слышать мольбы и крики. Похоже, Марку «повезло» нарваться именно на таких клиентов. — Их трое было. Они хорошо заплатили, но я тогда не знал, почему так много... Я думал, что много. Сначала. — Его снова начала колотить дрожь, и я сильнее прижал Марка к себе. — Я плохо помню, что было. Они мне какие-то таблетки давали... потом, когда я уже не мог терпеть... Это больно было... Очень. Я неделю отходил, веришь? — Верю. Я не сделаю тебе больно, Марк. Обещаю. Но ты тоже должен мне кое-что пообещать. — Что? — Больше не устраивать в квартире помойку и ночной клуб, хорошо? Он молча кивнул и пробормотал: — А ещё я суп сварил — из того, что в холодильнике нашёл. Ты ужинай пока, а я приберусь. — Суп? — невольно улыбнулся я. — Ага, я же полгода один жил, пришлось научиться... — Он шмыгнул носом. — Ты уже не сердишься на меня? — Нет. — Докажи. — В серо-зелёных глазах опять появилось детское упрямство. — Как? — Поцелуй меня, только по-настоящему, а не в щёку! Отпираться я не стал, мне хотелось побыстрее отвлечь Марка от болезненных воспоминаний, в которые невольно его вернул. Я улыбнулся, положил руку ему на затылок, притянул ближе и доказал, что не сержусь, а потом отодвинулся: — Всё, хватит. У меня вообще-то башка трещит, и я жутко хочу есть. — Ладно. Суп тёплый ещё, иди, а я убираться буду, — эти слова сопровождал тяжеленный вздох и вселенская тоска в глазах. Но на меня эти «котёночные» уловки уже не действовали. Не в этот раз. Нагадил — умей и убрать. Я потрепал его по волосам и пошёл на кухню.

***

Суп, изготовленный Марком, оказался съедобным, и не просто съедобным. Вкусным. Или это я успел настолько проголодаться? Не знаю. Но поужинал я с удовольствием, даже добавки налил. Бегемот, который обнаружился на кухонном подоконнике, супу предпочёл «Вискас». Урча и облизываясь, он быстро опустошил миску и запрыгнул мне на колени, громко жалуясь на какие-то свои кошачьи неприятности. Я погладил его по спине, а потом спустил на пол — по извечному закону кошачьей безысходности, мне приспичило в туалет. Я поставил тарелку в мойку, сходил в сортир и только потом вернулся в комнату. Марк сидел в кресле с преувеличенно невинным видом — хоть ангелочка на икону с него пиши. Он явно напрашивался на похвалу, ведь с заданием справился блестяще — в комнате царила идеальная чистота, словно и не было тут полчаса назад погрома. — Спасибо за ужин, — улыбнулся я. — Понравилось? — Да. Хорошо получилось, и не только суп. Наводить порядок ты тоже умеешь. — Если захочу. У нас дома мама всегда убиралась, а потом, когда я один остался, пришлось научиться. Соседкам быстро надоело мне готовить, и тряпки стирать, и прибираться... Сучки. — Марк, — я сел на подлокотник кресла, — запомни одну вещь: никто никому ничего не должен. Чувство долга придумали моралисты. Тех, кому чем-либо обязаны, очень быстро начинают ненавидеть. Слышал ведь: хочешь поссориться с другом — одолжи ему денег? — Слышал. — Долг действительно здорово портит отношения, и я сейчас не только о деньгах. — Кстати, Вадим, я тут подумал... Ты говорил, что хочешь мою квартиру вернуть? — Я постараюсь это сделать, но не обещаю. Я никогда не даю пустых обещаний. — Да понял я уже, что ты не пиздобол! — фыркнул он. — Но и я тоже, если всё получится, мы её поделим. Я же сказал, что заплачу тебе, и не шучу. Всё равно я не смогу там жить... после всего. — Надо же, какое совпадение — я как раз собирался потребовать у тебя полцарства! — усмехнулся я. — Большую половину? — Меньшую. Я не жадный. Но сначала нужно её вернуть, а это не так-то просто. Ты вот что, дай-ка мне адрес Алёны, — перевёл я разговор в деловое русло, — если знаешь. — Конечно знаю! Я же блядь эту столько раз домой провожал! Куда записать? — На столе у телевизора блокнот, вот в нём и пиши. И ещё — где она часто бывает, в каких клубах, кафе, кинотеатрах, чем интересуется. — Это всё тоже записывать? — скривился он. — Или можно так... на словах? — Ну, об увлечениях можно и на словах, всё остальное — пиши, а я пока покурю. — Я направился к балконной двери, а Марк поплёлся за блокнотом. Когда я вернулся, он лежал в постели, укутавшись в одеяло до подбородка. — Тебе плохо? — спросил я, присаживаясь рядом и касаясь его лба. Горячего лба. — Устал. И морозить опять начало. Ничего удивительного я в этом не видел — действие таблетки закончилось, вот и поплохело. Я взял с тумбочки градусник, стряхнул и протянул Марку: — Держи, а я таблетки принесу. — Подожди. — Горячие пальцы схватили меня за руку. — Сделай так, чтобы ей было по-настоящему больно, чтобы она тоже почувствовала себя шлюхой, тварью, об которую даже ноги вытирать противно, понимаешь? — Око за око? — Да. Я разучился прощать. Это плохо? — Нет. Для меня — нормально. — Я встал и пошёл за лекарством. Его тело я вылечить сумею. Синяки скоро совсем сойдут, простуда останется в прошлом, Марк и сегодня почти не кашляет. А душу? Для неё ещё не придумано лекарств, да и вряд ли их когда-нибудь изобретут. Аминазин и религию не предлагать. Даже если мне удастся задуманное и у Марка снова будут документы и жильё, он никогда не станет прежним. Несколько проведённых на панели месяцев уже его изменили. Сейчас в нём словно два человека: наивный, капризный, немного инфантильный домашний мальчик — единственный сын любящих родителей, и шлюшка, нагло предлагающая себя, хорошо делающая минет и пока что не потасканная настолько, чтобы вызывать брезгливость. Эти два Марка постоянно сменяют друг друга, и ни один из них не нравится мне настолько, чтобы испытывать к нему нечто большее, чем желание и... сочувствие. И то, что я тоже собой приторговывал, не делало нас похожими. Мы оба отдавали тело за деньги, только причина была разной. Я всегда выбирал сам, его покупали как вещь и пользовались как вещью. Стоп. Вот оно. Ты хотел от меня взрослый рассказ, Волк? Ты его получишь. Дай только уложить спать подопечного, такого непохожего на меня. Я никогда не был таким, как Марк. Инфантильность и наивность Орёл выбил из меня как нельзя вовремя. Кислотный дождь равнодушия прохожих выжег нахер все хилые ростки человечности и доброты, которые так старалась привить мне мать. Я очень быстро понял, что эгоистичный подлец, умеющий лгать и молчать, когда надо, гораздо быстрее сумеет добиться успеха, чем наивно-добродушный человеколюбец. И как вовремя Марк предложил разделить его квартиру. Отказываться от своей доли я даже не думал. Самому мне в жизни не заработать даже на однокомнатную, а мотаться по съёмным я заебался. Вот только он поторопился произносить всё это вслух: чтобы поделить шкуру, медведя нужно для начала убить. Я никогда не занимался духовным онанизмом, строя воздушные замки и далеко идущие планы. Чаще всего это таяло так же быстро, как облака, и не выходило из прожектов ровным счётом нихрена. Я вернулся в комнату и протянул Марку лекарство и воду, а сам взял у него градусник — опять тридцать восемь... Однако. Но кое-что нужно выяснить прямо сейчас: — Марк, тебе совсем хреново или сможешь ещё на пару вопросов ответить? — Я забрал у него пустой стакан. — Смогу. Ты хотел знать, чем эта блядь увлекалась? — Да. — Тряпками, косметикой. Она вообще на внешности своей помешанная. Охуенной красавицей себя считает, даже курсы моделей вроде бы закончила. Она говорила, что будет в театральный поступать. — Актрисой быть хочет? — Да. А что, меня же развела, так что талант есть. Вот я лошара! Блядь, никогда себе не прощу! Проебал квартиру... В буквальном смысле! — Он со злостью ткнул кулаком в подушку. — Остынь. И запомни ещё одну вещь: прошлое изменить нельзя, толку сожалеть и терзаться? Альтернатива возможна только в будущем. — Я положил руку ему на плечо. — Нереализованная злость и ненависть разрушают, в первую очередь, тебя самого. — И что мне — забыть? Или пойти и грохнуть её? — Ни то, ни другое. Забыть ты не сможешь, и не надо. А идти на зону из-за неё — смысл? Догробить свою жизнь собственными руками? — Зато она сдохнет! — мстительно процедил Марк. — Слушай сюда: есть вещи куда худшие, чем смерть. Убить — это слишком просто, ты не находишь? А вот сделать невыносимой жизнь — куда интереснее, — спокойно и холодно сказал я. — А ты сможешь? — Постараюсь. И ещё, я хочу написать о тебе рассказ. — Нафига? У тебя задание такое? — Нет. Не для работы. Я не назову твоего имени, это будет просто история. Развеять хочу романтичный флёр над образом шлюхи. Что скажешь? — Ты... только мне сначала покажи, хорошо? — ответил он после нескольких минут раздумий. — Я достоверность оценю. Тебе-то откуда знать, как оно... — Договорились. А теперь — поспи, а я поработаю.