Лунные лилии

Мне приходится плюнуть на драгоценные цветы Лавгудов и припарковаться практически у самой калитки: даже в юности я не пог похвастаться особой силой, а сейчас начинать носить девиц на руках — и того глупее. Я требовательно жму клаксон, надеясь, что отец Луны дома — сам я, при всем желании, не дотащу ее даже до дверей. Слава богу, Ксенофилиус Лавгуд оказывается дома. Я вижу, как ярко вспыхивает в сгущающейся темноте квадратик окна, и через несколько минут входная дверь приоткрывается. — Мистер Снейп? — удивленно опознает меня Лавгуд. — Чрезвычайно рад вашему визиту, но не могли бы вы отогнать автомобиль подальше от лилий? — Всенепременно, — сгорая от раздражения, цежу я. — Вот только дотащим вашу драгоценную дочь до постели — и отгоню. Ксенофилиус нагибается к опущенному боковому стеклу и ахает: — Луна! Вместе мы аккуратно извлекаем Луну из машины и заносим в дом. Потерявшая сознание, вроде бы хрупкая девушка стала весить целую тонну — я еле удерживаю ее, пока Лавгуд трясущимися руками нашаривает выключатель: — Сюда, мистер Снейп! — он откидывает плед на узкой кровати. Я передаю ему дочь и замираю: комната Луны оказалась самой настоящей оранжереей с бумажными цветами. Они везде: розы, лилии, георгины, тюльпаны, сложенные из самоклеющихся стикеров, цветной бумаги и даже вырванных из тетради листков, испещренных кардиограммой почерка. На полу, на стенах, на потолке: кувшинки, одуванчики, фиалки — везде, везде цветы, ярко, изящно нарисованные и обведенные еле видимой золотистой цепочкой, в которой я различаю многократно повторяющееся слово: "Мама". — Это... Луна рисовала? — я восхищенно разглядываю мак, во всю стену раскинувший свои алые, практически живые лепестки. Ксенофилиус поправляет одеяло, рассеянно поглаживая спящую дочь по волосам: — Она. И оригами — тоже ее. Простите, мистер Снейп, но... Что с ней? — Попали под ливень. Я пытался показать ее медикам, но Луна так кричала... Ксенофилиус понимающе кивает: — Она ужасно боится врачей. Когда Майя умерла... Он не выдерживает и прячет лицо в ладонях, но я все равно успеваю уловить сдавленное рыдание. Черт возьми, это еще страшнее, чем слезы Луны! — Простите, — шепчет Ксенофилиус, отворачиваясь и давясь слезами. — Можно мне... побыть с ней одному? — Я подожду в машине, — соглашаюсь я. Вытащив из смятой пачки, завалявшейся в бардачке, сигарету, я долго ищу зажигалку, но, в конце концов, плюю и выбрасываю вонючую палочку. Черт, черт, черт... Я не могу выбросить из головы образ плачущего Лавгуда. Всегда такой был — при виде слез хотелось выть, как потерявшему хозяина щенку... Лавгуд появляется только через час, когда ночная темнота окончательно поглощает деревеньку. Он, сгорбившись, как старик, пробирается к машине: — Разрешите? Я молча киваю, открывая дверцу — Лавгуд осторожно забирается на переднее сидение, сжимаясь в комок. Под старой курткой зябко вздрагивают плечи. — Она всегда была особенной, — помолчав, выдавливает Ксенофилиус. — Всегда. Майя очень любила цветы, могла с ними сутками возиться. И птиц любила: подбирала выпавших из гнезд птенчиков и выкармливала. Вы знаете, как трудно выкормить стрижа, мистер Снейп? Каждые полчаса нужно кормить его насекомыми, иначе... Ее стрижи долго вили под крышей гнезда... Я молчу, чувствуя, что Ксенофилиусу необходимо выговориться. Он даже не смотрит на меня, он просто говорит, уставившись вперед: — Когда родилась Луна, в голове Майи что-то окончательно перемкнуло. Я почувствовал, что теряю ее. Она все время говорила о каких-то странных существах, вроде крылатых лошадиных скелетов или прячущихся в омеле остроносых человечков. С цветами ей было даже интереснее, чем с маленькой Луной — нет, она не была плохой матерью, просто... Уходила... Ксенофилиус втягивает воздух сквозь зубы. — А потом она заболела. Перестала узнавать меня, дочку, пела, рассказывала сказки, собирала одуванчики возле дорог... Потом стала чахнуть... Я отвез ее в лучшую клинику Лондона, влез в долги, позанимал у всех, кто готов был помочь... Ее так и не спасли, мистер Снейп. Она просто ушла в себя и не вернулась... Луна с тех пор боится врачей... А теперь... Теперь!.. Ксенофилиус резко разворачивается — в его глазах плещется отчаяние: — Луна не приходит в себя. Как Майя тогда, перед смертью. Я понимаю, что она болеет, но раньше такого никогда не было! Стакан чая с малиной — и все, как рукой снимало! У меня больше никого нет, мистер Снейп! Пожалуйста, останьтесь, только вы сможете вытащить ее, только вы один. Она любит... любит вас... — Это все юность и склонность идеализировать, — мечтая провалиться под землю, говорю я. — О любви тут вряд ли можно вести речь... Ксенофилиус молча вылезает из машины и манит меня за собой. Мы снова поднимаемся в комнату Луны, Лавгуд открывает ящик небольшого комода и вытаскивает стопку листков. Передает мне. Я медленно перелистываю испещренные словами страницы... — У вас есть спички? — интересуюсь я через какое-то время. Ксенофилиус молча передает мне коробок. Я выхожу из дома, извлекаю смятую пачку сигарет, отыскиваю в ней единственную целую и закуриваю, впервые за долгое время. В левой руке все еще зажаты листки, вырванные из старой тетради. Луна писала сказки. С самого начала она писала сказки обо мне. * * * На ночь я остался сидеть в машине — неудобно, холодновато, но мне просто необходимо было подумать. Листочки в клеточку разбросаны на соседнем сидении, бледные буквы будто смеются надо мной... Она рисовала меня. Меня, склонившегося над колбами или даже булькающим котлом с зеленоватой жижей. Меня, колдующего над порошками и баночками. Меня, рисующего на доске сложные схемы. Везде — я, я, я... Спешные наброски и прорисованные в мелочах Снейпы смотрят на меня с доброй половины листков. На остальных — тонкие строчки текста. Сказки. — Угораздило же тебя, девочка, — вздыхаю я. "В старом, заброшенном саду росли несколько яблонь, и каждую осень зрели на них плоды. Все яблони были похожи — длинные, прямые ветви с тонкой корой и зелеными, сочными листьями. Все деревья были прекрасны, кроме одного: веселый ветер, которому он доверчиво подставлял свои ветви, сломал и погнул его. Но Яблоня росла и продолжала дарить жителям сада, зайцам, ежикам и оленям свои плоды. "Я им нужно" — повторяло дерево, еще крепче вцепляясь корнями в почву. Созревая,яблоки от некрасивого дерева и его братьев падали вниз — и тогда звери их подбирали, благодаря деревья. Но иногда они морщились: — Какие кислые яблоки! — заявляли они. — Наверное, выросли на этом некрасивом дереве! Дерево только вздыхало. "Я некрасиво, да еще и бесполезно" — вздохнуло оно, и стало медленно вытягивать корни из земли — дерево вздумало умереть. Вздох этот расслышала птичка-синичка, которой не было нужды ждать, пока плоды с дерева упадут на землю, ведь у нее были маленькие, но быстрые крылья. — Я открою тебе секрет, — чирикнула птичка, подлетев близко-близко к кроне. — На всех остальных деревьях никогда не созрело ни одного сладкого яблока". Резко откладываю листки, сжимая переносицу: ну, Луна, ну... — Не помешаю? — слышу я снаружи голос Ксенофилиуса. — Что-то с Луной? — Температура поднимается, — озабоченно говорит мистер Лавгуд, подходя ближе. — Вот, собираюсь соседям послать весточку, пусть придет Молли Уизли, поможет, чем сможет... На руке Ксенофилиуса, облаченной в толстую перчатку, висит вниз головой и энергично разминает крылья сова. Взъерошенная птица, с когтями, вполне способными пропороть кожу и плоть, очень аккуратно держится за ткань, тем не менее недобро поглядывая на меня. — Сова? — Луна в прошлом году подобрала совенка, — говорит Ксенофилиус, свободной рукой пытаясь свернуть трубочку из бумаги. — Выкормила, пыталась отпустить — куда там! Сплюх так и остался жить на чердаке. — Сплюх? — Так его зовут, — безмятежно говорит Ксенофилиус. — Держи письмо, ты, непослушная птица! Сова щелкает клювом и делает страшные глаза, явно издеваясь над хозяином. В конце концов Сплюх забирает-таки сверточек, и, пройдясь крылом по лицу Ксенофилиуса, взмывает в небо. — Главное, чтобы не потерял по дороге, — чешет затылок Ксенофилиус. — Мистер Лавгуд, — осторожно говорю я, — а вы про почтовые ящики не слышали? — А что тогда делать с мышами? — искренне удивляется Ксенофилиус, провожая взглядом летящий в небе темный комок перьев. Удивительно, но сова действительно долетает до места назначения. Но вот назад, как почтовый голубь, не возвращается, предпочтя с комфортом проехаться на плече Артура Уизли — рыжего, как солнце, мужа соседки Лавгудов. Дородная и такая же рыжая Молли Уизли, едва взглянув на осунувшегося Ксенофилиуса, решительно и властно отодвигает его с дороги и проходит в комнату Луны. — Она точно справится? — почему-то шепотом спрашиваю я. — Молли вырастила семерых детей, — так же шепотом отвечает Ксенофилиус, сверля взглядом светящийся золотой фольгой квадратик окна и рыжеволосую фигуру в нем, ходящую туда-сюда. — Если бы не Молли, мы с Луной пропали бы... Чашка куриного бульона с лапшой, чай с малиной, компресс — и все будет хорошо. Все. Будет. Хорошо. Я не знаю, кого успокаивает Ксенофилиус в первую очередь — себя или меня. *** Луна болеет долго и тяжело. Ничего не видя вокруг, она тихой мышкой лежит в своей полутемной комнате, недвижимая, как фарфоровая кукла. Ксенофилиуса в ее комнату не пускает Молли Уизли — она, уперев руки в бока, молчаливо указывает психующему отцу на теплицы, намекая, что уж с чем, а с цветами она точно не справится. Лечит Молли Луну по старинке: куриной лапшой, горчичниками и малиновым вареньем. Когда женщина проходит мимо меня, бережно обнимая кастрюльку, укутанную в толстое полотенце, от исходящего от лапши аромата и мне пару раз хотелось заболеть... У Лавгуда трясутся руки. Половину своего "отпуска" мне приходится провести на коленках в теплице, за Ксенофилиуса выдергивая из мягкой земли сорняки и подсыпая под корни колючих кустов удобрения. Если бы кусты из-за недосмотра погибли, Луна бы расстроилась, я уверен. А расстраивать ее... Сказка о кривой яблоне и маленькой птичке лежит у меня в машине, в бардачке. Несколько раз по ночам я выхожу покурить и не удерживаюсь — перечитываю, перебирая слова, как бусины, разыскивая между строк двойной смысл и находя его — тысячи двойных смыслов. Бедная птичка... А ведь еще какой-то год назад я был бы безумно счастлив, если бы меня полюбили — вот так, искренне, ненавязчиво и нежно, как умеет только Луна. А что теперь? Что я могу дать ей? Я, старая, кривая яблоня, колючий кактус? Она светлая, добрая и наивная, и ей не дать двадцати — ей и десяти-то не дать. Верит людям, улыбается цветам, поет тихонечко — в ее мире нет зла и насилия, боли, измен и страха. А я уже не верю никому, я даже самому себе не верю и в сотый раз запихиваю сказку в бардачок, закуриваю, медленно выдыхая белесую струйку дыма, и убеждаю себя — показалось. Просто первый раз. Просто наивная девчонка, не умеющая выбирать. Пройдет. Только вот у меня почему-то не проходит, и я всю ночь сижу в машине, смотрю на темные квадратики окон и жду, когда на втором этаже загорится свет. * * * Луна наконец-то приходит в себя — еще более тихая, невозможно глазастая и осунувшаяся. Молли, типичная мама, хлопочет вокруг, предлагая деточке то котлетку, то яблочко. Деточка не голодная и на еду не обращает внимания, но стоит мне зайти — выпутывается из одеял, едва не спотыкаясь о них, и кидается ко мне, обхватывая за талию и пряча лицо у меня на груди. Даже то, что одета Луна в одну только ситцевую ночнушку в пол, не смущает девочку — а вот Молли разъяренной драконихой выпихивает меня из спаленки, и еще долго из-за закрытой двери я слышу горячую отповедь. Семеро детей, конечно же. Типичная мама. Оставаться дома Луна не пожелала — и уже на следующий день мы стоим у моей машины вместе: я курю, а Луна носится вокруг, радуясь солнцу и запахам, ныряет сотый раз в теплицу, срывает какой-то запоздалый цветок, сует мне под нос. Ну точно расшалившийся мягколапый котенок, гоняющийся за солнечными зайчиками и грызущий собственный облезлый хвостик. — Ой, расцвел! — ахает Луна из дома, куда забежала полить кактус напоследок. Удивленно хмыкаю — надо же, мой собрат перепутал осень с весной. Луна распахивает окно, демонстрируя мне тяжелую кадку с колючим, усыпанным мелкими цветочками, шаром. — Красивый, — сдержанно улыбаюсь я.— Поехали? — Сейчас, я еще немного! — взметнув длиннющими волосами, Луна, изображая птичку, "улетает" поглубже в сад — прощаться с яблонями. — Она всегда такая, — "успокаивает" меня подошедший Лавгуд, опять влезший в свой невозможный канареечный наряд. — Вы еще весной ее не видели, когда все распускается. Эльфенок, не девочка. — Такое ощущение, что Луна не собирается возвращаться, — замечаю я. — Не собирается. Луна не приезжает зимой, живет в своем магазинчике. Я роняю окурок в траву: — Там же холодно! Там никаких условий! Там крыша дырявая! Вы смеетесь надо мной? — Ни капли, — серьезно отвечает Лавгуд, разыскивая оброненное мной. — Луна не любит зиму, в городе она мягче. А крыша... Крышу ведь починить можно. — Ну уж нет, — я стискиваю пальцы на ручке дверцы. — В магазинчик я ее не отпущу. Если вы не против, и если Луна согласится, я мог бы предложить свое гостеприимство — дом у меня большой, места хватит всем, да и я с утра до вечера на работе, не буду ее смущать... — Что вы, мистер Снейп, она совершенно не стесняется, — уверяет меня Ксенофилиус. Когда Луна, утихомиренная и рассеянно-веселая, уже садится в машину, Молли Уизли критически оглядывает меня, поджимает губы и сует в руки пятилитровую кастрюлю. Ударивший в нос аромат заставляет меня внутренне разползтись лужицей. — Согреешь, когда доедете, — хмуро говорит Молли, с тоской глядя на вертящуюся на своем кресле Луну. — Корми девочку только, и пусть без шапки не ходит. Честное слово, не была бы Молли замужем (и таких вселенских габаритов), женился бы! * * * Всю дорогу Луна подпевает поставленным мной Битлз — чистый девичий голосок заставляет улыбаться, отчего встречные водители как-то странно косятся на меня и встревоженнно мигают фарами. У самого дома я с сожалением выключаю музыку и уже собираюсь открыть дверь, как мою руку перехватывают — Луна молча прижимается щекой к моему локтю и замирает так. Ну, точно котенок — и не шевельнешься, чтобы не спугнуть это глазастое чудо. — Спасибо, что не оставил меня врачам, — тихо говорит Луна, но я чувствую, что сказать она хотела совершенно другое. Мы долго сидим в машине — зачем, не знаю. Когда я уже собираюсь открывать дверь, мне под ноги кидается странное существо — грязное, оборванное, когда-то рыжее — теперь жизнерадостный цвет едва угадывается под толстым слоем грязи. Меня обхватывают за колени и тихонько скулят, сползая к самым стопам. Я застываю, как некогда застывала Луна — сейчас меня просто оторопь взяла. Что, черт возьми, я пропустил? Луна реагирует быстрее — к моему удивлению. Она подхватывает рыдающую соперницу с земли, вырывает у меня ключи, сама открывает дверь, проходит в гостиную, усаживает Лили на диван... — Согрей суп, Северус, — говорит мне Луна, прежде чем ласково обнять Лили. Диссонанс увиденного рвет мне все шаблоны, так что я просто иду греть лапшу. Когда пятилитровая бадья, наконец, прогревается, а я, дубина, вспоминаю, что суп можно было и в маленькую кастрюльку перелить, Лили уже спит на диване, подобрав свои бесконечные ноги под себя и сжавшись в комок. Луна гладит ее по волосам, не обращая внимания на грязь и пыль. — Что случилось-то? — шепотом спрашиваю я. — Поспи, — Луна принимает у меня тарелку, — ты совсем не спал сегодня. — А ты? — Посижу с ней. Вдруг плохо станет. В глазах Луны — море сострадания. Не понимаю я этих женщин! На ее месте я бы удавил соперницу подушкой, чтоб та не мучилась. *** Утомленный вечерними событиями, я сплю до полудня, а когда просыпаюсь, дом встречает меня звенящей тишиной. В какой-то момент мне кажется, что ночью Луна, не желая мешать моему "счастью" с вернувшейся изменщицей, просто собрала вещи и ушла. А что — она может. И кто только воспитал в Луне это чувство ненужности, жертвенности? Неужели Майя Лавгуд тоже была такой? Тогда я могу понять, почему она, соприкоснувшись с людской грязью, не захотела оставаться в этом мире... Нет, слава богу, Луна не наделала глупостей. Я вижу ее из окна: закутавшись в мою куртку — утро выдалось на редкость ветреным, — Луна, стоя на коленках, полет какую-то грядку. Или клумбу? Впрочем, кто знает, что у нее на уме, лишь бы не чувствовала себя ненужной, а то я опасался, что она будет лишний раз бояться дотронуться до чего-нибудь, или робко интересоваться, какую чашку или ложку может взять. — Надо же, быстро ты меня забыл, — слышу я хриплый голос позади. — А тебя было за что помнить? Я даже оборачиваться не хочу. Просто противно на нее смотреть. Не могу. — Раньше дышал на меня и не мог надышаться, — смеется Лили за спиной, как-то грустно смеется. — Раньше было раньше. Луна внизу отряхивает коленки и подходит к старой, кривой, давно засохшей груше. Она приносила мелкие, твердокаменные плоды, когда я был мальчишкой — мы с Игорем Каркаровым, эмигрантом из России, очень любили их грызть, едва не ломая зубы. В детстве я вообще практически все время проводил на спасительной груше — отец был злобен, силен, но слишком тяжел, чтобы забраться на дерево и по тонким сучьям добраться до меня. — Помоги мне. Я выдерживаю долгую паузу, пытаясь понять, что не так с голосом Лили. Он не требует, не умоляет. Так просят, когда заранее готовы к отказу и знают, что никакого шанса переубедить нет. Чтобы поставить мысленную галочку: "я пыталась". — Что, Джеймс уже не помогает? — не могу я удержаться от шпильки. — Да пошел он. Еще безнадежнее, еще бесцветнее. А Луна внизу отлепилась от груши, опять к клумбе подошла, выбирает из рыхлой земли сорняки голыми руками. Наверняка замерзла, бедная... Я все же оборачиваюсь. Лили сидит за моим письменным столом — слава богу, в кровать не полезла! Сложила руки, уронила голову. Волосы — грязные и спутавшиеся. Ничего не осталось от рыжего пламени, которое я когда-то любил. Пальцы сами тянутся — и замирают в сантиметре от колтунов. — Потрогай, потрогай, — равнодушно разрешает Лили. — Соскучился по моим патлам? Убираю руку за спину от греха подальше: — Скучать по тебе? У меня есть более приятные занятия. — Эта? Брезгливо звучит, нехорошо. Пальцы сжимаются в кулак. — Нашел, на кого променять, — фыркает Лили. — Она тебя хоть за ручку подержать осмеливается? — Осмеливается, — огрызаюсь я. Вот и чего я с ней разговоры разговариваю? Выкинуть бы из дома — из сердца уже выкинул, теперь осталось с глаз долой. — Выкладывай, что случилось, и проваливай к своему хахалю, — нарочито грубо говорю я. — Не к кому больше проваливать, — ровно говорит Лили и начинает свой страшный рассказ. Когда я ушел, застав любовников в своей постели, они разругались: Джеймсу было невыгодно на своей шее тащить и Лили, и их общего ребенка, к тому же, он не хотел жениться — был обеспечен, молод и красив, он любил клубы и пьянки до утра, и друзей он выбирал себе таких же. Не для Джеймса Поттера были бессонные ночи, грязные подгузники и детские крики. Высказав все, что думает о проколовшейся подружке, Джеймс Поттер натянул штаны, надел очки и сгинул в ночи. Лили провела три дня под дверью его дома, стучала в окна, кричала, пинала дверь, плакала... Только не выдержавшие напора родители молодого отца сообщили ей — не слишком любезно, — что их дорогой сын отбыл в Вегас вместе со своими друзьями: богатым засранцем Блэком и похожим на жирного пасюка Петтигрю. Отбыл развлекаться. Лили сунула мистеру и миссис Поттер под нос справку, где черным по белому было написано, что она беременна. Надо отдать должное будущим бабушке и деду: они не швырнули ей бумажку в лицо, не стали сомневаться, чье дитя носит гостья — слишком уж часто Джеймс водил эту дамочку в свою комнату. Лили была вручена крупная сумма наличными — на аборт, после чего двери захлопнулись, а при попытке добиться признания младенца стуком в дверь и угрозами, во двор был выслан дворецкий, крепкой рукой вытащивший Лили за забор. Лили не стала делать аборт, вместо этого она на все деньги купила прописанную ей врачом сыворотку, достаточно дорогую и редкую — на остальные виды у будущей мамы открылась аллергия. Мэри Макдональд, у которой Лили прибежала просить шприц — денег не хватило, — чуть было не вызвала полицию, заподозрив подруженьку в наркомании, но все же после долгих уговоров шприц одолжила и даже сама сделала Лили укол — благо, руки откуда надо росли. Но приютить Лили у себя Макдональд отказалась — она недавно нашла себе парня, и пара сутками кувыркалась в постели, прерываясь только на еду и сон. Лили снова оказалась на улице, без гроша денег, без крыши над головой. Домой ехать она боялась — у матери было больное сердце, и известие о похождениях "благовоспитанной" дочурки могло добить бедную миссис Эванс. Отец же просто перегнул бы ее через колено и выдрал ремнем так, чтобы деточка даже стояла с трудом. Нет, домой она не поехала, да и не было у родителей столько денег, чтобы спасти будущего ребенка Лили. А ведь она хотела его, хотела это дитя до боли, до крика — проснулся древний инстинкт, дремавший глубоко внутри, развернулся тугой пружиной. Первого ребенка загубила, даже шанса не дала — нагулянный на дискотеке, от пьяного, обколотого парня — разве мог бы он родиться здоровым? Тащить же инвалида на себе Лили не хотела. А этого, этого... О, этого ребенка Лили хотела ТАК, что решилась явиться туда, где ее даже видеть не хотели — ко мне. Но меня дома не было, я как раз уехал с Луной за город, поэтому несколько дней Лили провела на моем пороге, не уходя ни в дождь, ни в ветер со своего добровольного поста. Действие сыворотки заканчивалось, денег не было. Начинало тошнить. И вот, когда уже в голове было горячо и пусто от страха и боли, появился я — за ручку с Луной. Дальше Лили уже плохо помнила — кто-то завел ее в дом, усадил на мягкое и теплое, и все время гладил по голове, а ей было в это время стыдно, ужасно стыдно за предательство, за которое она сейчас расплачивалась так жестоко. Лили закончила и, замолчав, уставилась в пространство. Я молчал внимательно изучая ее лицо: плакала она много и часто — глаза красные, опухшие, губы искусаны, ногти сгрызены под корень. Очень грязная одежда, волосы — попала под дождь, мыкалась без крыши над головой долгое время. А могла избежать проблем, просто сделав еще один аборт, загубив еще одну невинную жизнь... Может, не все еще потеряно? И даже ее — предательницу, гулящую, циничную, можно перевоспитать? Я мог бы обеспечить ее сыворотками — спасибо Люциусу, его бескорыстной дружбе и паре фотографий в банковской ячейке. Но что она будет делать с ребенком потом? Кому нужна будет, с довеском на руках? На кого оставит, если придется идти работать? Я не хочу, чтобы Лили повесила малыша на меня — ведь я не отец, и я вообще не хочу быть с ней чем-то связан с некоторых пор, но и цинизма во мне не хватит, чтобы отказать. Видимо, было у нас с ней что-то общее, что-то хорошее, если после всех своих мучений Лили все-таки пришла ко мне под дверь. Дальше только на тот свет. — Я помогу, — после долгих раздумий говорю я. Лили ничем не показывает, что рада, или наоборот, не рада — только зрачки слегка расширяются. — Примешь обратно? — устало интересуется она, уже зная ответ. — Нет, не говори. Подумай. Ты взрослый мужчина, у тебя есть потребности, и это нормально. Со мной тебе будет удобно, а что тебе даст она? Скорее, не так — захочешь ли ты взять то, что может предложить тебе она? Хочется ударить ее по лицу, да противно и жалко, в первую очередь себя — надо было быть таким слепцом, чтобы такую змею на груди пригреть! Смотрит внимательно, точно в самую душу, кивает: — Понятно. Тогда я отработаю. Обязательно отработаю. — Завтра зайдешь, — бросаю я Лили, направляясь к двери. — Сейчас я буду очень занят. — И чем же таким интересным собираешься заняться? — скучающе спрашивает Лили. — Опять свои пробирки-колбочки протирать? Мельком скашиваю взгляд на окно: — Я собираюсь заняться садом. С ней. *** Лили заявляется рано утром — я как раз собираюсь на работу. Она проскальзывает в гостиную и сворачивается на диване в клубочек, грея под пледом озябшие ноги и ладони. — Опять дежурила под окнами? — угадываю я. — Еще не вернулся из Вегаса? — Вернулся, — мрачно говорит Лили, пряча глаза. — Но дверь так и не открыл. Сидел за компьютером, пока я в окно билась — там занавески прозрачные, я видела все. — А родители? — Видимо, уехали. Я вижу, что Лили еле цедит слова — бледная до синевы, слабая. Даю ей воды в кружке — роняет, не удержав ватными пальцами. — Плохо? — я заставляю ее приподнять голову и пристально всматриваюсь в странно суженные зрачки. — Что пила? — Энергетик хлестала, — признается Лили. — Иначе бы уснула прямо на пороге. — Дура, — беззлобно бросаю я и поднимаюсь в свою спальню. Вот она — маленькая коробочка с ампулами, присланная ночью курьером Люциуса. Сыворотка, которая поможет Лили выносить малыша. Стоит, конечно, дорого, несравнимо с моей зарплатой, но не настолько, чтобы Люциус отказался помочь. Правда, выслушав мою просьбу, он почему-то несколько раз называл меня идиотом и все время норовил прикрыть глаза ладонью. Одно плохо — сыворотка действует слабее с каждой неделей, и что с этим делать, я не знаю. Лили сама быстро накручивает на руку жгут и делает себе укол так профессионально и легко, что я, не выдержав, прищуриваюсь: — Где научилась? Смотрит на меня вопросительно, потом фыркает, поняв: — Да не кололась я никогда! Просто у меня вены хорошие, с закрытыми глазами попадешь. Вот, посмотри. Да незачем мне смотреть, я еще не забыл белую кожу с голубыми венками под ней. Когда-то я так любил целовать ее запястья, а теперь... Уже не любовь и даже не омерзение — не знаю, как назвать. Равнодушие, усталость. Скорее бы родила и пропала из моей жизни, не травила бы душу. — Это точно его ребенок? — тихо спрашиваю я, чтобы перестраховаться. Молчит. Сейчас скажет, что пошутила, что это мой ребенок растет под ее сердцем — и как докажешь? Я не смогу ее принять обратно, только не после предательства. Да и Луна... Девочка любит меня. Как она мягко, рассеянно улыбалась, держа меня за руку вчера... — Точно, — помолчав, говорит Лили. — У нас с тобой не получалось целый год, а от Джеймса я беременею, как кошка. — Что? — срываюсь я. — Так первый ребенок... — Тоже от него. Правда, тогда я пошла на поводу его родителей и все-таки сделала аборт... Пустая кружка летит в стену, взрываясь осколками. Твою мать! Я должен был догадаться, должен был! Вот мразь, вот мразь — второй раз уже от своей крови отказывается, ублюдок! И Лили хороша, ой, хороша, прибил бы, да только права теперь не имею, я ей не муж, не любовник и не строгий папенька. Правильно она домой ехать боится, на месте родителей я бы ей устроил... — Что-то разбилось? — слышу я сонный голос, и в гостиную входит Луна. Проигнорировав сжавшуюся в комочек от страха Лили, Луна рассеянно улыбается мне и принимается собирать осколки. Ярость постепенно отпускает меня, и приходит стыд. Так взбелениться, как подросток... Прав был Люциус, когда называл меня идиотом. Ой, прав... — Северус, скоро семь, — напоминает мне Луна, выбросив остатки кружки. — Ты не опоздаешь? Бросаю быстрый взгляд на часы — черт! И правда опаздываю. — Иди в машину, — киваю я Лили. — Устроим твоему красавчику очную ставку. И пусть только попробует потом не прийти на занятия, я ему устрою концлагерь... * * * На химию, конечно, Поттер сунуться не решается. Только ближе к концу занятий я вижу его в толпе у кабинета Синистры, хохочущего со своим идиотом-дружком Блэком, и кидаюсь будить уснувшую прямо на столе в лаборантской Лили. Из-за угла слежу, как она, нацепив искусственную улыбку, расталкивает локтями студентов, вцепляется в локоть Джеймса и утаскивает его к туалетам. Что ж, стыковка состоялась. А мы послушаем, послушаем. Начнется скандал, хоть вмешаюсь — нечего девчонке позориться на весь институт. Лили затаскивает Джеймса в мужской туалет одновременно со звонком — и славно, нечего им выяснять отношения у всех на виду. Я приникаю к двери, как вор. Хорошо, что некому сейчас увидеть, как солидный профессор подслушивает под дверью туалета, точно подросток. — Ну, привет, родной, — шипит Лили. Ой, знаю я этот тон. Берегись, Джеймс Поттер, отольются кошке мышкины слезки: сейчас тебя разберут на запчасти и искупают в толчке. Я еще помню этот позор — в школе доставалось. С волос тогда капало, пачкая рубашку, а я еле сдерживал злые слезы, но сидел на уроке — строгая учительница не разрешила уйти домой накануне контрольной. Мальсибер тогда был на высоте, да... — Ну, привет, родная. Сколько же наглости в голосе, сколько самоуверенного самолюбия! Кажется, он ничего не боится, и это нехорошо. — Какого х..я ты дверь не открываешь? — взрывается Лили, а я морщусь, услышав бранное слово. — Я всю ночь к тебе ломилась! — Я не слышал, — спокойно отвечает Джеймс. — Так не слышал, что специально шторы задернул? — Тебе что надо от меня, бешеная? Убери когти свои от меня! Ага, значит, Лили все же попыталась вцепиться любовничку в лицо. Хорошо, а то я боялся, что она станет умолять и плакать. Впрочем, умолять Лили никогда не любила. Тот момент с обниманием моих ног не в счет, это от отчаяния. — Ты долго бегать от меня собрался, мразина? — Мои родители дали тебе денег на аборт. Вопрос решен, — хладнокровно отбривает Поттер. — Нет, не решен. — Что тянешь? Сбегала бы по-быстрому... — Как в прошлый раз, когда ты меня за ручку к живодеру отвел? — слышу звук пощечины. — Мразь. Я не собираюсь делать аборт. — Тогда верни деньги, дура, — меняет тон Джеймс. — Думаешь доить меня до конца жизни? Не выйдет, кишка тонка. — Я сделаю генетическую экспертизу. Тебя заставят платить алименты. — Х..р тебе! — испуганный вскрик Лили чуть не заставляет меня выдать себя. — У меня лучший адвокат в городе, твою экспертизу ни за что не признают! Да это вообще не мое! Трахалась со своим уродом носатым, вот и залетела — все знают, что ты с ним спала, весь институт! — Так это ты слухи распускал, — догадывается Лили. — А я думаю, почему все девки языками машут по сторонам! Ну и ублюдок же ты. — А что ты хотела? Глаза твои видели, что брали. Все, мне на пару пора, отвали. Езжай к своему носатому и проси принять обратно, он вокруг тебя и станцует, и колыбельную споет. — Северус не простит меня и будет прав, — шипит Лили. — И он знает, что я его не люблю. — Зато он тебя обожает, — фыркает Джеймс. — Вот увидишь, еще и детеныша усыновит. Опять звук пощечины. Да ты разошлась, девочка! — Это ТВОЙ ребенок! — почти не заботясь о конспирации, кричит Лили. — Твой сын или дочь! Боже, Джеймс, будь человеком хоть раз в жизни, я хочу этого малыша! — Ты хочешь, ты и рожай! Я едва успеваю увернуться от распахнувшейся двери и спрятаться за угол. Поттер вылетает из туалета — на его щеке наливается краснотой отпечаток пятерни. Лили не выходит. Чуть подождав, проскальзываю внутрь. Скорчившись под рукомойниками, Лили плачет на грязном полу, даже не поднимает на меня глаз, просто отворачивается, давя рыдания. Черт, зря я им встречу устроил, от стресса еще плохо станет... — Я вызову тебе такси, — помолчав, говорю я. — Езжай домой. Луна позаботится о тебе, и я скоро вернусь. Не отвечает. А я не могу видеть ее слезы. Даже сейчас. * * * Поттер ждет меня около кабинета после занятий — я как раз собираюсь уходить. Ждет, облокотившись на стену, жует жвачку. Кулак сжимается сам. — Добрый день, сэр, — вежливо начинает он. — Добрый ли? Что вам нужно, мистер Поттер? Гаденыш, место правильно выбрал — как раз под камерой стоим. Нахамлю или трону хоть пальцем — вылечу с работы вмиг. И не оправдаться — он учащийся, а значит, прав изначально. — У меня есть к вам деловое предложение, — с места в карьер начинает подонок. — Вы забираете к себе Эванс с ребенком, а я плачу вам раз в месяц тысячу долларов на их содержание. От такой откровенной наглости я чуть не роняю ключ от кабинета. — Позвольте поинтересоваться, вам-то это зачем? — Лили все равно, с кем трахаться, а мне дети не нужны. жили же как-то год, и еще проживете. Может, потом на нее клюнет кто поглупее, хотя кому она нужна, с довеском-то? Да бросьте, вы сами все понимаете. Ну, по рукам? Вместо ответа я выбрасываю вперед кулак с зажатым в ней ключом. Когда меня скручивает прибежавший охранник, смазливым Поттера назвать сложно: разбитый нос и порванная ключом щека шарма не добавляют. Сам не знаю, почему я так сорвался, по старой памяти, наверное. И пусть Лили сейчас не моя, и больше моей не станет — она женщина. А женщины святы. Под окнами института уже ждет полицейская машина. Сейчас в участок, протокол оформлять. Черт. Забыл телефон в кабинете. Придется позориться. — Драко! — кричу я во все горло: у мальчишки должен быть факультатив у Синистры. — Малфой! Драко!!! Слава богу, высовывается из окна, и я с неудовольствием замечаю рядом еще пять прилипших к стеклу носов. — Чего? — жизнерадостно отзывается белобрысый мальчишка. — Отцу позвони! — сопротивляясь полицаю, запихивающему меня в машину, кричу я. — Напомни про двадцатое августа! Он знает! — Да лезь уже, — ворчит лейтенант. Люциусу удается отбить меня у полиции только к вечеру. Он лично заявляется в обезьянник, чтобы удостовериться, что из меня никто не выбивал показания силой. Я с трудом поднимаюсь с жестких нар навстречу. — Вы что с ним сделали? — взвивается друг, в ярости сверкая глазами. — Он же еле ходит! — Люциус, успокойся, я просто устал и замерз. В обезьяннике и правда очень холодно. Сейчас бы кипяточку, и спать, спать... Глаза сами закрываются. — Тебя кололи чем-то? — не успокаивается Люциус. — Северус, реагируй, твою мать! — Я устал, не жрал весь день и хочу в туалет! — рявкаю я. — Просто забери меня отсюда! Стараясь не шататься, выскальзываю из клетушки, опираясь на стену. — Я пришлю адвоката завтра, — хладнокровно бросает полицейским Люциус, помогая мне отлепиться от стены. Усаживает в такси, сует в руки пирожок с яблоками и фляжку с чаем. — Ты мой спаситель, — искренне говорю я с набитым ртом. — Фотографии, — стиснув зубы, напоминает друг. Мы заезжаем в банк, где я извлекаю на свет последний мой компромат на сиятельного друга: фото, на котором Люциус голый, в ошейнике с шипами, бесстыдно откляченной испещренной розовыми полосами задницей и совершенно шалыми глазами. Оглядываясь, Люциус рвет снимки и ломает пополам диск с видеозаписью. Ее я тоже видел — потом три дня не мог отойти. Сексуальный, как дьявол, похожий на волка в гон, мужчина вытворял с Люциусом, всегда гордым и холодным, как айсберг, такое, о чем я и помыслить не мог. Оказалось, мой прекрасный друг — мазохист, с отчаяния пошедший налево. Нежная и любящая жена уж точно не стала бы его так пороть. — Ну, ты и сволочь, Северус, — без особой злости говорит Люциус, трясущимися руками извлекая сигареты. — Курить будешь? Да бери, бери, сейчас можно. Черт, откуда ты взял фотографии? — Следить за цифровиком надо, — усмехаюсь я. — Мы, дети улицы, своей возможности не упустим. Ты так очаровательно стонал, что я не мог не припрятать запись. — Кто еще знает про меня и Скабиора? — Никто. Я же шантажировать тебя собирался, а не позорить. — Гад ты, дорогой друг. Черт. Слава Богу, что никто не знает, а главное, чтобы Нарцисса не спалила. — Боишься, что дорвется? — подкалываю я. — Не дай Бог! — передергивается Люциус. — Чтоб и эта с катушек съехала? У меня и так ее сестричка на шее висит. И братец-остолоп. — Так это ты подкармливаешь Блэка? — я ломаю сигарету. — Черт, забудь. Мне надо домой, девчонки мои, наверное, уже переругались, Лили же пять минут на месте спокойно усидеть не может. — Не завидую я тебе, Северус, — Люциус последний раз затягивается и выбрасывает окурок. — Две бабы на одного тебя — не многовато? Вот так и становятся геями... Домой я приезжаю совсем поздно. Уже темно, светится только одно окно — значит, Лили ушла. Я в самом страшном сне не представлю, чтобы Лили и Луна спокойно сидели в одной комнате — Луна-то тихая, а вот Лили только дай повод... — Северус! — мне на шею кто-то кидается, едва не сбивая с ног.Луна плачет, стискивая меня все крепче: — Я испугалась, я так испугалась! Целует мое помятое лицо, огромный, не раз поломанный нос, уставшие за день глаза, и вдруг касается губ. Пугается, отдергивается, но не отпускает. И я не отпускаю. И не отпущу. — Северус... Успокаивающе запускаю пятерню в распущенные светлые волосы, и тогда Луна смелеет — снова клюет меня в щеку, а потом, помедлив, касается губ. Уже нарочно. Она засыпает на моей груди, счастливо вздыхая, а я разглядываю потолок, ругаю себя и отчаянно хочу курить. *** — Ты же понимаешь, что если я оставлю тебя, мне голову снесут, — оправдывается мистер Муди, не поднимая ладони с еще не подписанного мной заявления. Я застывшим взглядом смотрю сквозь него. Все аргументы проходят мимо — да, избил студента, да, неадекватен и социально опасен, да... И Муди, и я понимаем, что дело мое шито белыми нитками, но попробуй объяснить это журналистам и ломящимся с утра в двери мамочкам! За мимолетное удовольствие разбить наглую морду Поттера приходится платить самым дорогим...— Я подпишу, — голос звучит сорванно, будто я кричал всю ночь.Чувствую себя потерявшимся щенком — куда теперь? Ко мне, даже как к репетитору, не пойдет никто — "избил ребенка", "да сажать таких надо", "оборотень с пробирками"... Как меня только не называли мамаши, столпившиеся у дверей, пока я пробирался внутрь, стиснув зубы и работая локтями. Поттер с заклеенным специальным пластырем носом и с зашитой щекой был там же: его наглые глаза просто-таки светились счастьем. Ведь своей подставой с Лили он того и добирался — опозорить меня, да так, чтобы я сам, добровольно, отказался преподавать. — Северус, мне жаль с тобой расставаться. Ты хороший преподаватель, но понимаешь, совет попечителей оберет институт до нитки... — Я все понимаю, мистер Муди, — спокойно и несколько бесцветно говорю я. — Я мог бы помочь тебе найти новую работу, — не унимается тот. — Где-нибудь под Лондоном... Сам понимаешь, Поттеры бессовестно богаты, я просто не смогу закрыть глаза... Резким движением, едва не порвав, дергаю заявление к себе, ставлю, наконец, размашистую завитушку внизу и выхожу, забыв на жестком стуле уже не нужный халат. Люциус ждет меня в машине — на этот раз друг сам сел за руль, не доверяя вышколенному водителю: все же лишние уши. Он предлагает мне сигарету — я отказываюсь с трудом. Не хватало мне впасть в зависимость от никотина. — Уволил все-таки? — Я сам ушел, — немного резко отзываюсь я. — Сопляк провоцировал меня специально... Я идиот, я же видел камеры! — Надо было его еще в туалете по стенке размазать, — "сочувствует" Люциус с непередаваемым выражением лица. — Нет, не надо , — подумав, вздыхаю я. — Тогда я был бы зверски убит мистером Филчем за грязный кафель. * * * Едва войдя домой, я понимаю, что что-то не так — замираю на пороге, пытаясь поймать ускользающую мысль, предчувствие чего-то нехорошего, неправильного... На первый взгляд все вокруг как всегда, но все же что-то неуловимо изменилось... Луна!Где Луна? Она же всегда встречала меня, каким-то шестым чувством угадывая мой приход. Она ласково улыбалась, принимая из моих рук пальто, и стеснительно краснела, когда ее пальцы нечаянно скользили по моим рукам... Ушла. Она от меня ушла. Я даже не закрываю за собой дверь, стоя в проеме беспомощно и жалко. Не думал, что так среагирую. Я привязался к ней, я... Черт, я ощущаю себя ребенком, которому только что сообщили, что Санты не существует. Обманутым ребенком, не понимающим, как жить дальше. И вроде ничего не изменилось, и мир не рухнул, только почему-то замираешь на месте, не в состоянии пошевелиться... — Северус! — с лестницы скатывается Лили, повеселевшая и солнечно-рыжая. Я почти с ненавистью смотрю на нее. Знал же, что не стоит оставлять их вместе! Тихая, мирная Луна не смогла противостоять яду Лили — а как та прикидывалась хорошей, раскаявшейся, рыжая ведьма! Не выдержала девочка мою бывшую, сбежала, и правильно сделала — это не дом, а психбольница. — Где Луна? — очень тихо и невероятно грозно спрашиваю я, пытаясь не раздавить ручку двери, стиснутую в ладони. — Что ты ей такого наговорила, что бедная девочка сбежала? — Твоя бедная девочка наверху, — фыркает Лили, заметно расслабившись, — тебя ждет. Пойдем быстрее, у нас для тебя сюрприз. Ох, не люблю я сюрпризы, да и тон Лили ничего хорошего не предвещает, однако я покорно поднимаюсь наверх, открываю дверь.. Мне навстречу с крутящегося стула поднимается незнакомая девушка. Я давлюсь вопросом, который так и не успеваю задать, узнавая Луну. Узнавая и не узнавая: длинные светлые волосы распущены и тщательно причесаны, буквально уложены волосок к волоску, отчего кажется, что они светятся. Локоны у Луны такие длинные, что спускаются почти до бедер. Вместо нежно любимых Луной вышитых сарафанов сейчас на ней дерзкое, очень откровенное платье, едва прикрывающее грудь и бедра, облегающее, как вторая кожа. Я узнаю безвкусный наряд — любимое платье Лили. На стройных ножках Луны красуются уродливые босоножки, состоящие из гвоздя-каблука и нескольких ремешков. Я медленно поднимаюсь взглядом обратно к лицу — вижу, как Луна густо краснеет под слоем пудры и замечаю, как она пытается незаметно проверить, все ли нужное прикрывает подол. — Красота! — озвучивает свое мнение Лили. — Сейчас еще лохмы подровняем, и хоть на обложку! С этими словами Лили хватается за ножницы. — Если хоть один локон упадет с ее головы, я побрею тебя налысо! — предупреждаю я, пытаясь не сорваться. Хочется кинуться к постели, сорвать с нее плед и завернуть в него Луну, и не смотреть — не обжигать глаза. — Да ладно, длинные волосы сейчас не в моде, — пожимает плечами Лили. — Я предупредил — побрею налысо. Положи ножницы. — Северус... — Я сказал — положи! На письменном столе угрожающе звякает бокал с карандашами. Лили опускает туда ножницы и протестующе складывает руки на груди: — Неблагодарный, мы так старались... — Луна, солнышко, — невероятно терпеливо говорю я, — переоденься в свое, умоляю. И умойся, пожалуйста, а мы с Лили пока поговорим немного. Луна робко кивает и скрывается в ванной. Подождав, пока зашумит вода, я хватаю Лили за руку: — Ты совсем с катушек съехала? Что за спектакль? Во что ты ее нарядила? — В модную, современную одежду, — фыркает Лили. — Отпусти, мне больно, между прочим. — Да я тебя прибью сейчас! Кто тебе разрешал? — Мать-природа, когда создавала ее, — вырывается Лили. — Ты глаза-то раскрой, вроде со зрением порядок пока. Она выглядит, как деревня. — Это ты тут деревня! Со своими блестками и каблуками! А Луна — приличная, скромная девочка, и мне нравятся — слышишь? — ее сарафаны и стоптанные шлепки! Не смей превращать Луну в себя!!! — Вот оно что! — вдруг ядовито улыбается Лили. — Северус, ты реши сначала, кто тебе нужен — женщина или дочь. От неожиданности я довольно мирно интересуюсь: — С какой стати "дочь"? — А с такой! Ты относишься к ней, как к малышке глупенькой, а Лавгуд, между прочим, уже скоро девятнадцать и она любит тебя явно не как маленькая девочка. У вас было уже? — А тебе не кажется, что ты не имеешь права задавать подобные вопросы? — возмущаюсь я, некстати вспомнив, как доверчиво Луна заснула у меня на плече после того, как мы час или около того целовались. — Не было, значит, — Лили закидывает ногу на ногу. — Да не бесись, я же знаю, ты с женщины будешь пылинки сдувать и в зубах, как котенка, носить, пока тебя перед фактом не поставят и в постель не затащат. Так и будете плясать кругами — она скромница, и тебе вроде целибат не мешает, ты ж у нас высоких материй человек. — Знаешь, я уж как-нибудь сам решу... — Со мной ты тоже сам решал, пока я тебя в кабинете химии к стенке не приперла. Я не знаю, как реагировать на ее слова. Ведь права, ведьма, права! Я и пальцем Луну не трону, я на нее дышать боюсь лишний раз, она же такая хрупкая, тоненькая, фарфоровая... — Спектакль зачем устроила? — Да проверить тебя, — позевывает Лили. — Не смотри на меня так. Это хорошо, что ты психовать начал, а не кинулся на нее и в постель не затащил, а то я решила бы, что все мужики одинаковые, на длину юбки падкие. Значит, такой, как Джеймс, Лавгуд не грозит, я правильно понимаю? — Он ей бы не грозил, даже не будь она моей, уж я бы проследил. — А она твоя? А ты ей об этом говорил? — обезоруживает меня Лили, накручивая на палец локон. — Лавгуд даже не понимает, кто она тебе. Она с твоей фоткой спит, дубина, из того, черно-белого, альбома. Ладно, пойду я, не буду глаза мозолить. Мэри обещала помочь с квартирой на первое время, парень у нее риэлтор, может, обломится угол... — Стой, — останавливаю я Лили на самом пороге. — Тебе это зачем хоть? Тебя же Луна раздражала всегда. — Надо же проверить, в чьи руки я тебя отдаю, — фыркает Лили, поведя плечом. — А то попалась бы тебе такая, как я, лгунья и шлюха, ты б на своих космах повесился бы на третий день. — Космах??? — Кстати, не смей стричься. Она до безумия влюблена в твои волосы, — говорит Лили и закрывает дверь, оставляя меня разбитым и растерянным. * * * Я выжидаю довольно долгое время, прежде чем осторожно поскрестись в дверь ванной. Шум текущей воды не стихал ни на секунду, но больше оттуда не доносилось ни звука: ни плеска, ни звяканья флаконов с шампунем. Из всего этого я делаю вывод, что Луна там отнюдь не банными процедурами занимается. Была бы на ее месте Лили, и не будь я уже хорошо и горько научен, я бы уже ломал дверь. Но почему-то в благоразумие Луны я верю больше, чем в то, что при взаимодействии кислоты и щелочи неизбежно получается вода. Хорошо, что дверь ванной у меня с секретом. Закрывается она туговато, но стоит приподнять ее снаружи за ручку, как защелка слабеет и раскрывается сама. Вот уж удружил пьяный папаша, пытаясь вытащить меня из моего убежища: пытаясь отбить потом замок молотком, он его не столько повредил, сколько ослабил петли. Что ж... Я приподнимаю дверь и дожидаюсь тихого щелчка изнутри. — Луна... Я бессильно опускаюсь рядом с девочкой: ну, как же ты... Сидит на холодном полу, подобрала свои бесконечные ноги под себя и спит. На лице — следы долгой тихой истерики: припухшие веки, обкусанные губы. Несколько ногтей на тонких пальцах сломаны — пыталась содрать с себя безумные босоножки, но не преуспела. Так и заснула... Луна почти ничего не весит. Мне не составляет никакого труда осторожно подвести руки под ее спину и колени, и поднять, прижимая к себе. Луна доверчиво спит, не проснувшись, даже когда я случайно налетаю спиной на угол и чуть не роняю свою прекрасную ношу. Ох, черт, моя поясница... Надо было физкультурой заниматься, упражнения всякие там, отжимания, а не книжки умные читать. Осторожно сгружаю Луну на кровать. Спит, наплакавшись, даже веки не дрогнули. Хорошо бы раздеть ее... Хотя зачем, пусть спит так. Ноги-то какие, бесконечные ноги. Лили все-таки добилась своего — ненормально короткое обтягивающее платье заставило меня обратить внимание на ноги Луны. Тонкие щиколотки, маленькие ступни... Дурацкие босоножки... Ну, с ними я справлюсь. Я успеваю расстегнуть только одну хитроумную застежку, когда потревоженная Луна все-таки просыпается. Дергает, испугавшись, ступней — я шиплю, не успев отшатнуться. Острый каблук задевает меня по щеке. — Прости-прости-прости! — она в панике кидается мне на шею. — Северус, посмотри на меня! Глаз цел? Больно? Прохладные пальцы касаются моей скулы, а я едва сдерживаю смех: из-за царапины паникует, а видела бы Луна, как Макнейр ломал мне нос кирпичом... Впрочем, я в долгу тоже не остался, так цапнул его за руку, что тот потом месяц писать не мог. Или притворялся? Кто теперь знает — позже Макнейр по пьяни попытался ограбить ларек, сработала сигнализация, приехал наряд... Собственно, полисмены и решили его судьбу: нечего было выхватывать нож. Одна пуля попала в грудь. До больницы его не довезли. — У медведки заболи, у проволочника заболи, у зеленой тли два раза заболи... — бормочет Луна, легко-легко касаясь моей "раны" губами. Я успеваю только поднять взгляд — мои удивленные черные напротив ее испуганных серых. Опять застыла, дышит едва. Хотя нет... Улыбается... Самым уголком губ улыбается. Луна осторожно поднимает руку и, не совсем веря, что я разрешаю, запускает пальцы мне в волосы, прикрывая глаза от удовольствия. — Мягкие... — Грязные и сальные, — не остаюсь я в долгу. А вот ее волосы и вправду мягкие. Не знаю, что сделала с ними Лили, но, кажется, надо было ей спасибо сказать, а не орать трехэтажным. Будто жидкое серебро перетекает между пальцами — нигде не зацепится. Северус, вставай. Северус, тебя не хватит надолго. Имей совесть, старый похотливый козел. Луна совсем ребенок... "Ей почти девятнадцать, — некстати звучит в голове голос Лили. — Ты реши сначала, кто тебе нужен — женщина или дочь". Луна мне явно не дочь. Я же не мистер Лавгуд, в цветах совсем не разбираюсь... — А у тебя тут шрамик маленький, — шепчет Луна, остановив движение пальцев в моих волосах. — Круглый. — Я уже и не помню, откуда он. В школе, наверное, зацепился. — Болит? Наивная, святая простота. Через двадцать лет — конечно, ужасно болит... Северус, вставай, беги, беги отсюда, ты же ее испортишь... — Уже нет, — шепчу я, смыкая руки в мертвой хватке на талии Луны и опрокидывая ее на кровать. Поздно метаться.