Articulo mortis

Мое тело просыпается неохотно — госпожа Смерть, не получившая очередную душу, гневается на меня. Я мечусь по саду Жизни от деревца к деревцу, топчу траву и, кажется, неуклюжей ногой ломаю молодую березовую поросль. Голова гудит, как колокол, меня рвет на части — душа хочет вернуться в смертное тело, Смерть же во мне стремится отнять ребенка у своей жертвы, и увести за собой. Каких трудов мне стоит не поддаваться! Метка кровоточит, горит, обжигает до кости, приказывая, повелевая, гневаясь. — Пусти меня, госпожа! — хриплю я, перекрикивая поднявшийся осенний ветер. Будто ледяное дыхание самой Смерти, сильный порыв ветра налетает на деревья, и листья с них ворохом летят на землю. Дни, недели людских жизней гублю я своей непокорностью и упрямством! — Пусти, госпожа! Моему разуму нужен отдых! Не высплюсь — меня самого за собой уведешь! Предплечье вспарывает, словно лезвием, горячая кровь брызжет из раны на стволы деревьев, оставляя ожоги и заставляя листья скручиваться в агонии. Я мечусь, я хватаюсь за молодую осинку и, кажется, бьюсь головой о ветку, пытаясь новой болью заглушить старую, но не поддаться. Я не убийца. Я не хочу забирать детей. Ослабев вконец, я сползаю в корни к доброму дереву, сворачиваюсь в ямке между ними, прикрываю голову капюшоном — ветер лютует надо мной, а мне... Мне так хочется спать... Сквозь подступающую дрему мне чудится, что осинка ласково гладит меня по голове веткой, укрывая от лютых порывов. Будь что будет, хоть снесет меня ураганом, ударит о стволы — значит, заслужил. А сейчас мне хочется только спать... Спать... Ветер кричал и всхлипывал, а я проваливался все глубже, глубже, пока не понял, что это не ветер, а живой человеческий голос... Я открываю глаза. Я не в лесу Жизни, я в своей постели. Душа моя смогла найти дорогу обратно, в смертное тело, и сейчас я, запутавшись в одеяле, скрючившись, лежу на самом краю кровати. По всей простыне раскиданы увядшие, мертвые листья, хвойные иголки, травинки, пыль, а на подушке алеет кровавое пятно. Рука! Я с трудом выбираюсь из кокона — Метка и впрямь кровоточит, буквально располосованная. Вся рука моя покрыта засохшей кровью — похоже, связь между Смертью и ее земным вместилищем слишком сильна... Надо остановить кровь, а то истеку. Поттер ведь не обидится, если я позаимствую один из его пузырьков? Я пробираюсь в темноте к спальне Поттера, встречаюсь мизинцем с углом шкафа, матерюсь, подпрыгивая на одной ноге, и только сейчас понимаю, что стоны и крики не были голосом ветра в моем сне. Кричал Поттер. Да что же происходит в этом доме, в конце концов? Я дергаю на себя дверь и лечу кубарем — она не заперта. Но Поттер всегда запирается на ночь! Что поделать, поствоенный синдром — как мне хотелось вырваться из темноты к свету, так сам Поттер стремился уползти в темноту, будто чуя, что его больше не хочет принимать жизнь. Поттер ни разу еще не забывал запереть дверь и наложить Заглушающие чары или Муффлиато на себя самого. Что же сейчас... Поттер сидит, скрючившись, на смятой, развороченной постели. Простыня порвана в лоскуты, подушка на полу — ее угол выглядит обслюнявленным. Жевал, что ли? И кого из нас недокормили? Я делаю шаг и вою от новой боли — чертовы очки чертового Поттера! Тонкое стекло не выдерживает моего веса и впивается мне в пятку. Что за привычка разбрасывать свои дурацкие очки где попало? Занятый собственным гневом, я не сразу понимаю, что Поттер плачет, а когда понимаю, мне становится жутко. Он измучен не меньше моего — по его щекам ползут слезы, губы измочалены зубами в кровь, ногти сломаны — драл простыню. И из горла его рвется животный вой, который он не в силах сдерживать. Приступ. Надо звать врача! Сдуру я кидаюсь к телефону, забыв о тонком стеклянном клыке, засевшем у меня в пятке. Я лечу на пол, чудом избегая встречи с углом низкой тумбочки, ударяюсь грудью. Воздух выбивает из груди, я кашляю, не в силах вздохнуть. Из раны, о которой я уже забыл, снова брызжет алый сок. «Ты — Смерть! — звучит у меня в ушах грозный голос хозяйки. — Не дело Смерти жертву спасать! Тот человек уже у меня». — Его-то за что, — вместе с воздухом в грудь врывается и пламя боли. — Его-то за что? Он же никому зла не делал, госпожа! «Делай, что я велела, а то и мать твою приберу!» Напоминание о матери отрезвляет меня. Надо выбирать, о ком печься. За два лагеря у нас только Снейп играть умел — и меня он не научил. Но Поттер стонет за спиной, и я против воли иду к нему. А тот смотрит на меня и не видит, поглощенный своей болью, он хватает меня за руку — его ногти глубоко вонзаются мне в кожу, он сам горячий, как печка, дрожит, и снова из его горла рвется мученическое: «А-а-а!», и брызжут горячие слезы. Вот почему Поттер свалил из мира магии, вот почему забрался в маггловскую квартиру, отгородился от прошлого. Поттер готовился умирать, и все никак не умирал. Поттер хотел умереть — Смерть во мне слышала, как он хотел. Но я — не Смерть. И я перед ним в долгу. Наплевав на вгрызающееся все глубже в стопу стекло, я на одной ноге прыгаю к тумбочке и выворачиваю ее содержимое на пол. В коробке с маггловскими таблетками обнаруживается пузырек Обезболивающего. Дурень, ой, дурень! Почему в постель с собой не взял лекарство, если знает, что каждую ночь раненым зверем кричит? — Пей, придурок! — я с трудом разжимаю Поттеру челюсти и вставляю между ними горлышко пузырька. Поттер так сжимает зубами стекло, что я пугаюсь — откусит. Но нет, прочное, заговоренное, оно не поддается, и вскоре вязкая жидкость стекает в горло моему врагу. Поттер, сглотнув, вдруг отбрасывает от себя склянку, сворачивается клубком, и кричит так, что у меня вмиг закладывает уши. Черт, что я наделал! Нежным местом под коленом я касаюсь вдруг чего-то острого. Да это же палочка Поттера торчит из-под матраса. Вот нелюдь, как можно палочку так бросать? Сам катается по кровати, сам же своей задницей и напорется, если не сломает. Палочка обжигает мне пальцы до пузырей, взметнув сноп красных искр. — Дура, хозяин твой загибается! — ругаюсь я, с трудом удерживая жгущее огнем дерево. — Помрет — на помойку тебя выброшу, или сломаю, а чинить некому будет. Многие маги, особенно грязнокровные, считают палочку только инструментом, проводником между магическим ядром и рукой волшебника. Но чистокровным открыта другая истина: палочка для волшебника — все равно что сестра, жена и мать в одном флаконе. Палочка способна исцелить своего хозяина или убить, если тот чем перед ней провинился, осквернил. Вот почему не всякая палочка дается в руки, вот почему для большинства волшебников одна палочка — на всю жизнь. И эта — не исключение. Она вырывается из моей хватки, обдает хозяина теплым золотым светом, и под его лучами Поттер обмякает и замирает. Палочка сама лечит Поттера, черпая силы из его же магического ядра. Вот откуда взялось истощение, вот почему Поттер почти не колдует — да у него же просто сил не остается. — Спи уже, — ворчу я, силой укладывая Поттера на подушку. — Голова болит, — шепотом жалуется тот, сворачиваясь в клубок, как ребенок. — Не выключай свет, Драко. — Пройдет, — бурчу я. — В тебя столько зелья влито, что на неделю хватит. Но Поттер уже не слышал меня — он провалился в сон, беспокойный, болезненный, но все же сон. Всему живому надо спать. В желудке отчетливо бурчит. Мда, а еще всему живому надо есть, а еды в доме нет. Что ж, думаю, Поттер меня не осудит, если я возьму немного денег? А лучше — весь бумажник, да. Я очень, очень голоден. До смерти. * * * До ближайшего маггловского супермаркета я добираюсь очень долго — не умея понять вывески, я захожу то в магазин техники, то в бутик, а польстившись на яркую ягоду клубники, сверкающую неоновыми огнями, попадаю в секс-шоп, откуда вскоре вылетаю совершенно ошарашенный и с горящей задницей — продавец, скотина, все-таки ущипнул. Я едва удерживаюсь, чтобы не метнуть в маггла, хихикающего за спиной, какое-нибудь изощренное проклятие — но нельзя светиться, да еще с чужой палочкой. Мне предстоит добраться в магическую аптеку — хорошо еще, что поттеровская палочка, поупрямившись некоторое время, согласилась перестать жечь мне руки и улеглась в кармане так, будто век в нем каталась. Без нее я и на улицу не вышел бы — страшно. Все время кажется, что люди смотрят на меня, показывают пальцем, а уж копов на перекрестках я обхожу десятой дорогой — уж сам не знаю, почему. До супермаркета я добираюсь хорошо если через час. Некоторое время я просто стою около дверей, раскрывающихся, когда мимо проходят люди, и осматриваюсь. Супермаркет напоминает муравейник — сотни людей, нагруженных тележками и пакетами, бегают мимо, хватают ту коробочку, этот пакетик, потом возвращают на место и хватают вот эту яркую упаковку, и вот эти макароны в виде бантиков и циферок, и буковок, и конечно, вот эту варежку, и эту, и эту еще, и кофе, и сахар, и конечно, пять жевательных резинок, потому что вот без них уже никак. Постояв немного, я решаю последовать их примеру, но корзинку не беру — а то уподоблюсь этим жадным магглам и просажу все поттеровские наличные. Надо просто купить поесть. Легко сказать. Я в шоке замираю около витрин — ладно, положим, сыру и хлеба я могу взять, хотя и долго выбираю нормальный по цвету и запаху кусок, так долго, что на меня шикают в очереди недовольные магглы. Но все остальное... Люди! Как вы это едите? Не знаю, чем руководствуются магглы, но когда я ел в Хогвартсе бифштекс, я мог быть свято уверен, что он сделан из коровы! Кофе без кофеина, сыр из сухого молока, колбаса из сои, добавки, красители — отрава на отраве! Кажется, я начинаю понимать, почему магглы не доживают в большинстве даже до ста лет, не то, что двести лет волшебника. Есть нормальную еду надо! Набрав полные руки безопасной, на мой взгляд, еды, я иду к кассе, роняю раз или два кошелек, пытаясь достать нужное количество купюр и в конце концов протягиваю весь бумажник кассиру: — Я плохо вижу, — вдохновенно вру я. — Отсчитайте, сколько надо. Кинув на меня странный взгляд, женщина споро отсчитывает деньги. — Грешно обманывать калек, — возмущается кто-то за моей спиной. Покраснев, кассир кладет несколько бумажек обратно. Я мстительно ухмыляюсь и ухожу искать себе площадку для аппарации. К сожалению, пакеты не выдерживают перемещения — когда я приземляюсь на кухне, сверху на меня сыплется дождь из чайных пакетиков и прикладывает по макушке куском мяса в пластиковом лоточке. — Поттер! — зову я, пытаясь собрать покупки в кучу. — Помоги мне, дубина! Тот не отзывается. Кое-как распихав еду по шкафчикам, решительно отправляюсь будить его, но рука не поднимается. Сопит, зараза, в две дырочки, на полу — запутался в одеяле и свалился, видимо. Всю ночь промучился, несчастье ходячее... Поттер, я тебе в няньки не нанимался. И я не мамочка тебе и не Дамблдор, да, и даже не мадам Помфри. И не семейка Уизли в одном лице, и не вечно потакающая тебе МакГонагалл. И в Лютный за обезболивающими я иду не для тебя — у меня все еще нога болит, вот. Стеклянная заноза засела в мясе и раздражает. Вот, точно, надо купить обезболивающих. В Лютном. Там аптекарь не удивится высовывающейся из пустоты руке с деньгами, он чего только не видел. И вообще — должен же я твою мантию изучать? Как же я сопру ее, если не буду изучать? А ты спи, спи. Горе ты мое.