Оцелот выходит на охоту

Перед тем, как вернуться домой, я заехал к Валентину, который снял копии со всех добытых материалов. На тонких губах юриста на секунду появилась улыбка: — Хорошая работа, Вадим. Это уже что-то. Три человека, практически слово в слово повторяющие одно и то же. Ни о каком предварительном сговоре речи быть не может, парни о существовании друг друга даже не подозревали до сегодняшнего дня. — Этого хватит? — К сожалению — нет, пока Клименко в седле, он легко замнет это дело. — Значит, из седла нужно выбить, — устало улыбнулся я. — Вот знать бы еще как... — Клименко — трус, Вадим. Если прижать его посильнее, он заговорит и сам утопит подельников, пытаясь спасти хотя бы шкуру, — говорил Валентин, расхаживая по кабинету. — Беда в том, что времени мало, выборы приближаются. — В курсе, но я делаю все, что могу. Я не волшебник. — Ты только учишься, но учишься быстро. — Иначе нельзя. Ладно, поехал я. Как будут новости — свяжемся, — я пожал его руку и поплелся к двери. В метро я чуть не заснул, оказывается, успел здорово вымотаться. Единственное, чего мне хотелось — помыться и спать, даже аппетита не было. Общаться с морально скончавшимися всегда тяжело. Эти двое: Панин и Мещеряков... По сути, на них можно поставить крест. Первый скоро окончательно сопьется, второй будет покидать зону только для того, чтобы вскоре снова туда вернуться. Не вышвырни парней на улицу альянс Колосовских-Клименко, всё могло быть иначе. Марк... Если бы не случай, столкнувший нас, продолжал бы торговать задницей. Недолго. Тепличный мальчик сгорел бы очень быстро. Я хренею от того, что его и на полгода хватило. Все-таки человек — очень живучая тварь, и тело продолжает функционировать, даже когда души в нем уже нет. Чтобы не отрубиться, я раскрыл ноут, зашел на свою страницу в соцсети и увидел в ЛС присланный Волком документ. Бог?.. Ты видел хоть раз глаза волчицы, навылет раненой? Забыть такое нельзя - царапает память гранями. Ты слышал последний вой - прощание волка с травами? Ты знаешь, как стынет кровь, и стонет земля под лапами? Я знаю. Я видел сам и нож вонзал под лопатку, сочувствуя тем волкам, что мне проиграли схватку. Я смерть им легко дарил, но чучел из них не делал. Я Богом почти что был, владыкой души и тела. Я помню, как пахла шерсть, и пальцы ласкала шкура. Так может, то волчья месть меня самого согнула? Что толку теперь гадать? Ружье на стене пылится. Но вдруг придется, как знать, мне волком переродиться? И кто-то меня в прицел поймает, потянет плавно крючки. И швырнет в прицеп трофеем охоты главным. И буду у чьих-то ног я шкурой седой валяться. Я вроде писал, что Бог? Настала пора смеяться... Меня капитально напрягли строки: Так может, то волчья месть Меня самого согнула? Я все больше убеждался в том, что в жизни Волка произошло что-то очень нехорошее, слепленное из первосортного дерьмища, и это «что-то» заставляет его писать такие стихи и рассказы. Но что? В разговорах с ним я забывал о журналистской беспардонности, боялся его оскорбить, потому и предложил эти чертовы «флажки». Подумав еще немного, я написал: О: Я не видел, не слышал и не касался волчьей шкуры. Я вообще с волками только в зоопарке встречался. Мне сложно тебя понять, слишком мало информации. Флажки здорово мешают, если начистоту. Ответ пришел через пару минут. В: Когда-нибудь ты обязательно встретишься с волком. Теперь о флажках. Я готов их приподнять, а ты? О: Да. В: Я хочу увидеть тебя, Оцелот. И покажу себя. Не торопись отвечать. Подумай. Я думал ровно столько, сколько разыскивал подходящее фото. Снимок, сделанный совсем недавно, изображал меня в полный рост, одетого в майку и шорты и с бутылкой пива в руке. Один из редких случаев, когда я употреблял. Кажется, тогда День журналиста был, а не отметить профессиональный праздник совсем уж моветон. Я отправил фото Волку и получил снимок взамен. Наверное, такой кадр есть у каждого охотника: при полном параде, с ружьем и свежеубитым волком у ног. Классика жанра. Я сразу же отметил широкие плечи, крупные пальцы, а вот лицо... Я бы не назвал Волка красивым. Нет. Он не соответствовал нынешним стандартам мужской красоты, по которым чем женоподобнее, тем лучше. Его лицо было типично мужским: резкие черты, упрямо сжатые губы, крупноватый нос, глаза, цвет которых на этом фото я разобрать не смог — то ли темно-серые, то ли светло-карие; четкая линия бровей и прямые русые волосы. Растительности на лице нет, и это мне тоже понравилось, не увидел я ни сережек, ни какого-либо иного пирсинга. Глядя на него, никогда не подумаешь, что Волк — би. Хотя, скорее всего — актив, по крайней мере, представить его под кем-то у меня не вышло. Слишком много силы было во взгляде, в позе, в жесткой линии рта. Пугающей силы... Кот во мне выгнул дугой спину и зашипел, почуяв своего исконного врага. Я заметил, что сам Волк снова ушел в офф, и понял, зачем он это сделал. Сейчас он точно так же изучает меня, как и я — его. Интересно, какие мысли роятся в его голове? Но об этом — потом, через пару минут моя станция. Я закрыл ноут, сунул в чехол и оторвал зад от сиденья.

***

Отперев дверь квартиры, я бросил ключи на тумбочку в прихожей и положил рядом с ними ноут. На звук тут же явились оба питомца. Блин, они даже смотрели на меня одинаково вопросительно. Пользуясь тем, что знает меня дольше, Бегемот принялся тереться о мои ноги, бурно выражая восторг, а Марк продолжал неподвижно стоять в дверном проеме. — Что ты опять натворил? — спросил я, подмигивая и снимая обувь. — Ничего, чего это сразу «натворил»? — надулся он. — Ну так, стоишь, как неродной, не виснешь на шее, целоваться не лезешь. Явно что-то уже учудил. — Ничего я чудил. Пожрать приготовил, книжку дочитал, я даже порнуху не смотрел и не дрочил, — не трогаясь с места, доложил он. — Почему? — По качану! — снова вырвалось у него детское и озорное, но тут же последовало сказанное мрачно и угрюмо: — Настроения нет. — А что так? — я подошел ближе. — Кто тебя обидел? Бегемот? Так дал бы ему сдачи. — У меня когтей нет, чтобы царапаться, — Марк невольно взглянул на свои руки — на них красовались свежие кошачьи царапины. — Но у тебя есть зубы, укусил бы его за ухо! — Зачем? Ему же больно будет, — питомец наклонился и подхватил кота на руки, — он хороший. Я всегда такого хотел, а мама не разрешала. Ни кота, ни собаку, ни попугая. Говорила, что от них шума много, шерсти и перьев. — Так у вас что, живности в доме никогда не было? — Были. Рыбки. Холодные, лупоглазые и тупые. Аквариумом отец занимался, а я их никогда не любил, — поглаживая Бегемота, рассказывал Марк: — Ты отдашь мне кота, когда квартиру вернем? — снова безо всякого перехода продолжил он. — Тебе он все равно не нужен. — С чего ты это взял? — разговор уже становился занятным. — Тебе никто не нужен. У тебя даже фотоальбомов нет. Ни одного. Я хотел уже нагавкать на него за то, что копался в вещах и документах, а потом подумал, что и сам поступил бы так же. Чем еще заниматься целый день? И Марк оказался прав — альбомов у меня действительно не было. Все немногочисленные нужные фото я держал на телефоне и ноуте. — Вот что, Марк, я устал, как собака. Ты массаж делать умеешь? — Эротический? — опять прорезалась шлюшность. — Нет. Обычный. Сумеешь? Заодно и поговорим, — я скривился и потер шею. — Попробую. Только я такого никогда не делал. Может лучше минет? Расслабишься. — Массаж, и забывай свои уличные манеры. — Зачем? — приподнял он брови. — Все равно туда возвращаться, — Марк опустил кота на пол и поплелся в комнату, ссутулившись и повесив голову. Походу, у парня депрессия начинается. Час от часу не легче! Делать мне больше нечего — психотерапевта из себя корчить.

***

Когда я вышел из душа, снова в одном полотенце на бедрах, Марк окинул меня оценивающим взглядом и выдал: — А ты нехило бы зарабатывал у нас на точке. У тебя тело красивое, — но сказано это было тоном оценщика из ломбарда, без малейшей нотки эротизма. И поза его... Питомец сидел на кровати, обхватив колени руками и положив на них голову. Поза саба. Покорность, безволие, капитуляция. Все это вызывало у меня уже не сочувствие, а острое желание дать живительного пенделя, после которого, как известно, многим легчает. А еще я подумал, что надо будет ему какое-то занятие найти, чтобы некогда было херней маяться и хоронить себя заживо. Нашел время для истерик, блин. — Знаю, — ответил я, принимая как должное оценку своих физических данных, — мне часто это говорят. А фотоальбомы... Я же не здешний, Марк. Тащить из дома школьные фото, сам понимаешь, было бы глупо просто. А нынешние — на ноуте и в телефоне. — А откуда ты? Я назвал свой городишко и добавил: — Сюда я учиться приехал, да так и остался. Отец и сейчас там живет. — А мать? — Умерла. Еще месяца не прошло. — Прости. — Не парься. Рано или поздно все там будем, — отделался я дежурной фразой и вытянулся на кровати лицом вниз. — Давай, приступай. Я сегодня целый день как в жопу раненый мотаюсь. Устал как поц. — И даже ни с кем не трахался, — сообщил Марк еще через минуту, усаживаясь мне на задницу и опуская руки на шею. — А это с чего взял? — От тебя только тобой пахнет, — пояснили мне, начиная поглаживать плечи. — И что так слабо? — Настроения нет, — спародировал я его. — Ты вспомнил, кто твою личность подтвердить сможет? — А чего тут помнить? Классуха бывшая, грымза старая. У неё даже все наши альбомы есть. Блин, ей лет, наверное, под сотню, — по голосу я понял, что Марк классную руководительницу не жаловал. — Кто еще? Одноклассники? Их родители? — Дохлый номер. Они в курсе, чем я занимался. Ебаное сарафанное радио! Никто из этих блядей помогать мне, педику, не станет. Даже за деньги. — Откуда знают? — поинтересовался я, понемногу расслабляясь под его пальцами. — Да... Нарвался как-то на хуя одного, — неохотно пояснял Марк. — Он меня еще в школе терпеть не мог, из-за волос пидором обзывал. А потом увидел меня на точке, он туда телку снять приехал, а там же не только девочки... — Ясно. Нахрен одноклассников. Кто еще? — Может, врачиха участковая? — не очень уверенно предложил питомец, массируя мне спину. — Я же часто к ней ходил. — Из-за аллергии? — Угу, я вообще часто болел. Вечно мать со мной как с писаной торбой по врачам носилась. — Значит, завтра к ним и наведаемся, — заключил я, — если дамы эти согласятся подтвердить то, что ты — это ты, отделаешься легким испугом, и через месячишко тебе документы вернут. — А если нет? — Поищем других. Главное, что документы есть, восстанавливать их с нуля было бы сложнее. — Утешил. — Марк, что случилось? — Ничего. Ты целыми днями где-то носишься, с кем-то трахаешься, а мне не говоришь нихера, как будто я пиздоболить начну... — по-детски обиженно начал он, — а я сижу тут, как уебище, с кошаком твоим... И на стенки от безделья лезу! — И что тебя бесит больше: то, что я молчу или трахаюсь? — насмешливо спросил я. — Очень смешно! — Марк сильнее надавил на мою поясницу, и я невольно зашипел: — Осторожнее! — Какие мы нежные! Сам просил массаж, теперь терпи! — так же насмешливо послышалось в ответ. — Я просил массаж, а не пытки. Хватит уже. И давай-ка спать. Я действительно устал, а занятие тебе я обязательно придумаю. — Правда? — Честное журналистское. — Тогда ладно, — вздохнул он, устраиваясь рядом и снова ко мне прижимаясь. — Спокойной ночи, Оцелот.