Моя боль в твоих глазах

Я с головой погрузился в непростой, интригующий мир. В первую очередь это касалось официальных бумаг, в которых я пока ещё ни черта не смыслил, но на такой подвиг, как сортировка документов по датам, меня хватило, а там — разберёмся. Главное — начало положено. Это касалось и личных заметок. И хотя содержали они идеи и рассуждения исключительно делового характера, сам Шершень был виден в них как на ладони, во всяком случае мне. Азартный, горячий, несущийся только вперёд. И готовый на всё ради достижения цели, какой бы она ни была. Мне предстояло долгое путешествие, и ни одно из самых экзотических путешествий не показалось бы мне столь увлекательным и полным загадок. Конечно, вовсе не обязательно, что среди этого пиршества безусловно умнейшей мысли мне вдруг попадется интимное блюдо, но чем чёрт не шутит… Я решил быть готовым к любым потрясениям. Вплоть до любовных стихов и писем. Да что там, я уже был в достаточной степени потрясён. Им самим. Огонь неясного происхождения тихо разгорался в моей груди — жжение было слабым, но ощутимым. Понадобились какие-то жалкие четырнадцать с половиной часов, чтобы… Стоп. Бред какой-то. Я разгребаю завалы священных папирусов. Всё. И никаких «чтобы». Что на меня вдруг нашло? Ближе к обеду заглянул приятель. — Так вот куда он тебя запихнул — в святая святых. Ну, считай на всю жизнь пристроен. — Почему? Думаешь, я так отупел, что буду разбирать всё это до старости? — Не думаю, — рассмеялся он. — Но это как в присказке: лапы вытянул, хвост увяз. Шершень будет забрасывать тебя этим добром каждый день — только руки успевай подставлять. Видел, как он строчит? — Разве у вас нет канцелярии, или как там называется вся эта бумажная канитель? — Есть, конечно. По самому последнему писку канцелярской моды. Но здесь, в этой комнате, неприкосновенная зона. Его личный Клондайк. — Он помолчал и озадаченно почесал бровь. — Я очень рад, дружище. Но, только не обижайся, не совсем понимаю… — Что именно? — На собеседование приходили парни ничуть тебя не глупее. Образованные, расторопные. Скажу больше: куда более опытные. Во всяком случае, как архивариус ты им точно не годишься в подметки. Почему он выбрал тебя? Я бы и сам не отказался узнать. — Но с другой стороны, не всё ли равно, да? Нахрена ломать голову? Главное — ты здесь. И наверняка хочешь жрать. — Не то слово. Кроме стаканчика кофе (по сердцу прокатилась тёплая дрожь) … А где тут можно перекусить? Дверь распахнулась, и по хранилищу гениальной мысли промчался средней интенсивности смерч: влетел взъерошенный Шершень и уставился на моего друга, как на необъяснимое явление природы. — Ты почему здесь? — Да вот зашёл. — Приятель оторопело моргал. — А что — нельзя? Хочу показать ему… — он кивнул в мою сторону, — …наш прекрасный буфет. — Он едет со мной, — даже не взглянув на меня, прорычал Шершень. — А наш прекрасный буфет покажешь потом. И бесцеремонно выставил друга за дверь. — Ну как? — Он окинул глазами полки. — На это ваших познаний хватит? — Если вы о том, умею ли я читать, то — да, хватит. Вполне. — У вас отвратительно норовистый характер, — проворчал Шершень. — Это бесит. Голодны? — Нет. — Очень бесит. Вы голодны, причем изрядно. Вчерашняя яичница переварилась давным-давно. Дыхание со свистом остановилось. Яичница? Что за чертовщина? Откуда… — Чем же ещё может поужинать холостяк? Ведь вы не женаты, я не ошибся? — Не ошиблись, — пробормотал я. — И с яичницей тоже. Шершень неопределенно фыркнул — то ли доволен своей проницательностью, то ли всё ещё продолжает беситься. — Мы едем обедать, — доложил он. — Бросайте бумажки и быстро за мной. Двигайтесь, двигайтесь, и поживее! Звучало как боевой приказ, а приказы я обсуждать не привык. * Посреди сверкающего великолепия моё тускло-серое одеяние выглядело гнилым зубом в белоснежной голливудской улыбке. Но привез меня чокнутый Шершень именно в ресторан — один из самых шикарных, насколько я понимал. Ни разу не обернувшись, он целенаправленно скользил между столиков. Я тащился след в след. Одуряющие запахи качественной, вкусной еды сшибали с ног и кружили голову — это вам не яичница на подсолнечном масле. Мы уселись за наполовину накрытый столик: закуски, свежие булочки, минералка. Официант материализовался через секунду, готовый принять заказ и, как мне вдруг подумалось, если потребуется, сесть на шпагат, сделать кульбит и даже станцевать сальсу — с таким обожанием он на Шершня взирал. Но тому от него потребовалось только меню. Я тупо смотрел на золочёную вязь. Честное слово, я умею читать! Но только не это. — Оставьте, — коротко бросил Шершень. — Я сам. — Нет, — отчеканил я. Он недоумённо вскинул глаза. — Почему? — Потому. Нет и всё. Ты что, мать твою, идиот?! Не понимаешь, что я в этом храме элитной жратвы даже за щепотку соли отдам последнее, что имею?! Недоумение сменилось догадкой. Шершень хмыкнул. — Будем откровенны: всё, что бы вы ни заказали, будет вам не по карману. Здесь дорого кормят. Но в данном случае это не должно быть для вас проблемой — обед деловой, а потому оплачивается Компанией. Деловой? Какого чёрта я забыл на деловом обеде? Сижу напротив великолепного Шершня посреди этой напыщенной красоты. Зачем? Что вообще происходит? — Через пять минут у меня встреча. — А я? Что я… — А вы со мной. Коротко и ясно. Ну и ладно — с тобой так с тобой. От голода в глазах темнеет, не до загадок. Выхватив у меня элегантно оформленный перечень блюд и напитков, достойных самых важных и влиятельных ртов, он небрежно сунул его официанту и сделал заказ. — Надеюсь, я пойму, что это такое, — проворчал я под нос. — С куском мяса вы точно справитесь. В этот момент возник он — высокий, стройный, обаятельный небожитель. — Здравствуйте, — кивок в мою сторону. — Плохо выглядишь, — озабоченный взгляд в сторону Шершня. — Я выгляжу хорошо, — отозвался тот. — Нет. Мало ешь, мало спишь. Как всегда, — возразил вновь прибывший. Я молча хлопал глазами. — Познакомьтесь: мой старший брат, мой новый помощник, — представил нас Шершень. А потом пояснил исключительно для меня: — Мы с братом деловые партнёры, и в общем-то ладим, довольно сносно. Брат Шершня мило скривился. Принесли заказ — нечто сочное, в меру поджаристое, облитое сказочно благоухающим соусом. Желудок мой тоненько пискнул. — Я не рискнул сделать за тебя выбор… — сказал Шершень — многозначительно и, как мне показалось, немного горько. — И правильно. Я не голоден. Но твой выбор был бы для меня наилучшим, поверь. Я бы не стал возражать. Итак… Разговор начался. Понимая отдельно взятые слова, я не улавливал общего смысла — термины, имена, заковыристые названия… Плюнув, я перестал прислушиваться и полностью отдался процессу: поглощал потрясающе вкусное мясо и от удовольствия едва не урчал. Брат Шершня посматривал на меня с любопытством, глотал минералку и дёргал бровью. Шершень невозмутимо жевал, не прекращая сыпать словами. Как у него это получалось, не понимаю: есть, пить и говорить одновременно, и выглядеть при этом так, что невозможно глаз оторвать — завораживает. Вскоре безупречный господин напился досыта минералки, услышал и сказал всё, что было необходимо, и поднялся из-за стола. Взглянув на меня ещё раз, он негромко вздохнул и мягко прошелестел: — Я тебя понимаю. Но всё-таки помни. — Я помню, — раздражённо оборвал его Шершень. — Разве ты дашь забыть? — Будь благоразумен, мой дорогой. Всего наилучшего. Он улыбнулся мне краешком рта и плавно потёк в сторону выхода. После его ухода Шершень не произнес ни звука — ни за столом, ни в машине, что мчала нас по серой глади шоссе. И только у дверей своего кабинета отрывисто приказал: — Завтра в половине восьмого. У меня. Больше в тот день я его не видел и даже не слышал. * Вечером мы с приятелем рванули в ближайший супермаркет, набрали темного пива и завалились ко мне — отметить первый день моей новой жизни. Вспоминали детство и юность, старых друзей и бывших подружек. Он подробно рассказывал о своей жизни, я — о своей. За две недели так и не нашлось времени на откровения. Особенно у меня. А сегодня было самое то: жизнь налаживалась, дышать стало легче, почему бы не излить душу старому другу? — Неужели тебя всё ещё тянет туда? — удивлялся он, имея в виду войну. — С чего ты взял? Нет, конечно. — Ты вспоминаешь с такой тоской. — Глупости, — слегка разозлился я. — Просто… Там я был на своём месте. И мне нравилось воевать. Но сейчас… Нет. Ни за что. — Не волнуйся, — хохотнул примирительно друг — мою злость он, конечно же, уловил. — С Шершнем ты не соскучишься и не раз ещё подорвёшься. Любит атаковать, только отстреливаться успевай. А я и не возражал. Но другу об этом лучше не знать. — Ничего, отстреляюсь, не в таких переделках бывал. Да он вроде нормальный мужик. — Не спорю. Но очень уж сложный. Да бог с ним. Что думаешь о личной жизни? Он бросил красноречивый взгляд в сторону моего потрёпанного дивана. — Пошел на хуй, озабоченный сукин сын! — Я небольно ткнул его в плечо кулаком. — Успею ещё. — Смотри не опоздай, — серьёзно ответил он и заржал. — Задрочишь свой член в порошок — что девчонкам останется? — Что-нибудь да останется, — смущенно улыбнулся я, вспомнив, как метался и кончал этой ночью. Но он серьёзно взглянул и продолжил: — Пора о семье подумать. — С ума сошёл? Кого я сюда приведу? В этот гадюшник. — Зря ты так. Был бы парень хороший. А ты парень хороший. — Хромой и безденежный. — Деньги появятся — заработаешь. А насчет хромоты я тебе уже говорил. И потом — я же сказал подумать. — Ты же не думаешь. — Я… — Он невесело усмехнулся. — У меня машины и проститутки. Да и не везёт мне в любви. Вот ты другой. У тебя должно получиться. — Что? — Встретить любовь. — Как будто это так просто, — возразил я. — Не просто. Но жениться-то надо. Я ближе к сорока какую-нибудь обязательно окручу, пусть даже без любви. А куда деваться? Надо. Вон даже Шершень… Меня обдало горячим и душным — о чём это он? — Что — Шершень? — Да он обручен. Скоро свадьба. В сердце проникло ядовитое жало и вспрыснуло что-то невыносимо жгучее — адское пекло. Шершень? Обручен? — Думаешь, ему это надо? Но жена по статусу полагается, причём такая, чтобы все рты поразинули. Прекрасная партия, ему под стать. Такую дамочку он и нашёл. Приводил её на один из корпоративов. Хороша — не то слово. Смотрятся они вместе как король с королевой. — Я не король, — только и смог выдавить я. — Королевы на тебя и не претендуют, — рассмеялся приятель. — Эй, а где наше пиво? Я не знаю, почему мне было так больно. Шершень почти женат… Да мне-то какое дело? Но грудь ломило нещадно, и трудно было дышать. Угомонились мы за полночь. Приятель вызвал такси и хмельно помахал мне рукой, а я провалился в привычную мглу, где и бродил до утра, потерянный и больной. * В половине восьмого я стоял перед Шершнем. И так каждое утро. * Дни летели стремительно — работа меня увлекла, затянула. Архив приобретал божеский вид, и Шершень довольно хмыкал: мол, его выбор бесспорно хорош. Мне было приятно. Он всюду таскал меня за собой, и я никак не мог понять для чего. На телака я не тяну, хотя при случае любому раскрою черепушку за пять минут, пусть только до Шершня дотронется. Но такого рода услуги ему не требовались — он предпочитал свободу передвижений без сопровождения и охраны. Один только я. Постепенно торчать грёбаным гнилым зубом стало для меня делом привычным: в ресторанах, на выставках, на каких-то непонятных тусовках. Да и окружающие к этому, похоже, уже притерпелись. Я работал у Шершня четвёртый месяц. Сказать, что мы подружились… Конечно же нет. Я был сотрудником, которого по непонятной причине он отличал. Утром я появлялся в его кабинете, докладывал о прибытии и уходил к себе. Иногда за весь день это была единственная наша встреча. Иногда он заходил с двумя стаканчиками, источающими кофейный дурман. Мы пили кофе, болтали о пустяках, смеялись, спорили. А бывало и ссорились — шипели друг на друга как мадагаскарские тараканы. В конце концов мы были ровесниками, разница в два года не в счет. И его по-прежнему выводила из себя моя непокорность. Этих нечастых посещений я ждал каждый день. С утра принимался ждать. Вот сейчас откроется дверь и… Глупо. Ужасно глупо. И необъяснимо. Ну пришел, ну потрепал языком… Он никогда не расспрашивал ни о прошлом, ни о настоящем — в душу не лез. И за это я был благодарен сверх меры. Меньше всего мне хотелось бы исповедоваться ему. Но про ногу всё же спросил. Я нехотя рассказал. В двух словах. Больше он к этому не возвращался. Я тоже вопросов не задавал, а Шершень о себе не распространялся. Да и кто я такой, чтобы знать о нём даже мелочи. Достаточно того, что он приблизил меня настолько, насколько, как я уже понял, не приближал ещё никого. Но, повторяю, о дружбе, а уж тем более о какой-то привязанности не могло быть и речи. Шершень не заводил друзей, это я понял сразу. Дело жизни, грандиозные планы, немыслимые высоты, до которых он обязательно долетит — вот то, что считалось достойным внимания и затраченных сил. Я пахал на него с утра и до позднего вечера, но меня это не тяготило. Кто ждал меня дома, кроме обшарпанных стен? С личной жизнью я не спешил. Да и не нужна мне была личная жизнь, даже приятель с этим смирился. Платил Шершень щедро: первый раз получив увесистый белый конверт и с любопытством в него заглянув, я не мог поверить глазам. Чёрт бы меня побрал! Да это же целое состояние. Сколько проблем можно решить, сколько планов осуществить. Да и родителям счастье — сынок, слава богу, на ноги встал. И всё вроде бы хорошо. Так хорошо, как я не мог рассчитывать даже в мечтах. Да только вот в сердце пекло не переставая. Так пекло, что иногда я тихо стонал, кусая губы. Что поселилось там? Какая печаль? И почему всё чаще хотелось заплакать? Мне, не плачущему никогда. Шершень. Шершень был далекой звездой, до которой не дотянуться даже во сне. *** Он стоял на пороге, и первым моим побуждением было захлопнуть дверь — прямо у него перед носом. Встать в проёме неприступной скалой и одним резким движением грудной клетки вытолкать его на затхлую лестничную площадку. И запереться на все замки. На весь один. Чтобы эта немыслимая красота ступила ногой в мои хлам и убожество?! Да ни за что! Ему бы по персидским коврам ступать. Или по струящемуся шёлковому полотну. Такому неправдоподобному. Такому сияющему. Но Шершень решительно меня отстранил и вошёл. От стыда хотелось рассыпаться в прах. Лицо пламенело. Сосиски, соленые огурцы, яичница эта чёртова. Початая бутылка пива. Кофейная чашка, так и не вымытая с утра. Этот хлев… И я — босой, в старых спортивных брюках и, слава богу, недавно купленной чистой майке. На Шершне вкусно шуршащая куртка, джинсы, за которые многие щёголи хоть сейчас не задумываясь отдадут свою душу, мокасины кошачьей мягкости и бесшумности. Волна потрясающей свежести несётся за ним и скручивается в воронку — не захочешь, утонешь. И волосы сияют агатовым переливом. С моим сердцем сразу же всё стало ясно. Куртка тихо приземлилась в углу. — Привет. Я не знал, что ответить. Я просто стоял столбом и думал о том, что яичница моя стынет и выдыхается пиво. Короче, я умирал — клетка за клеткой. И кровь испарялась. И воздух тоненькой струйкой уходил к пожелтевшему потолку. — А у тебя симпатично. Мне нравится. Он был до смешного серьёзен в своей полудетской лжи. А потом спросил: — Ты знаешь, что я женюсь? Ноги отказывались мне служить. Мои крепкие, мускулистые ноги, которые даже тяжёлый перелом и проклятая хромота не лишили выносливости, позорно капитулировали перед лицом нежданного шока и подкашивались как у напуганного старика. Губы одеревенели. Язык распух. — Знаешь? — Мм… — Прекрати мычать. Ты знаешь. Об этом треплются во всех кабинетах. — Я не хожу по кабинетам. Своего голоса я не узнал. Так мог бы скрипеть мой чудный раздолбанный гардероб. — Но тем не менее ты знаешь. — Да. — Не будет этого. Слышишь? Я слышал. Но ни дьявола не понимал. — Почему? Он сделал шаг в мою сторону и остановился. — Кто ты такой? Мелкий хромой ублюдок. Дешёвая стрижка, неухоженные руки, казарменный одеколон. А ботинки… О господи! Когда же ты, наконец, купишь себе ботинки?! Их скрип преследует меня словно адский скрежет! На фоне всего этого твоя гордость идиотично забавна. Почему?! Он наступал на меня, оттесняя к стене. — Почему я думаю о тебе день и ночь? Не переставая. День и ночь. Почему не могу тобой надышаться? И налетел — захватчик, разбойник, крылатый хищник. И впился пальцами в плечи. Погрузился в кожу и мышцы, проткнул до костей. Навалился пылающей тяжестью и мощно впечатал в стену. Каждый позвонок отозвался сладчайшей болью — острой, жгучей, погибельной. Губы, глаза, дыхание — рядом. Кто-нибудь, помогите. Помогите мне выжить. Пожалуйста. В ноздри ворвалась пряная мята, барабанные перепонки сотрясло жалобным всхлипом: — Почему… А потом этот разоритель мирных пчелиных гнезд, этот дьявол, в котором, будь я проклят, всё вибрировало и гудело, обхватил ладонями мою задницу, резко меня подбросил и вжался ширинкой. И я как чёртова балерина с хриплым воем вскинул бедра и окольцевал его намертво, замкнув на пояснице неразрывное, мучительно выстраданное кольцо. И обхватил за плечи. И прижался к груди. Наши члены вдавились друг в друга: огромные, налитые похотью палки, готовые с хрустом сломаться, так мы невыносимо хотели. Шершень вскрикнул, затрепетал. Его узкий таз резко дернулся и больше не остановился. Он трахал меня сквозь бесконечные мили препятствий и расстояний: сквозь мои мятые спортивные брюки и свои охуенные джинсы. Я чувствовал его сок, его набухшие вены, волоски его распираемого страстью лобка. Я почувствовал бы его даже сквозь рыцарские доспехи. Всего. Он стонал: — О боже… боже… Трясся, как в судорожном припадке. И двигался всё быстрее. — …боже… о боже мой… А я не стонал. Я не мог даже дышать. Хотелось целоваться с ним до кровавых сгустков во рту, но я лишь откидывал голову, глухо ударяясь затылком о стену, которую наши сотрясающиеся тела готовы были вот-вот проломить. Босые ступни скользили по теплому хлопку рубашки. Член горел, наполненный бешеной кровью. Шершень яростно сжимал мою задницу. Под его ладонями трещала ветхая ткань. Сейчас она лопнет, и пальцы ворвутся в меня, протолкнутся — бесстыдные, гибкие, длинные. И я опущусь на них всей своей тяжестью… Он отшатнулся, отдернул руки, и я едва не упал, оглушенный, измученный нападением. Шершень метнулся передо мной надломленной тенью, и запах его страсти тонкой пленкой осел на коже, мгновенно просочившись в каждую пору. — Люблю тебя. Через минуту его уже не было. В убогой ванной с щербатым кафелем и застарелыми потеками ржавчины я кончил так, как никогда ещё не кончал. Я корчился и дрожал, густо заполняя кулак, я кричал, зажимая рот испачканной спермой ладонью. И легкие мои разрывались от этого крика. * Утром меня встретили злые, полные мрака глаза, и тонко поджатый рот выплюнул: — Вы опоздали на три секунды. На премию можете не рассчитывать.