Оцелот выходит на охоту

Пока я дошел до двери — успел почти оглохнуть и здорово разозлиться. Трезвон не прекращался все это время, живи я в частном доме рядом с кладбищем — зомби-апокалипсис стал бы реальностью. Покойники бы точно из могил поднялись, чтобы башку безмозглую отвинтить Марку, с маниакальным упорством давившему на кнопку. Продолжал он это занятие даже когда я дверь открыл. Впрочем, теперь мне стало ясно, почему — он так на ногах удержаться пытался, потому что готовым был в уматину. Густой запах алкоголя и табака шибанул мне в нос — от свиноты несло, как в тот первый вечер. Твою мать. Именно это я и сказал, отрывая его руку от несчастной кнопки: — Ты что, охренел? — Я? — поднял на меня мутный взгляд питомец. — Н-нет, я пришел. — Вижу, — я успел вовремя подхватить Марка, потому что его, лишенного опоры, резко повело вправо. Как тогда, на вокзале, я схватил его за руку, дернул к себе, не дав упасть, и почти втащил в квартиру. Прислонив его к стене коридора, я запер дверь и только потом снова повернулся к мелкому засранцу: — И что за праздник? — День граненого стакана, — с умным видом изрек он, потянулся к валявшейся на тумбочке пачке сигарет, — о, ща покурим, и я тебе кое-что расскажу... не... лучше покажу, ай! Ты чего?! — взвизгнул Марк, получив от меня по руке. — Ты не куришь — это раз, в квартире не курят — это два, и где ты валялся — это три? — я брезгливо указал на грязные джинсы и залитую пивом футболку. — Это что за дерьмо? — А это не я, — пустился в невнятные пояснения он, — меня уронили... толкнули, и я облился... И чего ты орешь? Я взрослый уже, мне можно! — Валяться? — Пить. И курить тоже. И ты мне не папаша, ясно? — пьяно заявил Марк. — Ты мой этот... ебарь, вот и еби. Пока даю. А будешь наезжать я... Слушать этот поток подсознания дальше я не стал, молча сгреб в охапку, затащил в ванную, врубил холодный душ и затолкал под воду упирающегося, матерящегося и негодующе вопящего свинёнка. — Заткнись, блядь! — рявкнул я, когда мне надоело слушать его возбухания. — Какого хрена ты нажрался и в таком виде сюда приперся? — А куда мне идти? — стуча зубами, спросил мокрый Марк. — Я ж теперь тут живу. — Да? Значит так... — я сорвал с него футболку, расстегнул ремень джинсов и потащил промокшие и грязные тряпки вниз, но договорить не успел, меня нагло перебили: — Я трахаться хочу! Я так спешил, чтобы с тобой... — И нализался для этого? — спросил я, продолжая стягивать с него липнущую к телу одежду. — Так получилось, — со вздохом пояснил Марк, покорно поднимая ноги, — а можно воду теплее сделать? Ледяная же, я опять простужусь. — Можно, — я швырнул его вещи на пол у ванной, — приведи себя в порядок, от тебя несет, как от бомжа. И постирай все это тряпье, а я пошел спать. Завтра поговорим. Слушать его дальше я не стал, вытер руки о полотенце и вышел, чувствуя, что сил удержать себя в руках и не врезать ему может просто не хватить. Я уже писал, что не выношу пьяных и не только баб. Бухой Марк вызывал у меня только одно желание — приложить к стене мордой, да посильнее. Раздражал. Жутко. Хотелось взять и уебать, по-другому и не скажешь. И самое гадкое, я вдруг понял, что влетел с ним капитально. Марк не способен о себе позаботиться, малейшая сложность — и заливает «горе» водкой. А что будет, когда я отправлю его в самостоятельное плавание? Как скоро он лишится всего опять? Парень оказался слишком слабым, такие действительно не выживают, если не находят покровителя. Только беда в том, что я не хочу им быть, паладинство и патронат — не мои любимые развлечения. Я вышел на балкон, закурил и тяжело вздохнул. Не было печали, блин. Хоть объявления на столбах расклеивай: «Отдам в хорошие руки». Да уж, с котом действительно проще и хлопот меньше. Полная миска и чистый туалет — вот, по сути, и всё, что ему нужно для счастья, ну и гладить время от времени. Ладно, поглядим. Я затушил окурок, вернулся в комнату, разделся, лег в постель и выключил свет. Отбой.

***

Устроившись под одеялом, я закрыл глаза, усердно изображая спящего. Меньше всего мне хотелось сейчас разговаривать с Марком или слушать его. Я боялся сорваться, сказать или сделать что-то, что потом нельзя будет исправить. Я слышал, как он вошел в комнату, улегся со своей стороны кровати, осторожно потянул на себя одеяло и вздохнул — тяжело и громко. Явно ожидая вопросов с моей стороны, но их не последовало, я продолжал молчать. Я знаю, что равнодушие бьет куда сильнее, чем «допрос с пристрастием» на повышенных тонах. Выходя из себя, ты показываешь, что проступок тебя задел. Оставаясь равнодушным — даешь понять, что тебе плевать на свинскую выходку, даже если это на самом деле не так. Равнодушие задевает по-настоящему. Марка проняло быстро. Он громко шмыгнул носом и пробубнил: — Я ни с кем не трахался и не валялся нигде... Меня на самом деле толкнули, будто сам не знаешь. И не курил я. Это Ромкины сигареты, мы случайно в магазе встретились... Он меня в гости позвал, мы на точке раньше работали, а теперь Ромка с мужиком живет. Тот старый уже, ему аж сорок, прикинь, — рука очень осторожно легла на мое бедро. — Но зато он хату Ромке снимает, содержит, короче. Вот мы и посидели чуток... Чего ты злишься? Мне, знаешь, как херово было! Вадь, ну не молчи... Ну хочешь, в рожу мне дай, только не молчи! Тоже мне преступление... будто сам никогда не нажирался! — снова начал заводиться он. — Нажирался, — коротко согласился я, — и что? — Ничего, — Марк придвинулся вплотную к моей спине, — я Ромке про тебя рассказывал, какой ты крутой... Он мне завидовал, знаешь как! Его ебарь толстый, и у него не всегда встает даже. Пиздец в общем. — Марк, заткнись, а? По-хорошему. Половые трудности твоего коллеги меня не ебут. Я устал и хочу спать, в отличие от тебя, мне завтра снова в ментовку ехать. — Я просто пояснить хотел, — промямлил подопечный, — чтобы ты не думал, что я с кем-то трахался. — Меня это не волнует. Мы не пара. Ты волен спать с кем угодно, — холодно и спокойно сказал я. — Так, да? — Да. — Ну, хорошо, — обиженно протянул Марк и затих. Наконец-то.

***

По уже сложившейся с недавних пор и очень не нравившейся мне традиции, меня снова разбудил телефонный звонок. Нащупав на тумбочке мобилку, я принял вызов. Интересно, что на сей раз так рвется сообщить капитан Смоляков? Внимательно вслушиваясь в четкие отрывистые фразы, я даже не пытался подавить улыбку. Уж больно новости оказались приятными, что было редкостью в последнюю пару недель. Иван сказал, что я могу сегодня в милиции не появляться, потому что допрос Алены Колосовской не состоится. Ни сегодня, ни завтра, никогда. Не вынесла девушка испытания медными трубами. Внезапно свалившаяся популярность, вкупе с расстроившейся свадьбой, подкосили её хрупкую психику. Алёна решила разом покончить со всеми проблемами посредством большой дозы снотворного. Вот только вместо того света так на этом и осталась. Частично. В виде овоща, пускающего слюни. Точно такого, каким когда-то давно стал один из моих одногруппников. Но, в отличие от дуралея-Антона, пострадавшего из-за собственной глупости, Алена получила то, чего заслуживала. Око за око. Идеально. Милосердие и гуманизм, против которых я всегда выступал, сыграли с Колосовской злую шутку. Врачи не дали ей умереть спокойно, вернули с того света тело, хоть души в нем уже не было, впрочем, ее там не было никогда. Но межушный нервный узел имелся и так-сяк функционировал. Во всяком случае, под себя она не гадила, что успешно будет практиковать теперь. Социальная смерть, вот что случилось с рыжей и наглой красоткой, пока Марк напивался, а я разговаривал с Волком. Я поблагодарил Смолякова, положил телефон на место и произнес сакраментальное и донельзя пошлое: — Veni, vidi, vici! — но больше ничего, настолько соответствующего моменту, в голову не лезло. — И кого это ты победил? — пробурчал питомец, обнаруживая знакомство с легендарными изречениями Цезаря. — Всё-то тебе надо знать, — усмехнулся я, — любопытной Варваре... — На базаре жопу надрали, — закончил Марк новой интерпретацией поговорки. — Не хочешь говорить — не надо. И вот что, я больше не на какие допросы и ставки не пойду, ясно? Толку с этого ноль целых, хрен десятых. — Долго думал? — Да. Полночи. После того, как ты задрых и захрапел. Нафига нервы тратить, если нихрена из этого не выйдет? Если ты реально мне помочь хочешь — на работу нормальную устрой, чтобы я мог хату снимать. — А как же твоя квартира? — напомнил я. — А никак. Будет в ней сука эта со своим ебарем жить, что не ясно?! — Не будет. — Это еще почему? — Алена в больнице, Марк, — начал я. — Неудачная попытка суицида привела к смерти мозга. Не думаю, что теперь ей нужна квартира, да и вообще что-либо. — Не гони! — И не думал. Она овощ, Марк. Овощ. И это необратимо. — Охуеть! — глаза питомца вспыхнули восторгом. — Так ей, бляди, и надо! — он порывисто обнял меня за шею, совершенно позабыв, что нужно и дальше дуться. — Вот это круть! Значит, мне не придется рожу ее видеть! Класс! — Ее — нет, а вот с матушкой ейной ты все же встретишься, — снизил градус радости я. — Марк, это не игра, и не шутки, и варианты — «я больше ни с кем не хочу разговаривать» — не прокатывают. Ты не ребенок, должен уже начинать башкой думать. — Вот-вот, а когда я тебе говорил, что уже взрослый, ты с меня ржал, — сощурился он. — И буду ржать, до тех пор, пока ты на самом деле не станешь взрослым. Я не шучу. С какого хрена ты вчера нажрался? Я так и не услышал вразумительного ответа. — Не пили меня, — тут же захныкал Марк, вспомнив о своей второй личине — маленького мальчика, той, которая жутко меня бесила, даже сильнее, чем шлюшная. — А ты не ной. Противно, — резко бросил я. — Тебе восемнадцать, а не восемь. — Слушай, чего ты от меня хочешь, а? — Я уже сказал — прекрати строить из себя дебила. Слабость отвратительна. — Ага, я в курсе. Я читал ту твою писульку, где ты эвтаназию проповедовал, — сообщили мне. — Зря ты мундирчик отдал, как раз по тебе одежка. — Да? — Точняк! Опоздал ты родиться, твоим пизды вломили почти семьдесят лет назад, — теперь он знанием истории решил блеснуть. — Из тебя охренительный гестаповец вышел бы! Ты прямо рожден для того мундира! — Ну да, — усмехнулся я, — главное, чтобы костюмчик сидел. Кончай херню молоть, Марк. Не смешно. Если я такой, почему ты до сих пор здесь? Зачем ты мне? — Э-э-э, — задумчиво протянул он, потом замолчал, да так и не нашелся, что сказать. — Вот и все. Разговор на эту тему окончен. — Как прикажете, хер штандартенфюрер, — тут мне показали язык, но вместо того, чтобы разозлиться, я прыснул, схватил мелкого гаденыша в охапку, перевернул на живот, стащил с голой задницы одеяло и приложился к ней ладонью. Не больно, сопровождая шлепок глубокомысленным: — А не наказать ли мне тебя, добрый молодец, за косяки твои вчерашние, сегодняшние и завтрашние? — Только попробуй, я тебе сдачи дам. — Давай, — я шлепнул его еще раз, — говорят, некоторые задним умом крепки? Вот мы сейчас это и проверим. — Ай, отпусти, — снова рыпнулся Марк, — я не люблю твой садомазик! — Да? А с хуя ли у тебя тогда стоит? — поинтересовался я, повторяя его же слова. — Просто так, — шумно вздохнул он и поерзал на моих коленях, — утро же. — Ага, — теперь я уже не бил, ласкающим движением огладил упругий и чертовски аппетитный зад, — я так и подумал, — я провел указательным пальцем между его ягодиц и коснулся входа. Питомец чуть слышно застонал, приподнимая задницу вверх — как же быстро он заводится, и заводит меня шумно-сорванным дыханием, своим запахом — крышесносным и возбуждающим, и пальцами, наощупь отыскавшими мой не менее твердый член. Помня о чувствительности кожи питомца, я склонился и провел языком вдоль позвоночника, продолжая массировать вход. С Марком нельзя было спешить, об этом я тоже не забывал, как и о том, как сладко он постанывает, когда проникаю в него пальцами. Двигается навстречу и вскрикивает, когда я сажаю его на колени спиной к себе. Прижимаюсь плотно, мой член пока что находится между горяче-гладких ягодиц. Марк откидывает мне голову на плечо, трется о мою плоть и стонет — просящее и громко. В ответ я обхватываю рукой его член — неспешное, дразнящее скольжение в такт вздохам питомца, уже полностью ушедшего в страсть. — Я хочу... трахни... — срывается с его губ неразборчиво и хрипловато, и на сей раз я повинуюсь. Быстро достаю из тумбочки резинку, смазываю его и себя, и вхожу — медленно, осторожно, лаская Марка рукой, целуя в шею. И вот я уже тесно прижимаюсь к его вздрагивающей спине. Я в нем, и он — мой. Весь. Хорошо. Близко. До дрожи и почти по-настоящему. Тело ловит кайф, душа... сейчас не до нее. Не выходя из Марка, медленно опускаюсь на кровать. Потому что чувствую — он устал. Питомцу хочется кончить, просто уплыть, не думая ни о чем, и я даю ему это. Последние самые жаркие секунды, самые громкие вскрики, запрокинутое лицо с полуоткрытым ртом и плотно зажмуренными глазами, и горячие брызги на моих пальцах и простыне. Вот так. А теперь я. Это быстро и так же сладко... Только тише. Я редко кончаю со стоном. Со вскриком — еще никогда. Сейчас я все же застонал — прижав Марка к себе, жалея, что нельзя сделать это без разделяющего нас латекса. Осторожность. То, о чем я почти забыл. Выпустил из внимания одну очень важную вещь — не привязывать к себе. Не дать ему в меня влюбиться, потому что ничего, кроме очередного разочарования и новой «драмы» это Марку не принесет. Блин, и куда бы его пристроить? Кому вручить в заботливые руки это пепельноволосое чудо? Нет у меня на примете таких рук, и где их найти — не знаю. Ладно, придумаю что-нибудь. Я всегда соображалкой славился. — Ты больше на меня не злишься? — спросил Марк, не думая от меня отодвигаться. — Нет. Я злился не на тебя, не люблю пьяных, независимо от пола и возраста. — Я понял и не буду больше тебя сердить, никогда-никогда не буду. И в милицию пойду, если надо. — Конечно, пойдешь, а куда ты денешься? — усмехнулся я. — А еще у меня предложение есть: давай в пиццерию сходим, что ли? Надо же хоть как-то отметить наш первый успех. — Сбычу мечт? — Типа того, на ужин при свечах я тебя не приглашаю. — Еще чего! — фыркнул питомец. — Я же не девка! И мы не пара. — Умница, — улыбнулся я.