Оцелот выходит на охоту

— А я всегда говорила, Данилевский, что нужно быть очень внимательным, избегать темных переулков и дурных компаний, не так ли? — учительски-менторским тоном, который невозможно спутать ни с чем, спросила бывшая классная дама Марка, наливая чай в красные с белыми горошками чашки, точно такие же, как любимая чашка моей матери. — Говорили, Анастасия Андреевна, — вздохнул Марк, опуская глазки долу и размешивая сахар, — но так получилось. — Так получилось?! Нет, ну вы только его послушайте! Так получилось?! — продолжала негодовать пожилая женщина. — Хорошо хоть сам жив остался, — покачала она головой, внимательно глядя на еще не прошедший фингал под глазом бывшего ученика. — Тебе повезло, Марк, что нашелся человек, решивший помочь. Я мило улыбнулся, мысленно вообразив вспыхнувший над головой нимб. Мы сидели в этой уютной квартирке уже добрых полчаса. Классная успела вдоволь напричитаться над марковыми синяками, навосхищаться моей бескорыстной добротой, так не свойственной современным людям, а особенно — журналистам. Узнав, что Марка не только ограбили, но и избили, Анастасия Андреевна побледнела и схватилась за сердце. Пришлось нам отпаивать ее корвалолом и успокаивать в два голоса. — Ничего же страшного не случилось, — беспечно заявил Марк, — только вот с документами беда... Тут подключился я и спросил, сможет ли она подтвердить личность Данилевского, чтобы помочь Марку вернуть документы. — Конечно! У меня даже доказательства есть! — женщина встала с кресла, подошла к одному из шкафов и через пару минут вытащила оттуда альбом. Увидев его обложку, Марк скривился и фыркнул, но от комментов воздержался. Он вообще сидел за столом с видом нашкодившего школьника и молчал. — Вот смотрите, — Анастасия Андреевна положила альбом на стол передо мной. — Это мой 11-Б, в котором учился и ваш подопечный. Марка я нашел сразу же. Волосы у него и тогда были длинными, а вот лицо... Глаза. Совсем другие. Тогда он еще не знал, что такое настоящая боль, голод, грязь и чужая похоть, разрывающая тело. — Полагаю, это послужит достаточным доказательством? Кроме моих слов. — Уверен. Когда вы сможете встретиться с нами в отделении? — Дайте подумать... Вас устроит этот четверг? — Встретимся часам к... — Девяти утра, — прикинув что-то в уме, сказала бывшая классная Марка. — Идеально, — улыбнулся я, поднимаясь. — Спасибо Вам, Анастасия Андреевна. — Не за что. Видите ли, молодой человек, я родилась и выросла в стране, где бескорыстно помогать людям было в порядке вещей. Марк, — обратилась она к бывшему ученику, — будь любезен, принеси с балкона мою канарейку. — А когда тот удалился достаточно, она наклонилась ко мне и добавила, понизив голос: — Помогать нужно, тем более — сиротам. Я знаю, что случилось с родителями Марка. Ему очень повезло встретить вас... Сказать что-то еще она не успела — вернулся Марк, неся клетку с желтой птичкой. Через несколько минут мы уже спускались вниз на лифте. Вначале питомец молчал, подпирая стену, а потом задумчиво протянул: — Зря я на неё гнал, и уроки она клёво вела. Я вообще литературу любил и сочинения почти без ошибок писал. Слушай, а может реально что-то выйдет? — Конечно. Я же тебе говорил. Теперь едем к твоему терапевту? — Угу, — кивнул он, — вот уболтаем её к ментам сходить, и ксива у меня в кармане!

***

Но из районной поликлиники мы вышли несолоно хлебавши. Женщина, наблюдавшая Марка с момента его выхода из подросткового возраста, умерла три месяца назад, а заменившая ее коротко стриженная брюнетка дать нужные показания наотрез отказалась: — И можете не махать своим удостоверением! — сузив глаза, сказала она мне. — Я никогда не видела этого юношу. Откуда я могу знать, что он и есть Данилевский? И даже если бы видела, я не могу подтвердить это под присягой. Каждый день у меня десятки пациентов, я обязана помнить их всех? И покиньте, пожалуйста, кабинет, не отнимайте моё время! — Сука! — рявкнул ей в лицо Марк и вылетел за дверь. Я криво усмехнулся и последовал за ним, нагнав подопечного у лифта. — Вот тварь! Ей что, жалко было сказать? — заорал он, стоило мне подойти. — Не психуй, — осадил я его, — я тебе уже говорил: никто никому ничего... — Не должен! — ничуть не тише продолжил Марк, саданув кулаком о стену. Сильно, не жалея, снова сбивая в кровь костяшки. — Блять, твою мать, — зашипел он тут же и уткнулся лбом мне в плечо. — И что теперь? Всё? Пиздец? Приехали? — Не думаю. В какой из детских больниц ты наблюдался? — Ты думаешь, меня помнят там? — Марк, ты аллергик, такие всегда состоят на учете у специалиста. Ты сам говорил, что часто обращался к врачам. — Не я. Мать меня тягала, стоило только чихнуть. Но, блин, четыре года прошло, там, наверное, тоже все поменялись! — Не факт. Далеко отсюда твоя больница? — Три станции метро, почти рядом с нашим домом... — Поехали. Участковый педиатр в детской поликлинике Марка действительно сменился, а вот аллерголог — чернобородый здоровяк, был все тот же. Стоило нам войти в кабинет, как он добродушно улыбнулся и пробасил: — Данилевский? Какими ветрами? Тебе ж давно четырнадцать стукнуло! — Позвольте пояснить... — начал я, приближаясь к столу и протягивая врачу свое удостоверение, — дело в том, что... И я скормил доктору ту же историю, что и бывшей классной. Он слушал внимательно, то и дело переводя взгляд с меня на Марка, а потом спросил: — Куда и когда я должен подойти? — Вы... подтвердите? — недоверчиво поинтересовался подопечный. — Конечно. Я и хотел бы тебя забыть, да не получается, редко такой букет всевозможных аллергий попадается, — снова белозубо улыбнулся аллерголог. — Да и матушка твоя... Настойчивая дама. — Была, — обронил Марк. — Что? — Была, говорю. Они погибли с отцом год назад. — Вот как? Соболезную. Когда и куда мне прийти? Я назвал ему время, на которое договорился с классной, получил добро, и мы с Марком покинули кабинет. — Ну вот, а ты говорил — пиздец, — улыбнулся я, закуривая. — Нельзя сдаваться так быстро. — Тебе легко говорить, — снова началась старая песня, которую я тут же оборвал: — Марк, я забочусь о себе сам с восемнадцати лет, с того момента, как приехал сюда поступать. — А что, предки тебе совсем не помогали? — Почти. Мать болела, а мой отец — простой работяга, так что — делай выводы. — Слушай, а давай по пиву, а? Ну плиз! — в ход снова пошли «щенячьи глазки» и детский голосок. — За успех нашего безнадежного предприятия. — Ладно, но я понятия не имею, где тут ближайший нормальный паб. — Так рядом совсем, пошли!

***

Паб, расположившийся в подвале соседней с больницей многоэтажки, оказался на удивление чистым и уютным, а пиво, которое нам подали, было вполне приличным. — Офигеть, — расплылся в довольной улыбке Марк, делая большой глоток и разваливаясь на стуле. — Клево тут, да? — Неплохо, — я закурил и тоже откинулся на спинку стула, — тихо. — Это потому что день, вечером тут полно народу, здесь пиво хорошее и познакомиться можно с... — Клиентом? — Ага, всё не на улице торчать, только знать надо, с кем можно идти, а с кем — нет, — поучительно продолжил он. — Догадываюсь. Давай, пей, и пойдем домой, у меня на сегодня еще кое-что запланировано. — А мне опять одному сидеть? Не хочу-у-у! — Не ной. Можешь здесь остаться. Насовсем. — Ты противный! — А ты охуевший, — сказал за меня незнакомый парень, остановившийся у нашего столика и смотрящий прямо на Марка. — Ты когда бабки вернешь? — Э-э-э... — начал мямлить питомец, — скоро. Я болею, не заработал еще. — Пиздишь, как дышишь! Такого красавчика упакованного снял и не заработал? — недоверчиво покачал головой парень, а его пристально-колючий взгляд скрестился с моим. — Слышь, придется тебе за него платить, или я сам ему клиента подгоню, а ты поищи другую шлюшку. Он, кстати, трахается погано, только и понту, что рожа смазливая и задница узкая. — Не гони пургу, Макс! — прищурился Марк. — Я сказал — верну, значит — верну! А теперь отвали. В следующую секунду Макс схватил его за волосы и резко дернул, заставляя запрокинуть лицо и зашипеть от боли. — А ты охеренел, я смотрю! Забыл, как я тебя, паскуду, в парке подобрал? Как отмыл и накормил, как на точку привел? Думаешь, ебарь новый долго тебя крышевать будет? Да ты через два дня ему настопиздишь и вернешься сюда, потому что такая тварь никому нахуй не нужна! Усёк? — Отвали, блядь! — прошипел Марк, пытаясь высвободиться. — Ты тупой или глухой? Я все верну! Скоро. — Не дергайся, сука, — сильнее сжал пальцы Макс. — Мне СЕЙЧАС надо, понял? Гони бабки или со мной пойдешь. Есть там дядя один... такой как ты ему нужен, чтобы жопа была нерастянутая еще, вот и закроишься. — Ты охуел, что ли, сутенером заделался?! — заорал Марк, привлекая внимание бармена и охраны. А вот это уже было явно излишним. — Отпусти его, — спокойно сказал я, не собираясь больше любоваться на то, как издеваются над питомцем. — Сколько он тебе должен? — Сотку. Зелени. — Это правда? — я перевел взгляд на Марка, тот молча кивнул, и тогда я бросил на столик купюру с портретом Франклина. — Держи и проваливай. — Другое дело, — Макс тут же отпустил шевелюру Марка и сунул деньги в карман, — теперь можешь что угодно с ним делать! А вообще, лох ты, мог бы и получше найти, за него больше двадцатки никто не давал! — тут он развернулся и стремительно вышел из паба, а Марк, покрасневший как помидор, опустил голову и пробубнил: — Я верну. — Обязательно. А куда ты денешься? Это и был твой «благодетель»? — Угу, знаешь что, не хочу я больше пива. Пойдем домой, — он отодвинул бокал, в котором оставалась еще половина содержимого. — Пока очередной кредитор не нарисовался? — Я только Максу был должен. И пиздел он про двадцатку, нет таких цен. — А какие есть? — я все же решил допить пиво, оказавшееся таким дорогим. — Минет — полтинник, трахнуться — сотка, без гандона — полторы, только я так не делал. — Никогда? — Нет. Я не дурак, чтобы СПИД подцепить! Или еще чего... — Ясно, — я опустошил свой бокал. — Ну, пойдем? — Ага, я устал, и башка разболелась, наверное, опять температура. — Наверное, — не стал спорить я, поднимаясь из-за столика. — Тогда на выход, Рапунцель.