Лунные лилии

Утром Лили чувствует себя неважно. Настолько неважно, что я рекомендую ей не ходить сегодня в институт. — Ну нет уж, — фыркает Лили, маскируя бледность румянами. — Просто дело к дождю, вот и все. Нечего дома валяться в самом начале семестра. Примета плохая. На всякий случай едва ли не насильно вталкиваю в Лили две таблетки витаминов и, провожая ее взглядом до кабинета, мысленно остаюсь рядом. Лили любит покапризничать, позакатывать томно глаза, и один раз мне пришлось краснеть, когда Лили попыталась отпроситься с пар, сославшись на высокое давление, и не просчитала мадам Помфри, к которой попала в итоге. Но если Лили заболевает по-настоящему, она до последнего не признается, а потом будет лежать в постели и тихо умирать. А я буду бегать по аптекам, обзванивать знакомых врачей и скупать тонны лекарств, которые она все равно будет забывать пить. Судя по поведению Лили, она начинает заболевать по-настоящему. А значит, скоро настанут веселые деньки. Дорисовывая огромную по размерам схему строения раскрученной спирали ДНК, бросаю взгляд на часы. Почти конец шестой пары, сейчас нужно будет убраться в кабинете, немного подождать Лили и мы поедем домой. Первый учебный день всегда выматывает, особенно, если пары поставили во второй половине дня, и возвращаться приходится затемно. Причем преподавателей первое сентября выматывает даже быстрее студентов — мы тоже люди и загружены подчас втрое больше них. Лично мне сейчас хочется поскорее вернуться домой, раскупорить бутылочку доброго вина, присланного в честь начала семестра Люциусом, вынуть из холодильника заказанную в ресторане еду и в кои-то веки просто посидеть с Лили у камина, передавая друг другу большой бокал глинтвейна, щедро сдобренного специями. Отключить на вечер телефон, Интернет, и, быть может, пораньше лечь спать. А может быть, не спать... Дверь кабинета резко распахивается. Успевшие заснуть неучи в испуге подпрыгивают на стульях, делая вид, что усердно пишут. Не спросив разрешения войти, в класс врывается подруга Лили и кидается ко мне: — Она в обморок упала! — громко, обнаглев от страха и совсем не стесняясь чужой группы, заявляет Макдональд. Сначала я не понимаю, о чем речь, а поняв, ощущаю, как предательски дрогнули руки. — Мисс Макдональд, — как можно ровнее говорю я, — выйдите из класса и подождите за дверью. — Но Лили... — Вон! Староста, отметьте отсутствующих и можете быть свободны. Невозмутимо положив мел, я скрываюсь в лаборантской, и уже через секунду вылетаю в коридор. Макдональд едва успевает отшатнуться — я чуть не прикладываю ее дверью. — Она в медпункте! — Макдональд выглядит напуганной. — Профессор Вектор вызвала ее к доске, Лили начала решать уравнение и вдруг упала, будто у нее все кости исчезли! Профессор Вектор так и не смогла привести Лили в сознание! — Иди на лекции, я разберусь. — Но... — Живо! — рявкаю я. Не хочется, чтобы девчонка видела, как у меня трясутся руки и насколько мне не по себе. Дождавшись, пока Макдональд скроется в кабинете, я, лавируя между выходящими из моего кабинета студентами, устремляюсь в медпункт. Лили раньше никогда не падала в обморок, она гораздо крепче, чем хочет казаться, и... Она с самого утра плохо себя чувствовала. Лишь бы ничего серьезного... — Поппи! — я так резко дергаю за ручку двери медпункта, что едва не выдираю ее с мясом. — ПОППИ! — Северус, не стоит так орать, — из-за ширмы выглядывает облаченная во все белое медсестра. — Будет твое сокровище жить, не паникуй. Просачиваюсь за ширму — Лили лежит на кушетке пластом, бледная и вялая. Увидев меня, она виновато улыбается и отворачивается к стенке. Зачем-то щупаю пульс. — Как ты? — Уйди... — почему-то шепчет Лили, не глядя на меня. — Мадам Помфри, заберите его, пожалуйста... — А ну-ка, пойдем выйдем, герой, — Поппи решительно вытягивает меня из-за ширмы. — Поговорить надо. Поппи уводит меня из медпункта. Звонок уже дали, и коридор постепенно пустеет. Мы усаживаемся на широкий подоконник, ждем, когда студенты рассосутся по аудиториям. Поппи открывает окно, выуживая сигареты из внутреннего кармана. Я неодобрительно смотрю, как она закуривает, втайне завидуя. — Северус, — вполголоса начинает мадам Помфри, — ты даже не представляешь, в какой ты заднице. Глаза невольно лезут на лоб: чтобы Поппи Помфри выражалась такими словами? Да когда у меня в позапрошлом году на паре особо умный студент вылил на себя щелочь и вопил, как резаный, пока его грузили в карету "Скорой", Поппи и то мягче описала мое положение. — Не томи, — не выдерживаю я. — Что с ней? Что-то серьезное? Это лечится? — Со временем, — Поппи многозначительно затягивается. — Да что с ней такое? — не выдерживаю я. Поппи длинно вздыхает, стряхивает пепел и заявляет: — Девочка беременна. Молчание. — Уже можно закрыть рот, Северус. — Но... — от шока я даже начинаю заикаться. — Как? — Видишь ли, когда мужчина и женщина начинают жить вместе... — Я знаю, откуда берутся дети! — шиплю я. — Избавь меня от лекции о пестиках и тычинках! Меня другое интересует! Ты-то как узнала? Здесь не лаборатория, чтобы сделать анализ! Поппи затягивается еще раз и щелчком выбрасывает окурок в форточку. — Она сама сказала. Беременности уже месяц. Молчание. — Дорогой, а ты вообще знал, что у нее отрицательный резус? — Что-то слышал... — А я еще слухам не верила, дура старая, — ворчит Поппи, с укоризной глядя на меня. — Значит, слушай внимательно, папаша. Срок пока маленький. Придется здорово потратиться на сыворотки, благо, сейчас детей с резус-конфликтом мамочки вынашивают нормально. Приходится поднапрячь извилины, что в условиях шока не так просто, как кажется. Вспомнить школьный курс биологии, картинки в учебниках, над которыми хихикали пошлые Мальсибер и Эйвери, стыдливые лекции учительницы... — Поппи. Но ведь первая беременность проходит нормально... — Курить хочешь? — вдруг предлагает мне Поппи. Вытягиваю длинную сигарету из пачки, затягиваюсь — тьфу, никакой крепости, все равно, что воздух куришь. Но я все равно кашляю, когда слышу: — А у нее не первая беременность. Мисс Эванс сделала аборт три года назад. Сигарета падает у меня из пальцев прямо на брюки: — Поппи, ты с ума сошла? С чего ты взяла? — Она сама сказала, — повторяет Поппи, с жалостью глядя, как я пытаюсь стряхнуть пепел со штанины. — Северус, только не говори, что не знал. — Не знал. — Вы что, совсем не разговариваете? — поражается Поппи. — Северус, дорогой, как же вы живете? Ты же не девочкой ее брал, мог бы поинтересоваться, кто был до тебя и почему разошлись. Чувствую себя последним ублюдком — Поппи полностью права. Я почти ничего не знаю о Лили, а она почти ничего не знает обо мне. Черт возьми, она носит под сердцем моего ребенка уже месяц, и даже не сказала! Боится, что я пошлю ее делать аборт? Глупая, ой, глупая... — Северус, у тебя проблемы. — Сыворотки достану, не вопрос, — перебиваю я. — Да при чем тут сыворотки? Северус, когда у нее живот на нос полезет, правду уже не скроешь. Над девочкой будут смеяться все. Вас затравят. — И что мне делать? — взрываюсь я. — Что? Ты такая умная, знаешь все, чего не знаю я, так посоветуй! — Сядь и не ори, — цедит Поппи. — Можешь забрать Лили и перевестись в другой город. С ее показателями девочку примут везде, тебя — тем более. Делайте вид, что не знакомы, не вози ее на своей машине домой и не смотри так на нее на лекциях. — Или? — я уже понимаю безнадежность предложенного Поппи. — Или женись на ней уже, дурень, — вздыхает Поппи, погладив меня по голове чисто материнским жестом. — Женись на ней, пока пузо заметно не стало, и больше никто не посмеет распускать свой поганый язык. И поговори с ней, наконец, иначе всю жизнь будете друг друга шарахаться. — Мадам Помфри? — слышу я сзади слабый голос. Я успеваю подхватить Лили, чуть не упавшую на пол от слабости: — Все хорошо, родная, — целую я бледные скулы и губы. — Все хорошо, я знаю. Будем рожать. — Эх, молодежь, — с легким оттенком грусти произносит мадам Помфри, встает с подоконника и скрывается в медпункте. — Поехали домой, — тоскливо просит Лили. — Я спать хочу... Лили засыпает на заднем сидении машины, и сладко сопит, пока я объезжаю аптеки, скупая пачками витамины для беременных. Проезжая мимо магазинчика у Миллениум Бридж, я не удерживаюсь, чтобы не притормозить. Лавгуд я вижу сидящей на плоской крыше магазинчика: она обняла колени руками и опустила голову. Ночной ветерок мягко играет ее волосами, запутывая их еще сильнее, чем обычно. Даже отсюда я вижу, что Луна спит. "Может быть, погуляем... Вместе..." Она ждала меня. Мягко развернувшись, я вливаюсь в нужный мне поток машин. Извини, Луна Лавгуд, ночные прогулки отменяются. В конце концов, Лили может неправильно понять меня, а ей сейчас совсем, совсем нельзя волноваться. *** — Мисс Лавгуд, вы — мой добрый ангел, — с тяжелым вздохом говорю я, принимая из маленьких ладошек огромную кружку какао. Лили сводит меня с ума — едва проснувшись, она надолго убегает в ванную: тошнит. После она выходит нежно-зеленая, ложится, отворачивается к стенке и лежит так сутками, не реагируя на меня. Никакие радости жизни ее больше не волнуют — Лили просто держится за живот и молчит. Чтобы ухаживать за Лили, которая сейчас даже передвигаться самостоятельно не может, не то что готовить, я взял на работе отпуск за свой счет. Чего он мне стоил, каких уговоров — а то, как кричала на грубого ректора Поппи Помфри, тыча его едва ли не носом в результаты анализов Лили — отдельная история. Теперь у меня было куда больше времени, чтобы носиться по магазинам, скупать пачками лекарства, сыворотки от резус-конфликта, успевать спать больше двух часов в сутки... Но к ночи Лили становится невыносимой. Она скандалит. Она швыряется в меня чем попало. Она едва не придушила меня во сне подушкой, а утром чуть не убила меня вазой, отхлестав по лицу не успевшими завять лилиями. Она все время хочет пить, а если ее напоить, требует еды, но от еды ее тошнит, и все начинается сначала. Спасает мой рассудок, как ни странно, только Луна Лавгуд. Несколько раз под различными предлогами я заглядывал в ее магазинчик, и для меня всегда оказывался готов вкусный какао и веточка лилий для капризной возлюбленной. Ночью мы с Лавгуд или гуляли по городу, или лежали на крыше ее магазинчика, закинув руки за голову и глядя на небо. Вот и сегодня мы вместе забираемся на крышу и садимся на расстеленные там старые куртки — они пахнут цветами и землей. — Странно, что люди нас не видят, — задумчиво говорю я, глядя на проносящихся мимо запоздалых водителей. — Люди не любят смотреть вверх, — сонно отвечает Луна, не отводя взгляда от какой-то крохотной звездочки, выглянувшей из-за крыш. — Кому нужны тусклые звезды, когда на небе есть такое солнце? На мгновение — самое коротенькое мгновение, — мне показалось, что Лавгуд говорит вовсе не о звездах. Впрочем, я не спал нормально около недели, и в голове у меня туман и искры. — Если долго смотреть на солнце, можно ослепнуть, — говорю я, потирая глаза. — Извини. Я почти засыпаю — Лили совсем меня измотала. Я ничего не успеваю. Честно признаться, я жутко напуган — плоховатый у меня возраст для того, чтобы впервые становиться отцом... Луна как-то странно смотрит на меня, будто что-то хочет сказать, но не позволяет себе. Она держится за карман моей куртки мизинцем — думает, я не вижу. Она держится за меня, как ребенок за воздушный шарик. — Вы когда-нибудь летали во сне? — почему-то спрашивает Лавгуд. — Я не вижу снов. — Все видят сны. Молчание. — Я летаю по ночам. Вы знаете, какое притяжение на луне? Вот так — оттолкнусь ногой и лечу, лечу... А еще мне снятся странные лошади — черные скелеты с крыльями. Они едят мясо. Их никто не видит, кроме меня. — У вас богатое воображение, мисс Лавгуд, — это все, на что у меня хватает сил. — Мама рассказывала мне сказки... Что-то в голосе Луны мне не нравится. Глаза ее сухие, но мне кажется, что она вот-вот заплачет. И это, я думаю, будет страшнее, чем слезы Лили — такие, как Луна Лавгуд, не должны плакать. Хотя бы потому, что тогда остальные должны рыдать. — Расскажи мне. Сказки, которые рассказывала твоя мама. Луна долго молчит, потом отворачивается, обнимая руками колени. Ее длинные, мягкие волосы треплет игривый ветерок. Сколько я знаю Луну, ее волосы всегда невозможно запутаны... Интересно, долго она отращивала такие волосы? Струятся, как жидкое серебро... — Мама рассказывала мне о маленьких фиолетовых бегемотиках с круглыми ушками и рожками, закрученными винтом, — говорит Лавгуд тихо. — Они любят вальс. Я вижу их по ночам во сне — они прячутся в моих лилиях. Еще мама говорила, что в воздухе летают маленькие существа, которые забираются в голову и вызывают размягчение мозга... Я ей не верила. Смеялась. А потом... Голос Луны странно обрывается, будто надломившись. Я молчу, с ужасом понимая, что Лавгуд — не сумасшедшая, какой я ее считал до недавнего времени. Она просто очень скучает по маме... Не у всех же была такая семья, как у меня — пьянчуга-отец и слабая, забитая мать. — Мне кажется, если я перестану их рисовать, я их предам. Всех предам. И мозгошмыгов, и нарглов, и тех страшных лошадей-скелетов. Если закрыть глаза, я их даже вижу... Они приходят ко мне по ночам. Все приходят. — И поэтому ты мало спишь, — догадываюсь я. — Гуляешь по городу, чтобы не уснуть. Слушаешь музыку на лекциях, которые тебе неинтересны. Рисуешь. Сочиняешь стихи. Лавгуд резко, со свистом втягивает воздух — не стоило мне напоминать ей о том разорванном на клочки стихотворении. Не знаю, кому посвящались странные строчки, но ей до сих пор больно. Я вижу. — Все будет хорошо, — я осторожно кладу руку на узкое плечико. Луна резко разворачивается и, не удержавшись, заваливается на меня. Только поймав ее, я понимаю, что наши губы остановились в миллиметре друг о друга. Если я сейчас попытаюсь что-то сказать или просто шевельнусь, я ее поцелую... — Простите, — Луна неловко отодвигается, пряча глаза. — Я нечаянно. Я не хотела. — Думаю, мне пора домой. Прозвучало резковато — Луна растерянно смотрит на меня, будто спрашивает: "Из-за меня? Но я же нечаянно..." — Лили с утра было плохо, — оправдываюсь я. — Надо сделать укол. Отрицательный резус — это трудная беременность. — Зачем вы мне это рассказываете? — удивляется Луна, подходя к краю крыши и слезая на первую ступеньку лестницы. Я растерянно закрываю рот — она права. Почему я оправдываюсь перед девчонкой? Лили без пяти минут моя жена. Я уже и кольцо ей купил — изящный золотой ободок с россыпью мелких камешков. Вот станет ей полегче — поедем просить благословения у родителей. А там ребенок родится... Сын или дочка. Я никогда не держал на руках маленьких детей... "Помолодел ты, Снейп, — думаю я, осторожно нашаривая ногой ступеньки лестницы. — Вот уже по крышам ходишь, звездами любуешься. Раньше тебя интересовали только звезды в глазах после особенно ярких реакций. Лили была права. Я закрываюсь в своей химии, не замечая ничего вокруг. Жизнь ведь прекрасна и удивительна..." Лавгуд ждет у машины. Она протягивает мне аккуратно завернутую в шуршащую нарядную бумагу лилию. Серебряные лепестки едва заметно светятся, нераскрытый бутон пониже уже готовится родить на свет новый цветок... — Зачем ты это делаешь? — спрашиваю я Лавгуд, принимая подарок. — Зачем ты разоряешь свой сад? — Я все равно обрезала лилии, — пожимает плечами девчонка. — Не лги. Мягкий аромат чудесной, ни на один цветок не похожей лилии опьяняет сильнее старого вина. — Ты срезала ее недавно. Ты специально катаешься домой, чтобы срезать мне веточку. Молчит. — Зачем тебе это? — допытываюсь я с маниакальностью старой ищейки. — Какая тебе от этого выгода? — Да какая может от любви быть выгода? — выкрикивает Лавгуд. Осознав, что сказала, Луна закрывает рот ладонью, широко распахивая свои невозможные глаза. Пятится, пока не натыкается лопатками на дверь. — П-п-простите, сэр, — от растерянности Луна снова переходит на "вы". — Я не хотела. Я нечаянно. Я... Она резко разворачивается, открывает дверь и прячется за ней, как улитка в свою раковину. Свечной огарок на подоконнике гаснет, спешно задутый. Воцаряется тишина. — Какая от любви может быть выгода? — задумчиво повторяю я, глядя на цветок. — Зря ты так, девочка... * * * Уже на пороге дома я понимаю, что что-то не так. Свет. Наверху горит свет. Это что-то новенькое: еще утром Лили тошнило и от света, и от звука, и даже от собственного дыхания. Ей стало лучше? Это замечательно! Возможно, я смогу сегодня поспать, не опасаясь быть придушенным. Впрочем, так мне и надо — это моего ребенка носит Лили, мне и расплачиваться за ее мучения. Уже поднимаясь по лестнице, слышу голос Лили. Проснулась и болтает по телефону с Мэри? — Джейми, убери руки, — смеется Лили совершенно здоровым голосом. — Мы же уже два раза... Неужели мало тебе? — А я ненасытный, — игриво рокочет второй, мужской голос. Знакомый мне голос. Я замираю под дверью. — Твой-то упырь когда вернется? — интересуется невесть как оказавшийся в нашей спальне Поттер. — Не знаю, — беспечно отвечает Лили. — Утром. Я его так достала, что он теперь по ночам сбегает. Тишина. — Лучше бы сбегал так весь год, — зло говорит Лили, и я вздрагиваю, как от пощечины. — Джеймс, долго мы еще будем играть в эти игры? Мне уже надоело жить с этим носатым уродом. Я вцепляюсь в перила лестницы так, что суставы едва не хрустят. — Милая, ну, мы же договорились, — звук поцелуя. — Твой упырь дотащит тебя до последнего курса, напишет за тебя диплом, вы разведетесь, и у нас с тобой все будет так, как мы и хотели. Иди сюда... — Руки убери, я больше не могу, — плаксиво тянет Лили. — Это, между прочим, твой детеныш из меня соки тянет. Черт. Врачи же мне обещали, что больше детей не будет! Пол под ногами начинает плясать, будто я стою на чем-то живом. Воздуха не хватает. Сейчас бы вдохнуть... Повернуть ручку, вышвырнуть из дома — но я хочу дослушать... — Я предлагал тебе денег на аборт, ты отказалась. — Конечно, отказалась, придурок, — звук такой, будто кого-то шлепнули подушкой. — У меня отрицательный резус. Если буду выкорчевывать эту пиявку, будут последствия. Я после того аборта еще не отошла. Как вспомню, как меня корежило потом... — Упырь-то жениться собирается? — озабоченно спрашивает Поттер. — Ага, — зло смеется Лили. — Кольца уже купил, даже меня не спросил. Носится вокруг зайчиком. — Чтобы носатый урод носился вокруг зайчиком, — смешок, — и я бы не отказался поваляться с токсикозом. — Дурак. Меня тошнит сутками. — А я думал, ты специально Снейпу мозги полощешь, — удивляется Поттер. — Меня тошнит, но я не при смерти, — кровать поскрипывает. — Зато с этого дня я уверена, что он по ночам дома появляться не будет. Может, бабу на стороне завел, мне-то какое дело? — Да кто с ним захочет по доброй-то воле! — хохочет Поттер. — Милая, ну иди сюда. Раз ты уже беременна, значит, можем не бояться... — Придержите коней, мистер Поттер, — советую я и вхожу. Да, так и есть. Все, как я себе представлял, корчась от унижения и боли за дверью. Оба голые. В нашей постели. Ясно, чем занимались... А я еще верил, идиот, что это мой ребенок. Мой маленький принц или принцесса. Так значит, с Мэри ты ездила на отдых. Ну-ну. Вот она, твоя Мэри, прикрывает свой срам подушкой. — Черт, — тихо говорит Поттер, шаря рукой по простыне — очки свои найти пытается. — Всего лишь носатый урод, — пожимаю плечами я. — мистер Поттер, а что вы так трясетесь? Успокойтесь, не переживайте, расслабьтесь. Я не буду валить вас на экзаменах. Я просто потребую у ректора персональной для вас переэкзаменовки по моему предмету в присутствии заведующего кафедрой. Уверен, ваши блестящие знания помогут вам удержаться в институте... — Северус, ты не так все понял, — тянется ко мне Лили в жалкой попытке объясниться. — Мисс Эванс, — ровно говорю я, — вынужден попросить вас покинуть мой дом. — Северус, но я же... — Думаю, сыворотки для будущей матери лучше покупать будущему отцу, — я киваю на растерянного Поттера. — Эй, мне не нужен детеныш! — возмущается тот, нашаривая под кроватью штаны. — Мне тоже. Не нужен. Ваш. Сын. Поттер. — Но как же... У меня нет таких денег... — лепечет Лили. — Северус, ты... — Где женская консультация, вы знаете, мисс Эванс. Аборт стоит недорого. Да и вам не привыкать. Я разворачиваюсь на деревянных ногах — только бы не упасть сейчас с лестницы, только бы выдержать лицо... — Я вернусь утром, — сообщаю я, прежде чем закрыть дверь спальни. — К этому времени ни вас, Поттер, ни вас, мисс Эванс, в моем доме быть не должно. Все ваши вещи, которые останутся в доме, я сожгу. — Северус, ты не можешь! — Лили хватает меня за плечи. — Ты же добрый, прости меня! Становится душно. Я дергаю на груди рубашку, показывая длинный шрам под левым соском. — Я упырь, мисс Эванс, — медленно говорю я. — Сердце мне вырезали еще двадцать лет назад. А теперь потрудитесь собрать манатки. — Дурдом на выезде, — зло говорит Поттер, а потом я уже не слушаю, позорно сбежав из собственного дома. *** Голова чугунная и полна самых безрадостных мыслей. Я медленно, задевая по пути все столбы плечом, продвигаюсь в направлении Миллениум Бридж. Почему туда? Не знаю. Ноги сами несут меня в то место, где я чувствую себя в безопасности — в магазинчик Луны. Она, конечно, не спит, она согреет мне какао, подопрет щеку рукой и будет долго, внимательно смотреть на меня своими выпуклыми голубыми глазами, будто листая мою душу. Мне ведь больше некуда идти... Кажется, в свой оскверненный дом я не смогу войти больше никогда... В баре я сижу ровно до тех пор, пока мне не отказывается наливать даже бармен. Только вот опьянения не чувствую — шок и усталость будто сожгли весь спирт в организме мгновенно. Если я продолжу пить, мне просто станет плохо, но спасительного забытья я не добьюсь. Хватит. Пора бы тебе привыкнуть, Снейп, что все хорошее в жизни создано не для тебя, и даже то, что кажется хорошим и твоим, на деле... Ну почему, почему, почему? Я обхватываю голову руками, запуская пальцы в пряди волос и чуть не выдирая их с корнем. Почему она, почему с ним? Ведь у нас же было все хорошо... Казалось, что было... Разве я отказывал ей в помощи по учебе? Разве ограничивал финансово? По первому требованию покупал и наряды, и косметику, и цветы... Вспомнив о цветах, издаю глухой стон. Добрая, наивная Лавгуд, разорившая ради меня и моей неверной возлюбленной драгоценный материнский палисадник. Как ей в глаза теперь посмотреть? Распускавшиеся по ночам серебристые лилии увядают в вазе в оскверненной изменой спальне. А я ведь жениться собирался... Дурак... Двери неприметного магазинчика закрыты, на крыше тоже никого. Наверняка Луна гуляет по городу, чтобы не уснуть. Она давно хотела пройтись к Биг-Бену... Забравшись на мост, я тяжело выдыхаю, облокотившись на опоры. Надеюсь, он выдержит груз моей чугунной души, или хотя бы увлечет за собой в Темзу, на спокойное зеленое дно... Я запускаю руку за пазуху, достаю красную коробочку. Открываю — два золотых ободка будто смотрят на меня, как чьи-то глаза — в очках... Черт! Размахнувшись, я запускаю несчастливые кольца в Темзу. Пусть теперь водяные черти устраивают свадьбы с ними, я же их и в руках держать не хочу! Проклятая девчонка — неужели за все хорошее, что мы пережили, я не заслужил хотя бы искренности?! Меня мутит и шатает: приходится крепко держаться за поручни, чтобы не вывалиться вслед за кольцами. Желудок делает кульбит — я перегибаюсь через опору, и выпивка летит все к тем же водяным чертям... — Не прыгай! — слышу я сзади и чуть не теряю равновесие от неожиданности. Через какое-то мгновение меня за талию обхватывают чьи-то руки. — Не прыгай, не прыгай, пожалуйста... Разворачиваюсь в кольце рук — снизу вверх на меня полусумасшедшими глазами смотрит Лавгуд. Смотрит и стискивает все сильнее, пытаясь отвести от опасного края. Комок встает в горле — милая Луна, единственное на свете существо, которому небезразлично, упаду ли я в Темзу по пьяни. — Ты была права, девочка, — я осторожно кладу ладонь на макушку Луны, промахнувшись с первого раза. — Там, в кабинете. Только не Лили — дура. Это я — дурак. — Она тебя обидела? — шмыгает носом Луна, не отпуская, а напротив, прижимаясь все сильнее и осторожно поглаживая по спине узкими ладошками. — Изменила. Луна прижимается щекой к груди, плечи ее вздрагивают. — Эй, — я осторожно приподнимаю ее лицо. — Что за слезы? — Ты же не можешь плакать, — всхлипывает Луна. — Я помогу. — Откуда же ты взялась такая... — мой горький смешок звучит страшно в ночной тишине. — Ни капли эгоизма. Наверху глухо рокочет. Луна всхлипывает, уткнувшись мне в грудь и царапая щеки пуговицами моей куртки. — Не прыгай, пожалуйста, — как заведенная, повторяет она. — Или давай вместе. — Зачем вместе, глупенькая? — Чтобы тебе не страшно было! — с отчаянием выкрикивает Луна, хватая меня за запястья. Я только вздыхаю, поглаживая ее по спутанным волосам. — Я не собирался прыгать, я выбросил обручальные кольца, а потом мне стало плохо. Прекращай плакать. — Что? — Ты не виноват, — скороговоркой выпаливает Луна. — Она просто любит лилии. — А я — старый корявый пень, так? — усмехаюсь я. Луна вжимается лицом в мое плечо и тихо, так, что я даже не сразу разбираю, говорит: — Нет. Ты кактус. — Что за глупости, — фыркаю я. — Какой я... Черт... "Северус, мне не нужен этот кактус!" — встает в ушах высокий голос неверной подруги, но сразу же его перекрывает другой, тихий и смущенный: "Кто-то же должен любить кактусы". Черт. Черт. Почему я никак не привыкну, что Луна не говорит ни о чем прямым текстом??? Так вот, значит, как. Кактус. Черный, колючий кактус. Обиженный жизнью огурец, замерший между сном и явью в своем горшке. Торчит он и торчит в кадушке, покрывается пылью и иногда достает своими иголками пробирающуюся по подоконнику кошку, которая, в общем-то, ему совсем не мешала, просто подвернулась... Значит, кактус... — Я не заслужил, мисс Лавгуд... — Это для тебя стихи были, — скороговоркой выпаливает Луна, пряча глаза. Моя рука, перебирающая светлые волосы, так и замирает над ее головой. — Какие... те самые стихи? Внезапно мне все становится совершенно ясно: Луна не оговорилась, когда протягивала мне сегодня якобы лишнюю веточку лилий. Только сейчас мне понятен масштаб ее трагедии — когда твое, родное, жестокой ногой топчут в живое мясо... Она смотрела на разлетевшиеся страницы тетради, как на погибшее живое существо. Вот почему она ушла из института. Не из-за меня. Из-за нее. И она продолжала срезать для Лили цветы... Нет, не для Лили! Она делала это для меня. Слова застревают в горле — над головой гремит, а потом будто кто-то отворяет небеса. На нас обрушивается ливень, Луна тоненько взвизгивает. — Черт... Я сдираю с себя грубую куртку и заворачиваю девочку в нее. Потом протягиваю руку: — Побежали. Быстрее. * * * — Сейчас приедем, сейчас... — я бросаю встревоженный взгляд за спину, на распластавшуюся на заднем сидении Луну. Тот ливень, под который мы попали вместе, был для Луны роковым — хоть мы быстро добрались до магазинчика и напились горячего чая, Луна все равно заболела. Первые два дня она храбро выходила на работу, не обращая внимания на температуру, но потом я просто нашел ее на полу без сознания. — А как же розы? — спросила она, не открывая глаз, пока я заворачивал ее в куртку и грузил в машину. — Если ты сейчас поймаешь воспаление легких, твои розы будет некому выращивать, — мрачно ответил я, заводя мотор. Поскольку я ничуть не врач, решаю отвезти ее в клинику. Тамошние кудесники обязательно помогут — несколько дней в стационаре, и все наладится... Господи, да почему же на мою голову постоянно сваливаются больные женщины? Держа Луну на руках и периодически матеря не слишком здоровую спину, я вбегаю в приемное отделение и устраиваюсь на ближайшем диванчике — до смотровой я ее точно не дотащу. — Позовите врача! — я тянусь к первому же человеку в халате, проносящемуся мимо. — Доктора позовите! Да черт возьми, кто-нибудь может позвать врача? — В операционной все, — доносится с соседнего диванчика. — Авария крупная в центре. Ждите, подойдут. — Да сколько ждать-то? — я оборачиваюсь на голос. — Я уже час сижу, — раздраженно отвечают с другого диванчика. — И ты посидишь. Устав ждать, я наугад хватаю первого же медика, семенящего куда-то с уткой. — Вы врач? — Медбрат, — с чувством собственного достоинства произносит лекарь, пряча утку за спину. — Посмотрите девочку, пожалуйста. — Безобразие! — шумно возмущается очередь. — Мы, между прочим, с острой болью... — А я, между прочим, с девчонкой без сознания! — рявкаю я, сделав такое лицо, каким обычно пугаю студентов на экзаменах. Очередь впечатляется, медбрат, успевший куда-то отволочь утку, присаживается рядом и очень осторожно кладет два пальца на запястье Луны, прислушиваясь к пульсу. Визг, который издает очнувшаяся Луна, бьет по ушам не хуже сирены. Отпрянувший от неожиданности медбрат едва не падает с диванчика. Я зажимаю Луне рот и охаю: маленькая поганка впивается зубами мне в ладонь. В конце очереди, разбуженный визгом Луны, начинает плакать ребенок. — Успокойся! — я встряхиваю Луну за плечи, не понимая причин истерики. — Это всего лишь осмотр! Куда там! Луна даже сквозь мою ладонь умудряется голосить так, что периодически пробегающие по коридорчикам врачи останавливаются, недоуменно посматривая на странную пациентку. — Простите, — торопливо извиняюсь я, краснея и одновременно пытаясь угомонить Луну. — Мы уже уходим. Правда, Луна? Успокойся. Все хорошо. — Подождите. Медбрат быстро расстегивает халат и стягивает, пряча за спину. Едва белый комок исчезает из поля зрения Луны, бьющий по ушам крик смолкает. Девочка снова проваливается в бессознательное состояние. На кончиках ее ресниц блестят капли слез. — Она просто боится врачей, — выдыхает медбрат с облегчением. — Вот и вся проблема. Очередь гудит, как пчелиный рой, пока эскулап осматривает Луну. Она больше не кричит. — Температура, конечно, высокая, и хорошо бы сделать укол... — Я сам сделаю, — перебиваю я медбрата. — Только скажите, какой. — Минутку, я посоветуюсь с доктором. Медбрат скрывается в смотровой и через несколько минут вылетает, держа в руке бумажку. — Я постарался написать как можно понятнее, — сконфуженно говорит медик, засовывая бумажку мне в карман. — Доктор сказал, что можно лечиться дома, но, если станет хуже... — Спасибо. Будем лечиться дома. Медбрат настолько любезен, что предоставляет нам с Луной кресло-каталку, помогая добраться до машины. Вот же радости привалило: Луна боится врачей. Главное — белого же халата химика не боялась, а врачей боится. Да еще так, до истерики. Интересно, чего еще я о ней не знаю? Какие сюрпризы предстоят? Надо отвезти ее домой, пусть лечением занимается отец. Наверняка он привык к таким сценам, воспитывая деточку один... — И чего мне спокойно не жилось? — вздыхаю я, в который раз за день заводя мотор. Луна сопит на заднем сидении всю дорогу. Сопит спокойно. Это уже хорошо.