Articulo mortis

Я больше никогда не смогу ходить. Только на третий день после того, как я проснулась (врачи говорят: "вышла из комы", но я не понимаю, что это значит), я осознаю, что больше никогда не смогу ходить. И бегать тоже не смогу. Я даже не смогу сама держать ложку, хотя это умеют даже совсем малыши, потому что я теперь «спинальник». Тетя-доктор из соседнего отделения, которая приходила послушать мою спину, сказала, что «спинальник» — это когда все ниже шеи не работает. Не двигается вообще. Я сначала ей совсем не поверила. Да и какак можно верить тем, кто делает уколы? Они же злые... Просто сейчас, наверно, мои руки и ноги очень устали, но ко мне придет мама, погладит по голове, поцелует, и все снова будет хорошо. Мама всегда целовала мои ободранные коленки, когда я училась кататься на роликах, и мне всегда становилось легче... Но легче не становится ни на второй, ни на третий день — ни ноги, ни руки, будто мне назло, не хотят двигаться. Я, плача от страха, пыталась согнуть хоть один пальчик, но ничего не чувствовала, даже боли. Доктор, не тот, которой страшный, в белом костюме, а добрый, в зеленом, сказал, что это плохо. Что человек, который чувствует хотя бы боль, сможет еще ходить. Он обещал мне, что у меня будет самая лучшая в мире коляска, и что меня будут вывозить на улицу, чтобы я смогла посмотреть на солнце... Но самое страшное — не то, что я больше не смогу играть с мячиком или кататься с папой на замерзшем пруду. Самое страшное — то, что я больше никогда не увижу маму и папу. «Бедная девочка, — слышала я отрывки разговоров из-за двери. — Всего семь лет — и уже сиротка, да еще и инвалид. Я в Интернете видела ролик — машину просто размазало по асфальту, мать с отцом холодные, а девчонку угораздило...» Я не понимала, что значит — холодные. Мама и папа замерзли? Но в моей палате тепло, даже жарко. Ноги и руки горят огнем, доктор говорит, что это "нарушенная термо..." Термо... Термация какая-то. Почему не поставить эту термацию в палату к маме и папе, чтобы они не мерзли? Но потом злой доктор, который делает уколы, сказал, что мои родители умерли. Я еще переспросила: «Что значит — умерли»? Доктор долго думал, а потом сказал, что их закопают в землю и они больше не будут ничего чувствовать. А когда доктор ушел, сделав мне укол, я поняла, что и боли от укола не почувствовала. Я вообще ничего не почувствовала. Наверное, больше никогда не почувствую. Значит, я тоже умерла? Но я могу думать, могу говорить, пусть и тихо, и могу плакать... Так умерла я или нет? Я теперь боюсь спать. Я не хочу умирать. Мне страшно. Я боюсь, что вокруг меня теперь будет только тишина и темнота. Я кричу, когда в палате выключают свет на ночь. Когда ночью на меня накатывает страх, я стараюсь поцарапать себе щеку о торчащую пружинку или удариться, чтобы почувствовать хоть что-нибудь. Но злой доктор сказал, что если я буду себя калечить, он наденет на меня воротник. Это значит, что я не смогу двигать даже головой. Я не хочу. Мне страшно. Я не хочу умирать... Я теперь целыми днями лежу — не играю с мамой в прятки и не катаюсь на папиной шее. Я лежу и смотрю мультики по маленькому телевизору, который принесли ко мне в палату. Но мультики уже все кончились, а лучше мне не становится. Тетя-доктор делает мне массаж, но я не ощущаю ее рук. Мне все равно. Злой доктор, который делает уколы, приходит вечером. "Пчелка" кусает меня совсем не больно, а потом я все-таки засыпаю: не могу сопротивляться, веки налились тяжестью. В палате гаснет свет. Я лежу в полной темноте и плачу от страха: я все-таки умерла? Тишина. Темнота. Пустота. Потом в темноте я вижу кого-то. Неужели это те самые монстры, живущие под кроватью, которыми папа пугал меня, когда я была маленькой? Но я много раз лазила под кровать и проверяла: кроме серых мышей из пыли и старого папиного носка, там никто не живет... А монстр в темноте все движется. Постепенно темнота окутывает его, как длинный плащ с капюшоном. Это довольно высокий монстр: если бы я стояла перед ним, мне пришлось бы задрать голову, чтобы разглядеть лицо. Монстр откидывает капюшон и я кричу от неожиданности: вместо клыков и щупалец я вижу обычное человеческое лицо. — Ты Милли? — уточняет монстр, потирая лоб рукой — тоже человеческой. Я больше никогда не смогу кивать, но я моргаю — говорить мне сейчас слишком страшно. — Ты меня боишься? — угадывает монстр, присаживаясь на край моей кровати. — Уйди под кровать, злобный монстр! — храбро кричу я и жмурюсь, ожидая, что меня сейчас схватят за пятку и съедят. Но даже с закрытыми глазами я вижу, как вспыхивает свет. Я приоткрываю один глаз и вижу, что монстр включил ночник над моей кроватью. Но подкроватные монстры не могут жить при свете... И лицо у него совсем как у папы, когда он долго сидел над рабочими бумажками и не спал, и глаза он тер точно так же... Папочка... Я всхлипываю все сильнее, по щекам течет и капает в уши, а я теперь не могу даже поднять руку, чтобы утереться. — Это ты забрал моего папу, — всхлипываю я, осознав страшную правду. — И маму забрал. Верни мне маму! Я пытаюсь дернуться, чтобы ударить, прогнать злого монстра, заставить его вернуть мне родителей, но мои руки и ноги лежат, как бесполезные тряпочки. Я выкручивала ноги куклам, заставляя их "ходить"... Ох, если бы мне кто-нибудь привязал к рукам и ногам ниточки! — Это был не я, — тихо говорит монстр. — И не я сделал тебя такой... — Я скучаю по папе, — шепчу я, ведь говорить громко сил уже нет. — Почему ты забрал у меня папу?.. Монстр только вздыхает и уходит. Но я не успеваю успокоиться — он возвращается слишком быстро и кого-то ведет за руку. Разглядев, кто же маячит за спиной коварного злодея, я взвизгиваю: — Папочка-а-а! Кажется, я снова плачу, а папа, как раньше, сидит рядом и гладит меня по волосам. Но теперь я не чувствую его добрую руку: папа не может до меня дотронуться. — Почему ты умер? — я глотаю половину слов, но папа все равно понимает меня, я вижу. — Почему ты меня бросил? Почему ты не хочешь вернуться? — Я не могу вернуться, Милли, — вздыхает папа. — Если бы мы с мамой только могли... — А я? Мне кажется, я даже немного приподнимаюсь над кроватью, силясь дотянуться до папиных рук. Но мое тело, мое тело... — Помнишь, летом мы ездили за город, Милли? — вдруг спрашивает папа. — Все деревья тогда были в коконах, и ночью оттуда начали вылетать бабочки. Помнишь, как ты гонялась за бабочками, Милли? Я едва выдавливаю из себя: "Да". — Человеческое тело — это кокон бабочки. Мотыльку приходится провести в нем некоторое время, чтобы подросли крылышки, и он смог взлететь. Но мотылек никогда не возвращается в свой кокон. Он уже не может вернуться. Да и зачем? Ведь у него теперь есть небо... — Ты стал бабочкой, папочка? — по щекам снова струится влага. — И мама тоже? — Нас больше не держит кокон, — подверждает папа. — Нам... Не было больно. И не было страшно. Мы просто не успели испугаться. Наверное, мотылек тоже пугается неба... Сначала... — А можно мне с тобой? — я тянусь за папой, как только могу. — Можно мне тоже... бабочкой? — Если ты хочешь, — говорит молчавший до этого монстр, — я помогу тебе стать бабочкой, Милли. —Да, да, хочу! Монстр берет меня за руки и тянет на себя. На секундочку потолок и пол меняются местами, а потом я уже стою рядом с кроватью. Я стою! Стою на собственных ногах, а руками обнимаю папу! На кровати же лежит кукла — мое тело с обездвиженными руками и ногами, с красными точками от уколов, с заплаканным лицом и остриженными волосами. Просто кокон. Папа протягивает мне руку, а с другой стороны меня за ладошку берет монстр. Он улыбается мне. Он совсем не страшный, он добрый и хороший. Он помог мне снова обнять папу, а сейчас мы пойдем к маме и все вместе обнимем ее. Вот она будет радоваться! Я теперь могу летать. Я действительно поднимаюсь в воздух, и будто веду за собой двух взрослых людей. Вот уже ближе потолок, крыша больницы, а дальше — черное, звездное небо, и огромный глаз луны посередине. Мы летим к этому глазу. Мы, бабочки, возвращаемся домой.