Articulo mortis

Я резко просыпаюсь и так же резко сажусь на кровати, наплевав на то, что голова еще несколько мгновений кружится, а в глазах мутнеет. Я убийца. Я убил семилетнего ребенка. Я опустился до уровня Долохова и тетки Беллатрикс — да что там! До уровня Волдеморта. Что с того, что Смерть вытащила меня из тюрьмы? Я все так же заперт в четырех стенах, с той разницей, что кормят лучше, да и то — надолго ли? Между мной и Поттером слишком многое стоит, чтобы надеяться на хэппи-энд. Пока я без палочки — я уязвим. Даже Поттер не настолько глуп, чтобы давать мне в руки потенциальное оружие. Я убил ребенка... Я медленно встаю с постели и отправляюсь в душ. Но даже поток холодной воды, вылившийся мне на голову из протекающего крана, не может охладить разгоряченный ночными кошмарами мозг. Из зеркала на меня смотрит урод с мешками под глазами, изнуренной физиономией, костлявым, тощим телом. Что же от меня осталось, мама... И стоит ли этого моя свобода? Я сажусь на край ванны, наплевав, что с мокрых волос течет за шиворот. Мне должно быть плевать. Плевать на бабку, которая и без меня отдала бы концы через пару дней или недель. Плевать на сгоревшего деда. Плевать на девчонку — с парализованным телом ее жизнь не была бы ни счастливой, ни долгой. Это магглы. Это просто магглы, те, ради смертей которых я принял Метку. Мало ли трупов я видел? Но я не убивал. Я еще никого не убивал. И какая разница, что бабка и так отдала бы концы, а девчонка осталась бы овощем? Какое я, смертный, имел право отнимать чью-то жизнь?.. Дамблдор был обречен, и Снейп объяснил мне это четко и доходчиво, и все равно я не смог поднять руку... Нет, не на директора. На жизнь, которая была дана не мной. А теперь каждую ночь я вынужден убивать, и все почему? Потому что Поттеру, этому чертовому везунчику, который не может не совать нос в дела мироздания, приспичило стать бессмертным и так обозлить Смерть, что она готова в петлю лезть, но забрать его, пока он не натворил бед! Метку обжигает так, что я валюсь в ванну, как куль, пребольно ударяясь затылком. «Ты отмечен моим знаком...» Смерть не лгала. Надо быть осторожнее. Надо прикончить Поттера как можно быстрее. Если все дело в Дарах, то нужно попросту их разделить. Палочка у Поттера старая, не Бузинная — значит, надо найти, где он держит Воскрешающий камень и мантию-невидимку. О, мантия... Я выбираюсь из ванной и в предвкушении потираю ладони: помнится, мне прилетел в затылок снежок в Хогсмите, причем прилетел из совершенно пустого места. О, мантия... Думаю, Смерть будет довольна. Если я правильно помню легенду, именно от мантии у Смерти было больше всего проблем. — Малфой! — в ванную вламывается Поттер, а я от неожиданности снова съезжаю с края ванной и теперь лежу с нелепо задранными ногами, как полный идиот. — Извини. Не слышал шума воды, решил, что тебе стало плохо от истощения. Я, матерясь про себя так, как ни один уважающий себя Малфой не матерится, выбираюсь из поттерова корыта. Кажется, Герой чувствует себя нехорошо — я зловредно улыбаюсь, изучая его осунувшееся лицо. Наверняка Поттер всю ночь квасил — иначе зачем бы ему ставить на двери спальни Заглушающие заклинания? Может, ему снятся эротические сны, и он боится разбудить меня стонами? — Чего тебе надо? — грубовато спрашиваю я, отвлекаясь от изучения отекших век Поттера. — Мне надо уйти, — Поттер смотрит на часы. — Может быть, надолго. Еда в холодильнике. Постарайся не обжираться, мне еще не хватало беглого волшебника лечить маггловскими таблетками. — У тебя свидание? — я насмешливо вытягиваю губы бантиком и закатываю глаза, изображая, естественно, Уизлетту. — Ах, Гарри, — передразниваю я рыжую магглолюбку, — еще в детстве я писалась в постельку, воображая, как ты меня целуешь! — Заткнись! — рявкает Поттер, и меня третий раз сносит в ванну — уже порывом стихийной магии. На этот раз удар настолько силен, что я отключаюсь на несколько минут. Открыв глаза в следующий раз, я вижу над собой встревоженное лицо Поттера, а на висках чувствую холод. — Ты здорово треснулся, — говорит Поттер, убирая кулек со льдом. — Не тошнит? — Исключительно от тебя, — огрызаюсь я, не спеша признаваться, что меня действительно мутит. — И твоего чувства юмора. Я и раньше издевался над Уизлеттой, так что такого стряслось, что теперь эта тема — табу? Поттер долго молчит, перекатывая между пальцев тающий кубик льда. Потом тяжело роняет: — Я не могу быть с Джинни. Она ничем не провинилась и не обязана терпеть крики по ночам. И прежде чем ты отпустишь очередную сальную шуточку — нет, это не из-за секса. Я болен. И иду не на свидание, а к врачу. — В Мунго? Как фамилия врача? Сколько лет практики? — Нет, не в Мунго. К обычному маггловскому доктору. Тому, который и тебя смотрел, помнишь? — Так это он к тебе приходил? — догадываюсь я. — Знал ведь, что ты не станешь вызывать мне врача персонально. — Конечно, я же мудак, — подтверждает Поттер, нехорошо улыбаясь. — И именно поэтому ты сейчас лежишь на коврике у моей двери и тихо умираешь от истощения. Не признать его правоту я не могу, и потому умолкаю. Но все-таки мне необходимо узнать, чем болен Поттер — вдруг я могу не волноваться и болезнь доконает его сама? Надо придумать, как заставить его сходить в Мунго... — Поттер, сходи в Мунго, — не придумав ничего разумного, говорю я. — У магглов ты не так популярен — где гарантия, что, если ты свалишься в обморок на улице, тебя быстро доставят домой? А я заперт тут у тебя в четырех стенах и даже палочки не имею — ни сову вызвать, ни аппарировать, спасаясь. Если в Мунго все еще работает доктор Джонс, иди прямо к нему. Лучше него лечит разве что Авиценна. Поттер долго молчит, раздумывая, потом скрывается в спальне и выносит — о, счастье! — мантию-невидимку. Держит ее дома, будет легче украсть! Не успеваю я улыбнуться своей удаче, как Поттер набрасывает мантию на меня: — Пойдешь со мной. По крайней мере, если я отрублюсь, сможешь помочь. Доктор Джонс, на счастье Поттера, все еще работает — и вскоре я сижу на стуле в углу кабинета, скрытый мантией-невидимкой, болтаю ногами и наблюдаю, как тот хмурится, осматривая моего врага. Дело, видимо, серьезное — доктор Джонс отменил ближайший прием и использует вот уже восьмой магический тест — просвечивает специальным заклинанием зрачки Поттера. Рядом со мной, в специальном волшебном поле, подвешена пробирка с кровью. — Я могу сказать одно, мистер Поттер, — доктор Джонс убирает палочку и садится за стол — писать, — ваши головные боли не связаны с проблемами тела. Не попадали ли вы под проклятия последние полгода? — Нет. — Бывали в местах силы? Стоунхендж? Остров Пасхи? — Нет. — Занятно, — доктор Джонс замирает на мгновение. — Ваше магическое ядро не в порядке, но провокаций не было. Никогда не было ничего подобного. Вы мало колдуете в последнее время? — Живу почти маггловской жизнью, — отвечает Поттер, сверля глазами то место, где устроился я. — После войны магия потеряла для меня свою прелесть. — И тем не менее, у вас хроническое магическое истощение, — бормочет доктор Джонс, снова доставая палочку. — Разве что проверить вас, как жертву вампиризма... Хотя это маловероятно. — Проверяйте, — равнодушно соглашается Поттер. — Я уже полгода живу на маггловских таблетках. Мне терять нечего. Доктор Джонс даже палочку роняет: — Маггловские обезболивающие! Это же... Вопиющее наплевательство на себя! — И тем не менее, они помогают. Вместо ответа колдомедик хватается за палочку Поттера. Я захлопываю раскрытый в изумлении рот: доктор Джонс никогда не позволял себе трогать палочку клиента. Не то чтобы применять Приори Инкантатем! — Заглушающее, Заглушающее, Заглушающее, — бормочет колдомедик, раз за разом взмахивая палочкой. — Заглушающее, Муффлиато, опять Заглушающее... Да вы используете свою палочку исключительно для того, чтобы не будить соседей собственными криками боли! Мистер Поттер, это уже не просто мигрень. Это патология. Позвольте, я проверю общее состояние вашей магии. Может немного кружиться голова. Прилягте. Доктор Джонс укладывает ошарашенного таким напором Поттера на кушетку и накидывает серебряную сеть диагностического. Поттер закатывает глаза и, кажется, отрубается. Впервые я вижу, чтобы доктор Джонс, милейший врач, который плясал вокруг моей матери ламбаду, когда та подцепила банальную простуду, не кинулся приводить в себя пациента. Я осторожно сползаю с кресла и обхожу кушетку с другой стороны. — Не понимаю, — бормочет Джонс, водя над телом палочкой. — Не может же он быть и жив, и мертв одновременно? *** Поттер, к моему сожалению, быстро приходит в себя, и я больше не успеваю услышать ничего интересного. Так и не найдя отклонений в его крови, доктор Джонс выписывает рецепт на обезболивающее зелье и надолго залипает над историей болезни. Ради любопытства я остаюсь в кабинете, пока Поттер ходит в аптеку — наш семейный доктор еще никогда не выглядел таким озабоченным и серьезным. Несколько раз его рука тянется к пробирке с законсервированной кровью Поттера и тут же судорожно отдергивается. Наконец он хватает палочку, пробирку и скрывается в лаборатории, проигнорировав стучащегося к нему пациента. — Я занят, зайдите в соседний кабинет! — только и слышит вошедший клиент, придерживающий левой рукой превращенную в клешню правую. Поттера я нахожу уже на улице, на скамеечке. Я наступаю ему на ногу, чтобы намекнуть, что пришел. Мог бы покорректнее, но... — Сволочь! — шипит Поттер в пустоту, чем пугает старушку, желавшую подсесть на свободное место рядом с Поттером. — Больно же! — Дозу купил? — шепчу я в ответ из-под мантии. Поттер вытаскивает два пузырька с Обезболивающим и рассеянно вертит их в руках. — Это не настоящее имя изготовителя, — вдруг говорит Поттер. — Смотри. Подписи на одном и другом немного различаются... — Хочешь сказать, в Мунго продают контрабанду? — фыркаю я, не обратив внимания на подписи. — Нет. Хочу сказать, что зельевар скрывается. Это не его подпись. Он к ней еще не привык. — Ты параноик, — опять фыркаю я. — Просто прослушал полкурса академии авроров... Пока меня не списали из-за мигреней, — мрачно говорит Поттер и оттопыривает локоть. — Хватайся — нагулялись, домой пора. Аппарация сдергивает с меня мантию-невидимку — Поттер хватает ее уже в квартире. Обычную мантию располосовало бы на ленточки, но у Дара Смерти даже швы не лопнули. Я вздыхаю — и почему этому недоумку в наследство достался такой потрясающий артефакт? Ох, мне б его в школе, я бы натворил дел! Поттер включает мне телевизор — я слышал про эту штуку на маггловедении, но в действии не видел еще ни разу: — Чувствуй себя, как дома, а мне надо в душ, — Поттер снимает очки и потирает глаза. — В холодильнике еда, постарайся... — Не обжираться — знаю, знаю, — передразниваю я Поттера. Чувствовать себя, как дома? Что ж... Поттер уходит в комнату за чистой одеждой, а я достаю из холодильника ледяную газировку, — к сожалению, совершенно маггловскую — пачку чипсов из шкафчика и, недолго думая, кладу ноги на журнальный столик. И что, что дома за такие дела я получил бы по шее тростью? Да и газировки с чипсами я у нас отродясь не видел — только сверхполезный шпинат, спаржу и неизменную овсянку по утрам... Честно признаться, сейчас я обменял бы без зазрения совести все сокровища мира на тарелку шпината, только если бы сидел за нашим столом... Я едва не засыпаю под бормотание телевизора, но ощущение чего-то холодного и мокрого на плече заставляет меня взвиться над креслом, облиться газировкой, закашляться и повернуться. Хорошо, что я в этот момент не ел, не то точно подавился бы — Поттер стоит за спинкой моего кресла, совершенно голый, только прикрывая пах ладонью и обтекает, капая на ковер водой. — Ты мои очки не видел? — только и спрашивает Поттер. — А ничего, что ты маячишь, в чем мать родила? — с трудом выдавливаю я из себя, стараясь не смотреть Поттеру ниже груди. — Понимаю, но без очков я слеп, как крот. Вижу только очертания и силуэты. Малфой, помоги мне найти очки, у меня без них голова болеть начинает. — Они у тебя на носу, придурок! Поттер озадаченно щупает дужки очков и снимает их, потом снова надевает, сдвигает на кончик носа и чешет в затылке рукой, которой до этого прикрывался. Кровь ударяет мне в лицо: — Ты идиот! Оденься, ты не на нудистском пляже! — Малфой, — озадаченно говорит Поттер, — кажется, я слепну. Приходится забыть о чипсах и шипучке — Поттер заставляет меня звонить своему маггловскому доктору, пока сам наощупь ищет трусы. А я и рад не смотреть на его голую задницу и ищу телефон маггла в записной книжке втрое дольше положенного. Маггл приезжает довольно быстро, помогает усадить дезориентированного Поттера в кресло и вгоняет в вену иглу. От сделанного укола Поттер расслабляется и обмякает, а через несколько минут подносит к глазам руку, и рот его разъезжается в улыбке: — Я ее вижу! — Нервничать меньше надо, мистер Поттер, — осуждающе говорит докторишка, посветив в глаза Поттеру каким-то приборчиком. — Если приступ повторится, придется лечь на обследование. — Это исключено, — твердо говорит Поттер. — У меня Малфоя кормить некому будет. Только сейчас маггл замечает меня и расплывается в доброжелательной улыбке: — Простите, не узнал. А вы быстро поправляетесь. Хороший обмен веществ? — Привык кушать помалу, — сладко отвечаю я. улыбаясь еще шире. — Могу выдержать голодовку и посерьезнее. — И все-таки голодовка — не панацея, — продолжает улыбаться доктор. Мы бы соревновались в увлекательной игре "Улыбнись так, чтобы уголки рта сошлись на затылке и твоя голова отвалилась" еще долго, но под потолком раздалась птичья трель — звонок в дверь. — Малфой, в спальню, быстро! — шипит Поттер, помогая доктору собрать чемоданчик. — Это Гермиона! Он все-таки выталкивает доброго доктора из квартиры, и уже через несколько мгновений я слышу голос грязнокровки: — Гарри, тебе было плохо? Где болит? — Просто обычный плановый осмотр, — отбивается герой от подруги. — Гермиона, не наводи панику. — Знаю я твои осмотры! Ты терпеть не можешь лечиться! — отшивает Грейнджер Поттера голосом суровой нянюшки. — Признавайся, что стряслось? — Просто головная боль, ничего особенного, — отбивается тот. — Как там моя любимая крестница? — О, все чудесно, — грязнокровка сразу меняет тон. — Рози неделю назад пошла! — Пошла? — подхватывает Поттер фальшиво. — Да ладно! Не поверю, если не увижу! Судя по разговору, Грейнджер плотно берется за уборку — минуту спустя она уже отчитывает Поттера за свинство в квартире, носки под диваном и полупустой холодильник. Неугомонная Бобриха ненадолго сбегает в магазин, долго шлепает тряпкой по полу, и вот, судя по голосу, подбирается к двери моего убежища: —Гарри, ты настоящий свинтус! Пусти, я должна у тебя убраться! Поттер поспешно кидается ей наперерез — я понимаю это по дернувшейся и сразу успокоившейся ручке: — Гермиона, туда нельзя. — Да ладно, что я, твоих трусов не видела, пока мы в одной палатке жили? Я едва удерживаюсь, чтобы не всхлипнуть от смеха. — Не в том дело... эм... У меня любовник, — ляпает Поттер. Я давлюсь смешинкой. ЧТО??? — Оу, — теряется Грейнджер. — Да ладно?! — Мы занимались любовью всю ночь, — доверительно сообщает Поттер грязнокровке. — Он вымотался и спит. Голый. — Гарри, это несколько... неожиданно... Ты не говорил, что спишь с парнями! — теперь голос Бобрихи звучит обвиняюще. — А это обязательно? — опешивает Поттер. — Ну... Это несколько ненормально, правда? — Ну... Я все равно люблю тебя, Гарри, с кем бы ты ни трахался, — смеется Грейнджер и отступает от спальни. Бобриха недолго задерживается в квартире и вскоре выметается под благовидным предлогом. Вздохнув спокойно, я выбираюсь из-под мантии и высовываюсь в коридор: — Отличная легенда, Поттер. Но у тебя будут проблемы с друзьями. — Как сказать... Давно пора было им признаться, — пожимает плечами Поттер. У меня отвисает челюсть: — Да ладно! Ты что, правда гей? — Всегда знал, что девушки — это не мое. Инопланетянки. Вся эта косметика, духи... — Ты — гей? Ты? — Не зря у меня ничего не получилось с Джинни. Так даже лучше. Не думаю, что ей понравилось бы смотреть, как я залипаю на Чарли или Джорджа. — Ты кто угодно, но не гей! — фыркаю я. — Геи жеманные, женственные, расфуфыренные, как Локхарт, например. Или Диггори. Или... Поттер глубоко вздыхает, зачем-то снимает очки, прячет в нагрудный карман рубашки, а потом берет меня за плечи и целует. От неожиданности я не успеваю отшатнуться, а когда сильные руки сжимаются на моих плечах, понимаю, что серьезно попал — моих силенок не хватит, чтобы вырваться, не настолько еще отъелся. Я мог бы укусить Поттера, чтобы тот прекратил домогательства, но почему-то не кусаю, даже когда язык входит мне врот, лаская. — Поверил? — хрипло спрашивает Поттер, отстраняясь. — Очки зачем снял? — выбитый из колеи, я не совсем понимаю, что говорю. — Чтобы рожу твою хоречью не видеть, конечно. — А-а... Помогло? — Сносно. Но повторять не будем. — Ни в коем случае. Это было отвратительно. — Мерзко. — Противно. — Слюняво. И я не гей. — Ни в коем разе. Гей — я. — Вдарить бы тебе по лбу, чтоб не лез! — теряю терпение я и сваливаю в зал — доедать чипсы. * * * Я никак не могу уснуть. Предстоящая операция пугает меня. Врачи обещали, что мне не будет больно, что я смогу снова забеременеть, когда захочу. Но кто гарантирует нужный исход? Мне страшно. Мне так страшно... Но еще страшнее возвращаться домой беременной, ведь Виктор сказал, что сам вытащит дитя из меня, если я не сделаю аборт. В чем-то он прав — мне едва исполнилось восемнадцать, ему — девятнадцать, нам негде жить, негде строить семью, сейчас не время для детей. Мы любим друг друга, мы заведем еще ребеночка... Ночной ветерок едва колышет шторы. Меня попросили остаться в палате до утра — наверное, решили, что я передумаю. Но сейчас не время... Почему тогда мне так не хочется, чтобы утро наступало? Я даже не могу уснуть: только начинаю проваливаться в сон, как меня подбрасывает на кровати, словно пружиной. В конце концов, я оставляю бесплодные попытки и включаю свет. Хорошо, что я сонная — иначе бы закричала и перебудила мамочек, лежащих в палатах по соседству. На второй, пустой кровати, сидит молодой парень в черном балахоне с капюшоном, и щурится на свет: — Привет, Синди, — говорит парень. — Я побуду здесь до утра. — Вообще-то здесь стерильная зона, — мой голос дрожит, я судорожно вспоминаю, где тревожная кнопка. — Ты мог принести микробов, мне нельзя... — О, не беспокойся. Микробы на мне не выживают. Я пришел за твоим ребенком. Так что я буду здесь до утра. Не выдержав, я выскакиваю в коридор и бужу нянечку, уснувшую прямо на письменном столе, на чьей-то истории болезни. Выслушав мои претензии по поводу посторонних мужчин в палате, нянечка засучивает рукава и направляется за мной — вернее, это я еле поспеваю за маленьким и решительным колобком. — Привет, — говорит незнакомец нянечке, широко улыбаясь. — Милая, но тут никого нет, — поворачивается ко мне та. — Как — нет? — я теряю терпение. — А он? Вон, сидит на кровати, скалится! — Я принесу вам валерьянки, — сочувствующим тоном говорит женщина. — Вы явно переволновались перед абортом. Такое бывает, если хотите передумать... —Я не хочу! — от избытка чувств я скидываю с тумбочки графин с водой. — Мне не нужен этот ребенок! Мне не нужно ваше сочувствие! Мне не нужна валерьянка! Нянечка долго и укоризненно смотрит на меня, потом молча вытирает пол и тихо щелкает замком, уходя. — Меня видишь только ты, — говорит парень в балахоне. — И я все-таки останусь тут до утра. — Ты друг Виктора? — догадываюсь я. — Он хочет убедиться, что я сделала аборт? Но это глупо, он и так заметит... — Нет, — перебивает парень. — Я — Смерть. Можешь звать меня Драко. Я заливаюсь истеричным смехом: — Все ясно. Или ненормальный — ты, или это я сошла с ума. Послушай, Смерть, — подчеркиваю я, — а не пошел бы ты к чертовой матери? Думаю, адрес тебе хорошо известен. Ненормальный ложится на кровать, не скидывая обуви, и закидывает руки за голову: — Не думаю. Какой же ты стала стервой, Синди. Где та маленькая семилетняя девочка, которая так убивалась из-за смерти хомячка? Помнится, белый был хомячок. Очень любил семечки. Прямо с рук брал, да еще и выпрашивал, когда не давали. Вся семья подкармливала твоего хомячка семечками, но рыдала только ты. — Это неправда, — вырывается у меня, прежде чем я успеваю подумать: а ведь он прав, мама даже не дала мне похоронить любимца, унесла куда-то сама в коробке из-под лапши. — А потом у тебя умер дедушка, который любил тебя больше всех на свете, рассказывал сказки и покупал шоколадки с малиновой начинкой. И яблоки, много яблок. Так? — Можно, я позвоню маме, попрощаюсь? — губы немеют от страха. — А я не за тобой, — будничным тоном сообщает Смерть. — Я за ребенком. Я забираюсь под одеяло — ноги начинают мерзнуть. Так. Я не схожу с ума и не умираю. Но находиться в одной палате со Смертью... Интересно, все ли видят Смерть, или я одна такая? Я не помню, чтобы дедушка разговаривал с кем-то... — Я совсем недавно стал Смертью, — говорит Драко. Я вздрагиваю: — А можно не читать мои мысли? — Можно, но я еще не знаю, как. Видишь ли, я забираю души только по ночам. Сейчас мое тело спит, а разум бодрствует. Я совсем не высыпаюсь, — жалуется Смерть... Драко. — Я могла бы тебя пожалеть, не будь ты Смертью, — фыркаю я. — Ты убил моего дедушку. — Не я. Моя Госпожа. Я, как бы тебе объяснить, ее пленник... — Все равно не жалко. Я отворачиваюсь к стенке и подтягиваю колени к груди. — Что ж, — у Смерти меняется голос. — Будем говорить по-другому. Меня тебе не жалко, а себя — очень. Ты так жалеешь себя — ну конечно, ведь ты мученица и совершаешь убийство во имя любви, так ведь ты считаешь? Ты думаешь, что сможешь забыть, если захочешь, это так просто — забыть, что убила существо, которое сейчас беззащитнее твоего хомячка. Я, конечно, заберу душу твоего малыша и отведу в место, где он будет счастлив. Но боль от врывающихся в его тело железок, раздирающая на куски, лишающая жизни — эта боль будет преследовать его всегда. Вечность. Это очень долго. Повисает тишина. — Ты думаешь, что если будешь лежать тихо-тихо, как мышка, то я замолчу и исчезну. Но я не исчезну. Мне приказано забрать твое дитя, и мне придется забрать его, что бы я ни думал по этому поводу. Я не могу ничего изменить. А ты можешь. Но я не думаю, что хочешь. Тебе ведь больше понравится лечиться от воспаления, верно? Сейчас твой лечащий врач отмечает день рождения — он будет с похмелья, перепутает лекарство, и в результате твоя матка будет гноиться, как один большой нарыв. От тебя будет вонять, как от выгребной ямы, твой Виктор в конце концов сопьется, изобьет тебя по пьяни, загремит в тюрьму и не вспомнит тебя ни разу за долгие пять лет. А ты будешь лечиться, долго лечиться от инфекции — и знаешь что? Тебя вылечат, но будет слишком поздно — ты никогда не сможешь больше иметь детей. У тебя не будет ни образования, ни квартиры — ничего, отсутствием чего ты сейчас оправдываешь убийство своего ребенка. Не будет времени ни учиться, ни зарабатывать. А когда ты будешь умирать, одна, в пустой квартире, душа твоего ребенка придет, чтобы проводить тебя, чтобы тебе не было страшно и больно, потому что он... Смерть вдруг хрипит, пытаясь договорить: — Потому что он... тебя... в отличие от тебя... Госпожа! Я подскакиваю в постели, утирая слезы, и оборачиваюсь — Смерть стоит на коленях, почти лежит на полу и держится за горло, будто силясь оторвать от себя чьи-то безжалостные пальцы. — Я не стану забирать ребенка, — хрипит Смерть, синея. — Я не стану! — Ты заберешь его — сейчас! — по барабанным перепонкам бьет другой голос — и мне кажется, будто это мой мертвый дед говорит со мной с того света — такой этот голос ледяной и замогильный. — Ты заберешь это дитя, или я заберу его сама! — Ты... Не сможешь... Только мать решает... Отпусти меня! — Я приказала тебе забрать дитя еще до рассвета! Парень падает на пол, корчась от муки: — Ты приказала убить Поттера! Гарри Поттера! Я не знал, что придется убивать детей! — А что бы ты сделал, если бы знал? Остался бы в тюрьме? — Остался бы! — выкрикивает Смерть, хватаясь за предплечье, на котором я вижу татуировку в виде черепа, кажется. — Я преступник, но не убийца! — Лжешь. — Отпусти, Госпожа! — Ты мне лжешь. — Я нашел мантию! — умоляющим голосом кричит Смерть. — Я могу украсть ее! Дары разделятся, Поттера убьет болезнь! Отпусти! — Дары не принадлежат тебе, это не поможет. — Мое тело сейчас проснется, отпусти! Внезапно Драко обмякает на полу, царапая линолеум ногтями. А мне в лицо будто бьет осенним кладбищенским ветром, и чужой, ледяной, страшный голос требует: — Отдай мне дитя. Его время пришло, ты ничего не можешь сделать! — Не слушай ее! — хрипит с пола Драко. — Эта душа принадлежит мне! Палата качается, пол уплывает из-под ног, губы стынут от ледяного дыхания Смерти — настоящей Смерти, той, что увела за собой моего дедушку, бабушку, моего хомячка, который так любил семечки... — Нет, — шепчу я. — Глупая девчонка, я должна забрать его сейчас, или придется ждать еще шестьдесят лет! — Не трогай моего ребенка, — я инстинктивно складываю руки на животе, защищая мое нерожденное дитя. — Какое тебе до него дело? — Он не должен родиться! Он изменит историю! Драко поднимается с пола и на подламывающихся ногах подбирается ко мне, пряча за своей спиной: — Ты не тронешь его. Кладбищенский ветер швыряет мне в лицо колкие иглы льда: — Я убью и тебя, если понадобится! — И никогда не получишь Гарри Поттера, — Драко вздергивает подбородок и выпрямляется, несмотря на то, что сам едва стоит на ногах. У меня в глазах темнеет, я сползаю по стене, цепляясь за нее слабеющими пальцами. Уже потом, как во сне, я слышу голоса: «Нервный срыв... Никаких абортов... Нужна поддерживающая терапия... Врача сюда, быстро! Любимая, ты меня слышишь? Где чертов врач? Я передумал, я хочу ребенка, это мой ребенок, уберите от нее руки, Синди, Синди, ты меня слышишь?..» Я качаюсь в теплых волнах света, и мой ребенок улыбается внутри меня. Если решаю я... Если все решаю сейчас только я...