Оцелот выходит на охоту

— Я? — переспросил он. — Сейчас — немногого. А ты... Сколько стоило твое тело, Вадим? — Много, — ответил я, уже жалея о том, что подписался на «без флажков». Теперь я должен буду рассказать ему о себе. — Не каждому по карману. — Несложно догадаться. И почему ты это делал? — Долгая история... — А я никуда не спешу, — он чуть поморщился, устраиваясь в кресле поудобнее. — К тому же, до твоей электрички еще несколько часов. Успеем. Итак? — Тогда налей, — я кивнул на бутылку, — я тоже не любитель... исповедей. Вовремя отучили болтать. — Хорошо, — он послушно наполнил стопки, — я хочу знать, что сделало тебя таким... мизантропом. Откуда все это? — Ладно, давай, — я выпил, нехотя закусил и снова взял сигарету, но закуривать не спешил, просто крутил в пальцах. — Мне однажды неслабо вломили... — начал я и поведал Волку историю стычки с Орлом. Потом незаметно и плавно рассказал о студенческой жизни, о том, как стал использовать вместо валюты тело. Влад слушал внимательно, не задавая ни одного вопроса. От его пристального взгляда мне становилось немного не по себе. В глазах не было осуждения или чего-то подобного, просто внимание, холодное, пугающее. Я прервался только для того, чтобы закурить, а потом рассказал о том, как помогало устраиваться на работу хорошее владение языком. — Во всех смыслах? — спросил Влад. — Да, — ответил я, чувствуя, что все же захмелел, и ловя себя на том, что слишком внимательно смотрю на его губы. Смотрю и думаю, что было бы неплохо узнать, как он целуется. В конце концов, это Влад тот рассказ написал, в котором мы имели друг друга. Морально мы это уже сделали. Сначала изображал из себя эксгибициониста он, а теперь — я. Показывали друг другу души, или что у нас вместо них? — А тебе самому это нравилось? — задал он совсем не тот вопрос, которого я ожидал. — Влад, я не стал бы себя насиловать, не мазохист. БДСМ — не мое. — Лжешь, тебе понравилось, ты ведь попробовал, да? — и снова от взгляда невозможно скрыться, или я сам этого не хочу? — Я не мазохист, — попытался увильнуть я. — Конечно нет, мы говорили об этом, помнишь? Но тебе понравилось. Неудивительно. Мне тоже нравилось, когда-то. — Так ты... — А откуда, по-твоему, я об этом знаю? — насмешливо спросил он, закуривая. — Но теперь это прошлое. Для меня. Но ты не ответил на вопрос — тебе самому нравилось то, что ты делал и делаешь? — Да, — после паузы, ответил я, — я люблю секс, об этом я тоже уже писал. — Покажи мне того, кто не любит? — насмешливо бросил Влад. — Сейчас ты свободен? — Я всегда свободен. — А этот паренек... Бенгал? — Просто мой подопечный. Прости, но не свои секреты я раскрывать не буду. — Молодец, — похвалил он меня, — это хорошо. Если бы ты начал болтать, твоя цена сильно упала бы. — Цена? Ты собираешься меня купить? — Нет. Просто оцениваю, чтобы потом дать ответ на вопрос, чего ты стоишь. Это не так просто, как мне казалось еще пару часов назад. Я думал, ты просто смазливый сукин сын, мальчик-картинка... Как те мудели, разгуливающие по подиуму. Я ошибся, и не знаю хорошо это или плохо. Ты действительно странный зверь, и пока я не могу разобраться, только ли снаружи твои пятна, Оцелот. А я все же хочу это понять. Я математик и привык решать уравнения, и всегда находить верные ответы к задачам любой степени сложности. Ты пока что продолжаешь оставаться частично неизвестной величиной, и я не знаю, нравится мне это или нет. Внимательно слушая Волка, я невольно наклонился ближе. Желание коснуться его губ усилилось. И, в отличие от Влада, я знал, что мне это желание нравится. Еще как. В паху стало горячо и тесно, пульс участился, а губы пересохли. Я четко осознал, что хочу этого человека, и он не кажется мне слабым даже сейчас. Наоборот. Я понял, что хочу разыграть в ролях тот, сочиненный им спектакль. Хочу. Всё так просто. Еще во время нашего первого разговора по скайпу я умудрился завестись, и, не вернись пьяный Марк, все могло закончиться... виртом? Тем, что я всегда отрицал? Тогда момент был упущен. А сейчас? Сейчас мы видим и слышим друг друга, мы чувствуем запахи, мы чертовски близко. Опасно близко. Я с трудом удерживался от того, чтобы не прикоснуться к нему. Не хотелось разрушить иллюзорное доверие, что вроде бы установилось между нами. К тому же, я понятия не имел, восстановилась ли его потенция. Если нет, мои домогательства будут выглядеть, как издевка или оскорбление. Хрен редьки не слаще! Я облизнул губы, наблюдая, как меняются оттенки стали в его прищуренных глазах, как свинцовая серость становится почти предгрозовой чернотой. Глаза менялись, а голос оставался всё тем же — низким, ровным, напоминающим угрожающее ворчание готового броситься волка. И рука, держащая сигарету, тоже не дрожала. Крупные сильные пальцы с крепкими ногтями стискивали тщедушное тельце сигареты, а губы, очерченные очень четко, высасывали из нее жизнь вместе с дымом. Вот на глаза ему упала седая прядь, выделяющаяся на фоне остальных волос. Волк убрал ее нетерпеливым жестом и бросил отрывисто и глухо: — Отодвинься. — Что? — не понял я. — Слишком близко... — так же коротко и непонятно, и сигарета вдавлена в донышко пепельницы. — Я не хочу быть грубым. — Так не будь, — я глянул в его глаза, и мне показалось, что слышу металлический лязг скрестившихся взглядов. — Тогда отодвинься. — Почему? — Блядь, не тупи! В последний раз у меня был секс... настоящий секс год назад, — слова стали острыми и вонзались в разделяющее нас пространство. — Три месяца назад ко мне вернулась чувствительность и всё это время я дрочил, как малолетка. Мы писали эти гребаные рассказки, изображали страсть, но на самом деле реальным было это, — Волк бросил выразительный взгляд на свои бедра, и я только теперь заметил, как натянулись его спортивные штаны, и понял, к чему было сказано «отодвинься». Я невольно его спровоцировал своим рассказом, да и просто тем, что был так близко. — Я чуть с ума от радости не сошел, когда снова почувствовал себя мужчиной, и вскоре проклял это. Хотеть и не иметь. Для меня это было хуже всего. Я привык всегда получать то, чего хочу, трахать тех, кого хочу. А теперь... — Что мешает теперь? — спросил я, медленно опуская ладонь на его член. Волк вздрогнул и тут же сильно и больно стиснул мою руку в своей, показавшейся мне железной. — Мне не нужны подачки. Жалость — это оскорбление, а их я не прощаю. А потому — уходи, на сегодня мы узнали друг о друге достаточно. Более чем. — Нет, — покачал я головой. — Ты ошибся, Влад. То, что я чувствую сейчас, это не жалость, хоть и тоже на «ж»... А потом я сделал то, за что вполне мог бы отхватить по морде, и тогда мой дантист нехило бы подзаработал. Но я должен был доказать, что не боюсь его. Слабых волки разрывают. Жалость им неведома, как и кошкам, к которым я всегда относил себя. Вместо того, чтобы отодвинуться, я подался ближе и коснулся его губ, пытаясь подчинить Волка себе, не спасовать перед его силой. В следующую секунду я невольно застонал, потому что его пальцы резко схватили меня за волосы, а губы мгновенно завладели ртом. Поцелуй-укус, и вкус моей крови на наших губах. Я помнил о том, что нужно быть осторожным, но руки сами расстегивали пуговицы на его рубашке, почти отрывая их в иррационально-остром нетерпении. Разорвать поцелуй я не смог бы, даже если бы и захотел — этого мне не позволял он. Но когда я нагло сунул руку в его штаны и сжал член, Влад невольно откинулся в кресле и застонал сквозь стиснутые зубы. Я воспользовался этим, чтобы поцеловать его так же — жестко, больно, до крови, теряя самообладание окончательно, смешивая нас в одно. Не давая опомниться, я быстро опустил голову к его бедрам. Больше возражений не было. Только хрипло-тяжелое дыхание и рычание, вырвавшееся у Волка, когда он кончил, вогнав свой член мне в горло и не позволяя отстраниться до самого конца. Но я и сам был на грани. Такого со мной еще не случалось, чтобы отсасывая кому-то, заводиться, а сейчас меня буквально трясло. Когда Влад дернул меня к себе, снова целуя и запуская руку в мои джинсы, я громко выматерился — какого хера так остро?! Притянув к себе, Волк стащил с моих бедер джинсы вместе с трусами и обхватил губами член. Я сдался быстро. Очень быстро. И чтобы не зайтись в хрипах и стонах, вцепился зубами в свое запястье. А потом еще несколько секунд тщетно пытался восстановить дыхание. — В последний раз я кончал так быстро, когда был школьником, — сказал я, когда сердце перестало пытаться выскочить прямо на волчью шкуру, лежащую у ног, — так о какой жалости ты говоришь? — Я тоже могу ошибаться, — прозвучало в ответ чуть ироничное, — и не всегда это плохо. И все же — зачем это тебе? — Я привык получать то, чего хочу, — повторил я его собственные слова. — Ты мог не досчитаться зубов, — усмехнулся Влад, бросая мне полотенце, висевшее на спинке его кресла. — Мог, — не стал спорить я, приводя себя в порядок, — иногда полезно рискнуть. — Согласен, — он взял из пачки сигарету, прикурил и спросил. — И что дальше? — Дальше? — я застегнул джинсы и тоже потянулся за куревом. — Дальше я тебя трахну. — Нет, — односложно, спокойно и безапелляционно. — Я сверху. Всегда. Или никак. Наши взгляды снова скрестились. Ебаный реслинг! Мы ломали друг друга, и важно было не отступить слишком быстро. — Я подумаю, — наконец-то сказал я. — Думай, — Влад и не собирался застегивать рубашку, и я мог беспрепятственно смотреть на его тело, давно не видевшее солнца. Я заметил уже побелевшие рубцы — по всей видимости, следы той аварии. — Отвратительно, да? — спросил он, проследив мой взгляд. — Не отвечай. Я долго привыкал к себе такому. Как назло, я всегда был эстетом, ценил телесную красоту, как в мужчинах, так и в женщинах. Это одна из причин, почему ты здесь. Я хотел увидеть тебя в реале, сравнить с тем, что было на фото, иногда разница оказывается слишком большой. Впрочем, с некоторых пор внешняя привлекательность уже не имеет для меня такого значения. — Почему? — приподнял бровь я. — Глупый вопрос. Потому что я не могу даже самостоятельно выйти из квартиры. Максимум, на что способен — дойти до сортира и кровати, — в голосе прорезалась горечь. — Это я, для которого ничего не стоило отмахать на машине пару сотен километров только для того, чтобы провести несколько часов в койке с очередным любовником. После аварии реальная жизнь осталась там — за порогом, а я здесь, в проклятых четырёх стенах. Я начал жить виртуалом, потому что ничего другого просто не оставалось. — Извини, но я не верю, что за всё это время никто не хотел быть с тобой, — высказал я свои сомнения. — Я не хотел быть ни с кем. Я видел жалость, чувствовал ее, и это отбивало всякое желание. Помню, сестра познакомила меня со своей подругой «очень милой одинокой девушкой»... Я выставил эту даму за порог через два часа после ухода сестры. Я увидел, как она на меня смотрела, — он криво усмехнулся. — Видишь ли, я всегда добивал подранков, из той же самой жалости. Дарить по этой причине смерть можно и нужно, любовь — нет. Даже секс из жалости омерзителен. Не жалела меня только Львица, но о ней я тебе уже рассказал. Она и так сделала для меня больше, чем я заслуживал. Ладно, хватит на сегодня. Я устал. Слишком давно не общался ни с кем в реале так долго, отвык. — Привыкай, — я затушил окурок и поднялся, — потому что я не останавливаюсь посреди дороги. — Я заметил, — улыбнулся Волк и добавил после небольшой паузы. — Мне было хорошо. Я не прочь повторить это еще не раз, но уже не так... — Резко? — Да. Просто слишком давно... — Я понял. Тогда — спишемся? — Обязательно. Спасибо тебе. За все. Это прозвучало так же отрывисто, как и «отодвинься», разделившее наши отношения на «до» и «после». Отвечать я не стал. Вышел в прихожую, быстро обулся и скользнул за дверь, захлопывая ее за собой, слыша, как щелкнул замок. Мне нужно было подумать. Хочу ли я продолжения на его условиях? Готов ли лечь под него сейчас и быть морально снизу всегда? К тому же, ответа на вопрос, чего же я стою, я так и не услышал, но настаивать смысла не было. Только не с ним. Влад не из тех, на кого можно надавить. Что же, значит, будет повод списаться, а потом и встретиться еще раз, чтобы наконец-то это выяснить. А, кроме того, я должен был разобраться, что чувствую к этому человеку, кроме влечения. К человеку, вкус которого все еще ощущался глубоко внутри меня. Горьковатый, как и сам Волк.

***

Добравшись до вокзала на такси, я узнал, что до электрички еще целый час. Ничего, это не так уж много. Углядев в зале ожидания бистро, я подрулил к стойке, заказал кофе и сел за свободный столик. Достал телефон, решив пока пошарить в сети, благо вай-фай тут был доступен. Я зашел на свою страницу и удивился, увидев сообщение от Волка. В: Ты уже ушел, и я вспомнил одну вещь. На тему подранков. Я написал это, когда мне было херовее всего, и даже не из-за того, что сам стал калекой, а потому, что убил его. Насрать, что меня не судили, руль повернул я. Это еще одна причина моего пьянства, не оправдание, просто причина. К сообщению прилагался стих: Подранок Я всегда добивал подранков, Что ж меня никто не добил? Говорили — сдаваться рано! Я смеялся, что было сил. Рано? Нахер такие шутки! Чувство юмора сбой дало! Месяца я топил, как сутки, В море водки — себе назло. Не сгорел и чертей не видел, Постарел лишь за год на пять И мечтал, чтобы сдох тот пидор, Что рванулся меня спасать. А потом я привык, наверно, Примирился с собой таким. Или просто устали нервы, Может, легкие выжег дым. Не добили? Так, значит, надо. Видно мой не погашен счет! И опять лютый ливень с градом Мне по окнам наотмашь бьет. Не похож этот стук на выстрел, Тот, которого ожидал. Между пьяно-угарных истин Понапрасну себя искал. Я всегда добивал подранков, Крыльям сломанным — не летать! Говорите — сдаваться рано? Может быть. Но нельзя мечтать. Прочитав это, я снова ощутил острое желание закурить, а потому быстро выпил кофе и поспешил на перрон. Достал сигареты, затянулся и понял: как раз этого куска мне и не хватало, чтобы понять Волка. В разговоре Влад упомянул о смерти бывшего вскользь, сухо и быстро, как будто этот парень был чем-то неживым, как машина, разбитая о то дерево. Тогда я не обратил на это особого внимания, сконцентрировался на самом Волке, но где-то в мозгу это отложилось и теперь всплыло. Интересно, а что ощущал бы я на его месте? Я представил на секунду, что такое случилось с... Марком. И не ощутил ничего, кроме легкого сожаления и незначительного чувства вины. Так вышло. Случайность. Ошибочный поворот руля ценой в жизнь. Неужели я действительно успел стать настолько похуистом? Если да, то хорошо, значит — броня все же на месте, а вот у Влада ее капитально покорежило. И ясно теперь откуда берут начало все его стихи и рассказы. В той аварии, в точке невозврата. Еще один кусок головоломки встал на место, но... пока что пройдена только половина пути. А стоит ли шагать дальше?