Articulo mortis

Ах, октябрь, октябрь... Еще днем солнце, целующее витражи, играло сотнями разноцветных зайчиков, бросая на лица прихожан то красные, то зеленые, то фиолетовые прозрачные пятна. А сейчас снаружи бушует промозглый ветер, и моросит дождь, и капли ползут по светлому лику витражной Марии. Как слезы. Мне недолго осталось дышать. Клавиши фисгармонии звучат так тихо, как только могут. Я много чего не смог и много чего не должен был, но если бы мне предоставили выбор... О, я не поступал бы иначе. Для меня в этой жизни существовал только запах тающего воска свечей, тепло рыжих язычков, тянувшихся ввысь и дрожавших от малейшего сквозняка, разноцветные зайчики витражей и звучавшие в самой глубине души слова: «Domine, Fili Dei, miserere mei...» Мария плачет. За грудиной снова схватывает — фисгармония некрасиво крякает, когда мои пальцы вцепляются в клавиши, и умолкает. Я всегда знал, что это однажды произойдет, так почему не сейчас? Тихий, болезненный ребенок, никогда не находивший удовольствия в шумных мальчишеских играх, взрывании петард, подкладывании монет на рельсы, дерганьи девочек за косички. Слабое сердечко, говорили родители и врачи. Я никогда не мог с уверенностью сказать, сколько мне еще осталось дышать, но я не думал о смерти, стоящей за моей спиной. Я просто жил, просто слушал тишину, падающий снег и тихий, вдумчивый колокольный звон в храмах. В десять лет мой наставник нашел меня у порога воскресной школы — почти на его глазах у меня остановилось сердце. Как падре нес меня на руках, почти бежал, как поймал «Скорую» на перекрестке, как полумольбами, полуугрозами вынудил врачей сорваться с маршрута и повезти меня в больницу, как сам сидел надо мной, маленьким, в машине и крестил меня дрожащими руками — это все потом мне расскажут люди, а я сам в то время шел к свету, и дошел бы, если бы меня не взяла за руку красивая, добрая женщина и не отвела бы обратно. Я очнулся в больнице, рядом сидела мама и плакала. А когда я выздоровел и зашел в храм поблагодарить своего спасителя, я увидел ту женщину на иконе. Она смотрела на меня так, будто бы все обо мне знала — все хорошее, все постыдное, всю мою жизнь. «Это святая Мария, мальчик», — сказал мне падре. И я остался. Через год я был уже певчим и наравне со взрослыми выводил дрожащим детским голоском: «Аве, Мария» на клиросе. Никто не смеялся над не в меру серьезным ребенком, напротив, со мной беседовали, как со взрослым, спрашивали моего мнения и прислушивались к нему. Я с одинаковым рвением изучал как богословие и философию, так и земные дисциплины, я глотал книги, как голодный — хлеб, я истово молился по вечерам, а когда подрос — пошел учиться, чтобы в конце концов стать падре, как мой наставник и спаситель. Из тихого, бледного мальчика вырос тихий, бледный юноша, после — мужчина, но я был все таким же — слушал падающий снег и ветер над крышами, жужжание пчел и бормотание толстых шмелей в цветках, шорох осенних листьев, а еще — дождь. Непременно дождь. В груди тянет и жжет. Я с трудом отлепляюсь от фисгармонии, подношу к лампадке свечу — плавится гречишный воск, каплет на руки, застывая гладкими коричневыми кругляшками, трепещет от сквозняка доверчивый язычок пламени, и сын Божий смотрит на меня, коленопреклоненного, с креста. Господи, в руки твои предаю себя... Пусть лучше сейчас, пока я... Пока мне... не страшно... — Опаздываешь, — с трудом говорю я и встаю с колен. В самом конце зала, на пустой скамеечке, где во время служб сидят прихожане, я вижу фигуру в черном. Лицо ее закрыто капюшоном, руки сложены на коленях. Я медленно иду к ней, не цепляясь за лавочки, не спотыкаясь, не отводя глаз. Я иду, пока сам могу идти, чтобы уйти с ней по доброй воле. Здравствуй, Смерть. Сорок лет ты стояла за моей спиной, сорок лет дышала в затылок, сорок лет забирала на моих глазах детей и взрослых, которых я потом отпевал и провожал в последний путь. Теперь уйду за тобой и я, и дай Бог, я снова увижу ее — добрую женщину в простом белом одеянии, у которой такие нежные ладони и такие грустные глаза. Аве, Мария. Не плачь, пожалуйста. — Простите, падре, — не поднимая глаз, говорит Смерть. — Я опоздал. Смерть откидывает капюшон — вместо старухи, какую всегда представлял и видел во снах, я лицезрею юношу — совсем еще мальчика, бледного, беловолосого, с пронзительно-серыми, уставшими глазами. Он неловко встает и протягивает мне руку. Я колеблюсь: — Могу я... Сделать все, как надо? — Я не тороплюсь, — говорит Смерть, пряча руку за спину. — Конечно, падре. Опираясь на плечо Смерти, я иду вглубь часовни, чтобы спрятаться за ширмой — не дело пугать прихожан своим мертвым телом поутру. Я удобно располагаюсь в кресле — тут мое тело найдут и сделают все, как положено. Как же тянет в груди! Я подношу ладонь ко рту и кашляю, не в силах сдерживать жгущую перцем боль: — Я быстро умру? — спрашиваю я Смерть, коря себя за слабость. — Больно не будет, падре. Я обещаю. — Я представлял тебя по-другому. — Моя Госпожа не смогла сама за вами прийти, — отзывается мальчик. — Она забирает кого-то в Испании. Я всего лишь слуга. Жжение в груди разливается все сильнее, и я царапаю сутану, будто стараясь вынуть из груди мучивший меня с детства комок плоти. Кажется, я теряю на мгновение сознание, но перед этим успеваю подать руку мальчику, и он сжимает ее успокоительно и твердо, потягивая на себя. Когда все кончается, я стою рядом с ним и смотрю на свое тело со стороны. Вот и все. Я достойно жил, Господи? Достойно ли я ушел? Смерть берет меня за руку, и мы медленно бредем из часовни. Последний раз я оборачиваюсь к алтарю, и двери смыкаются за нашей спиной. Идет дождь, промозглый, сырой ливень, который я не ощущаю, но Смерть кутается в балахон и натягивает капюшон на лицо. — Ты разве чувствуешь дождь? — Я смертный, — отвечает мой спутник. — Я всего лишь проводник. — Как же так вышло, что Смерть заполучила тебя? Ты крещеный, мальчик мой? — Нет, — мрачно отзывается юноша, неловко отводя взгляд. — Ясно... Какое-то время мы идем молча. Куда идем? Зачем? Лужи идут рябью, когда туда ступает нога Смерти, ветер заставляет его отворачиваться, а мне все равно. Куда мы идем? Я думал, что опять увижу этот дивный небесный свет, услышу голос, зовущий меня и утешающий, почувствую добрую руку Марии... Или... Или я не заслужил?.. — Падре, можно с вами поговорить? — шмыгает носом Смерть, совсем как обиженный мальчишка. — Спрашивай, сын мой. — Падре, а если бы вас заставляли выбрать между матерью и другим человеком... вроде как врагом, но и не врагом... кого бы вы убили? Я уже бестелесен, но все равно передергиваюсь по старой привычке: — Убийство — смертный грех, и неважно, крещен ты или нет. — Падре, вы не подумайте, я не маньяк, я просто... Зря спросил, — и Смерть опускает голову. Что-то мне в его голосе не нравится. Мы медленным шагом добредаем до ближайшей скамеечки и я усаживаюсь на нее — точнее, делаю вид, что усаживаюсь, потому что больше не чувствую ни гладкости дерева, ни капель на досках. Смерть усаживается рядом и опять отворачивается. И я просто всем нутром чувствую, что мальчика мучает непосильный груз. — Давай, расскажи мне. И Смерть прорывает. Он взахлеб рассказывает мне невероятные вещи: о волшебной школе, сокрытой от людских глаз, о темных временах и войне, о мальчике, который чудесным образом выжил, чтобы потом пойти на заклание во имя великой цели, о своей непростительной ошибке, о тюрьме, о крысах, жирных тюремных крысах, о Смерти, что вытащила его из одного плена и взяла в другой, о болезни, о страшных криках по ночам, о выборе, который сделать невозможно. Он рассказывает быстро, давясь словами, ломая пальцы, оглядываясь по сторонам и все время натягивает левый рукав, пряча от моих глаз доказательство — татуировку, уродливую татуировку, через которую его контролирует Госпожа. Он рассказывает ужасные вещи о своем служении ужасному человеку, и закрывает лицо руками, не в силах смотреть мне в глаза. Я молчу. Я не знаю, что ему сказать. — Я вам противен, падре? — Смерть отворачивается и глубоко вдыхает осенний воздух, пытаясь успокоиться. — Я сам себе противен. Я не могу выбрать между матерью и человеком, который спас весь наш мир. Мой учитель... он наполовину обычный человек... он рассказывал мне немного об Иисусе... — Это не одно и то же, — обрываю я зашедшую не в ту степь речь. — Я понимаю, тебе тяжело. Не должен я так говорить, прости, Господи, грех беру... но подумай вот о чем — все мы смертны. Рано или поздно. Так кто простит тебя быстрее, твоя мать или твой враг? — Я запутался, — Смерть закрывает лицо рукавом. — Я устал. Я не могу спать. Я, кажется, схожу с ума... Смерть долго молчит, потом вяло машет рукой: — Простите, падре. Я забыл. В небе будто открывается люк. Он светится таким неземным сиянием, что у меня перехватывает дух. Оттуда до самой земли протягивается золотая лестница, увитая цветами, источающими мед и мирру. Я не могу даже коснуться ступеньки, так я заворожен — неужели я все-таки заслужил... — Каждый попадает туда, где его ждут сильнее всего, — Смерть ободряюще улыбается мне. — И... спасибо. Я осторожно касаюсь одной ступеньки, и сияющая лестница возносит меня над городом. Какой-то краткий миг я вижу дом, в котором вырос и храм, в котором умер, с высоты птичьего полета, вижу колокольню, вижу пестрый ковер листьев на дорогах, вижу дворника, бойко машущего метлой, вижу маленькую девочку, шлепающую по лужам новенькими розовыми резиновыми сапожками, вижу, как плющит колесо поезда мелкую монетку, вижу... — Здравствуй, Антонио... — слышу я мягкий голос. Я вдыхаю этот удивительный аромат молока и меда, и оборачиваюсь: — Мария... * * * Я стою рядом со срубленным под корень величественным вязом. Он почти не облетел — лишь несколько сухих листочков я вижу рядом с уродливым пнем. Только сейчас я замечаю, что сжимаю в руках топор, и с криком отбрасываю его — на миг мне чудится, что лезвие обагрено человеческой кровью. Налетает порыв ветра, срывая с моей головы капюшон. — Ты сомневаешься, — слышу я замогильный голос, который приходит ко мне каждую ночь во снах. — Ты предашь меня. — Нет, нет! Я пытаюсь бежать, но ноги вязнут в густом киселе воздуха, я падаю, оцарапывая щеку о пень, рассаживая кожу чуть ли не до глаза. Колено гудит, ушибленное. — Ты слаб и труслив. И если бы я могла заменить тебя, я сделала бы это. Но моих сил хватает на контроль только одного раба. — Госпожа, нет! Я пытаюсь ползти, но ноги вдруг обвивают взметнувшиеся из земли плети лиан. Смерть выходит из-за ствола дуба, за которым скрывалась, и я вижу у нее на руках бесплотную душу, безвольно откинувшую голову, я вижу свисающие белые волосы, вижу изящные руки, по-девичьи тонкий стан, нежный абрис лица. — НЕТ! — Она побудет у меня, пока я не буду уверена, что мальчишка Поттер умрет. — Госпожа, НЕТ! — Я предупреждала. — НЕТ! МАМА! МАМА! * * * Я просыпаюсь с криком, переходящим в сдавленный хрип. Выпутавшись из одеяла, которое и не давало мне во сне сдвинуться и успеть к маме, я подношу руку к щеке и ощущаю мокрое. В темноте кровь кажется почти черной. Я рассадил щеку щепкой от пня... Но это был только сон... Или не сон? Глухо каркает ворон за окном. Я включаю в ванной свет и умываюсь, смазывая кожу антисептиком. Под глазами такие круги, будто я спал на стаканах. — Я ненавижу тебя, Поттер, — выдыхаю я, рывком расстегивая воротник пижамы — дышать вдруг стало нечем. — Чертов ты ублюдок, я тебя ненавижу... Метка горит, и кожа будто плавится от прикосновений. Змея, таившаяся в глазницах черепа, развернулась и кусает меня, впрыскивая свой яд. Это хуже, чем тюремные кандалы — эти оковы не снять до самой смерти, эти оковы станут орудием палача, а на том свете... Мама! Я опускаюсь около ванны и скулю потерявшимся щенком. Схватив зубами рукав пижамы, я быстро дышу, невидящим взглядом уставившись в пространство. Поттер... «Все мы смертны, рано или поздно...» Я вдруг ясно понимаю — а может, это сама госпожа Смерть вкладывает мне в голову мысль — если я выберу Поттера, она отберет у меня отца. Двое против одного. Двое смертных против одного бессмертного. Все мы смертны, рано или поздно, но это ли оправдание? Под утро перегорает лампочка.