Articulo mortis

— По-о-оттер! — Отстань. — Ну По-о-оттер! — Я сейчас порежусь, — предупреждает означенный Поттер, с маниакальным блеском в глазах разделывая колбасу. Еще бы глазам не блестеть — я хожу за ним по пятам и строю глазки вот уже третий час. Ничего, Малфои — народ упертый, надо будет — я за ним до утра хвостиком таскаться буду, но палочку себе выпрошу. Он же добренький. Добренький же? — По-о-оттер! Я по магии скучаю! — Моей колдуй! — Она меня не слушается, — ною я, с мстительным удовольствием наблюдая, как нож соскальзывает и оставляет на пальце Поттера длинную белую царапину. — Она меня не лю-ю-ю-бит! — Какая умная палочка. — По-о-отти, ну, пожа-а-алуйста! Черт тебя подери, меня от магии разорвет, придется стены оттирать! — Я отойду. — Поттер, ты достал! — возмущаюсь я, забыв про слезливый тон. — Ты совсем идиот, что ли? Нельзя волшебнику не колдовать, твоя магия на тебя же и тратится, а мне что делать, если я даже Люмос наколдовать не в состоянии? — О, горе мне. Малфой, вот поверь на слово, меньше всего я хочу разгребать твои косяки. Ты ведь беглый — не забыл? Куда тебе палочку? — Да меня не увидит никто, я же не идиот, отличу аврора от маггла! Поттер швыряет нож в мойку, колбасу в холодильник, поминает чью-то мать и размашистым шагом направляется в спальню. Вынырнув оттуда, он буквально швыряет на стол палочку: — Твоя, родная. С бою не отдам, меньше слушаться будет — меньше потом проблем придется прикрывать. А мне аж дыхание перехватывает. Моя палочка. Моя, признавшая меня в детстве хозяином, палочка. Боярышниковая, с волосом единорога, аккуратная, ровная, добрая палочка, которая слушалась меня всегда беспрекословно... Не знал, что увидеть ее снова будет так радостно — честно говоря, я считал, что уж Поттер не упустит возможности сломать ее или выбросить, как мусор. А когда эйфория проходит, я понимаю — если бы я отнял палочку с боя, я разделил бы Дары. Но теперь уже поздно. * * * Аптека в Лютном все так же надежно укрыта заклинанием Отвода глаз, как и пять лет тому назад — меня, темного, оно признает сразу, а ошивающийся неподалеку мальчишка-аврор, конечно, не видит темной дубовой двери с вырезанными на ней рунами. Я перевожу дух — даже мантия-невидимка дает лишь иллюзию безопасности: конечно, на Акцио она не отзовется, но если какой-нибудь косолапый колдун наступит на полу, мантия с меня неизбежно свалится. А мне нельзя светиться и тем более светить аптеку. Я пришел за ядом. За таким сильным ядом, что мог бы убить бессмертного. Наведя на себя морок — не стоит даже аптекарю, который сам ходит по грани между свободой и Азкабаном, показывать свое лицо, — я захожу внутрь. Звякает колокольчик. — Зачем пришел? — грубо спрашивает аптекарь из-за прилавка. — За ядом, — я не покупаюсь на неприветливый тон — он всем хамит. — Нужно убить бессмертного. — Бессмертные вывелись еще во времена Основателей, парень. — Времена меняются. Мне нужен яд. Ты продашь мне его? — Твой бессмертный умрет от одного прикосновения клыка василиска, как и обычный маггл. Не стоит палить Авадой по муравью. — Его не берет обычный яд и нож. И Авада тоже не берет. — Так-так... Захлопываю рот, поняв, что сморозил лишнего. Старик-аптекарь в два прыжка оказывается рядом и бесцеремонно задирает мне рукав. Метку не спрятать. — Так значит, живы еще последователи Лорда. Хотите закончить начатое? — Я один. — Гиблое дело ты затеял. Мальчишка Поттер даже не подпустит тебя к себе. — Он болен. Мне нужно только разрушить его магическое ядро и отравить тело. Ты дашь мне яд? — холодно отвечаю я. Аптекарь проводит пальцем по моему предплечью, ковыряет желтым ногтем кожу, чтобы убедиться — это не краска и не иллюзия, что я на самом деле Упивающийся. Стараюсь стоять спокойно, но от мысли, что моя мама томится в плену Смерти, пока этот старикашка возится, хочется перевернуть его склад и самому взять все, что потребуется. — У меня нет для тебя яда, — спокойно отвечает мне аптекарь, уходя снова за прилавок. — Бессмертного нельзя отравить. — Ты лжешь, — я вцепляюсь в прилавок так, что ногти белеют. — Нельзя убить бога, мальчик. Но... Я понимаю намек и вытаскиваю звонкий галеон, естественно, счастливо стыренный из кошелька Поттера. — Ты смеешься? Приходится, скрипя зубами, добавить еще два. Аптекарь еле уловимым жестом сметает монеты в ладонь и заканчивает-таки фразу: — Но если бога сделать смертным... Я вываливаю на прилавок оставшиеся пять галеонов. Поттер не работает и хранит в шкафу мешочек с золотом, не очень-то доверяя гоблинам, которых умудрился надуть во время войны. Он даже не заметит пропажи — на дно мешочка я положил несколько камешков, подобранных во время вылазки в магазин. А когда мешочек опустеет, Поттера уже не станет. На прилавок ложится кнат с просверленной в центре дырочкой. — Сломай. — Да ты смеешься? — Если ты простую монетку сломать не можешь, значит, на помощь колдуна кельтского даже не рассчитывай — сгинешь в лесу и станешь кормом для ворон. А ведь только он сможет такой яд сварить, чтобы бессмертному навредить. Я, стиснув зубы, пытаюсь хотя бы согнуть мелкую монетку. Черт, не могу ухватиться толком, да и нажать — бронза тугой металл, вот галеон или сикль было бы одолеть проще... Неужели я позволю дрянному кнату одолеть меня? Выхватываю палочку, бросаю монету на пол: — Сектумсемпра! Шрамы на груди, оставшиеся после атаки Поттера, вдруг разом начинают чесаться. Кнат разлетается на мелкие осколки, а меня подхватывает магией и увлекает в неизвестном направлении.. * * * Где я? Что со мной? Почему так больно? Тяжело дышать — кажется, сломаны ребра. Проклятый портключ подействовал, но на выходе меня шарахнуло о дерево. Больно, как больно... Я помню, как раздирал ногтями грудь, пытаясь вдохнуть и как потерял сознание. Уже почти темно, а я еще не нашел колдуна... Только бы не были сломаны ноги: если сломаны, я погиб. Нет, кажется, пронесло, но левая лодыжка опухла и болит. Поттер, я всегда знал, что ты так или иначе вгонишь меня в гроб! Как я буду скакать по кельтскому лесу на поврежденной ноге и со сломанными ребрами? И где мантия-невидимка? Я судорожно шарю по траве. Чертова мантия обнаруживается неподалеку, и я осторожно складываю ее и набрасываю на плечи — может, хоть дикие звери меня не тронут. Ох, как же болит нога... Закатное солнце просачивается через рыжие листья — пестрые тени мягко ложатся на камни и замшелые стволы. Несколько раз я вижу мелькавший в зарослях хвост лисы. Если бы я был в порядке, я бы наверняка остановился, зачарованный здешней красотой: так прекрасен может быть лишь сад Жизни, где все, начиная с величественных дубов и заканчивая самыми малыми травинками, наполняют красками человеческие души. Но сейчас... Мне холодно. Мне очень холодно! И страшно. Я не могу идти, а скоро стемнеет, опустится ночной туман, выйдут на охоту дикие звери... Я, клацая зубами, забираюсь на прогнивший до трухлявости ствол, расчищаю немного места от опят и разной мелкой живности, заворачиваюсь в мантию-невидимку, которая, к моему величайшему сожалению, совсем не греет, и готовлюсь мужественно встретить бессонную ночь. Аппарировать отсюда в Лондон, да еще пользуясь палочкой, не совсем принявшей меня как хозяина — сумасшествие, а идти мне больно. К утру же нога распухнет и станет толщиной с колонну, но будет уже светло, и, дай Мерлин, я докричусь до кого-нибудь живого и, желательно, не плотоядного. Тьма опускается слишком быстро — только сейчас красноватые листья над головой еще просвечивали, и вот уже черничные сумерки пропитывают землю, воздух и небо, как сироп пропитывает бисквитный корж. Ох, как я хочу есть. Утром перехватил что-то несущественное, то ли кусок холодной вчерашней курицы, то ли это была не курица... Неважно. Есть хочется! А рядом только опята, да и то — сырыми их есть я не рискну. Бр-р-р, холод просто собачий. Дотянуть бы до утра... Но, хотя промозглый холод и заставляет меня дрожать так, будто я сижу на электрическом стуле, моя распухшая до неузнаваемости щиколотка и наливающиеся болью ребра весьма благодарны — по крайней мере, я еще не ору и не катаюсь по земле, хотя мог бы. Я даже временно выпадаю из реальности и засыпаю — к счастью, без снов: вести сейчас за собой души я не способен, разве что самому уйти за грань. Будит меня хруст кустов. Я просыпаюсь так резко, что едва не падаю со своего насеста, и пока машу руками, стараясь не упасть на спину и не растревожить уснувшую на время боль, нечаянно скидываю мантию. Ох, лучше бы я спал и дальше... Прямо на меня из непроглядной тьмы, какая бывает только в лесу, смотрят два зеленых внимательных глаза. Я так и обмираю: «Волк». Вся жизнь проносится перед глазами. С покалеченной ногой мне не убежать, с поврежденными ребрами я не смогу драться, а учитывая, что эти злобные твари не охотятся в одиночку... — Не ешь меня, — ослепленный ужасом, прошу я. — Идти можешь? — слышу я шепот из кустов вместо волчьего рычания. От страха я почти начинаю заикаться: — Н-н-нет. Нога. — Тут сиди, — опять шепчет из кустов. — Не уходи никуда. Конечно, когда ветки перестают качаться, первой моей мыслью становится: беги. Ползи, катись, улепетывай. Еще чего — сидеть на месте и покорно ждать, когда тебя начнут есть! Не верю я во всякие добрые голоса, учитывая, что раздаются они ночью и из кустов кельтского леса. Благодарю покорно. Но едва я пытаюсь слезть с бревна, как боль прошибает меня от щиколотки в самый мозг. От резкого движения «просыпаются» ребра, и становится совсем не до смеха — знай дыши. Кое-как вынув из кармана палочку, пытаюсь залечить ногу или хотя бы заколдовать ближайший сук, чтобы вломил первому, кто ко мне подойдет, по мохнатой башке. Но не получается: палочка-предательница едва выпускает струйку теплых красных искр, с шипением угасающих на влажной лесной подстилке. Проклятье! Я погиб. Я обречен. От меня ничего не останется, чтобы похоронить. Так глупо сгинуть... А вон и покачивающийся свет вдалеке. Фонарник, наверное, в болото меня заманить хочет, ха! А не получится. Впрочем, на свет могут сбежаться всякие дикие твари, и тогда прощай, Малфой, спи спокойно. Ох, как же я влип, как глупо влип! Мама, мамочка, прости меня, дурака... Свет приближается. Я обреченно скидываю с себя мантию, мешающую движениям, и готовлюсь драться до последнего. Кулаки сжать, зубы оскалить, забыть про воспитание и правила, рвать, кусаться и шипеть. Со скотиной надо говорить на языке скотины. Я должен, я обязан выжить, потому что где-то там, наверху, в плену у Госпожи, томится моя мама... — Надо же, какая встреча, — говорит ближайший куст, а потом оттуда выныривает человеческая фигура с фонарем в высоко поднятой руке. Я поднимаю уставшие, воспаленные, слезящиеся от холода глаза. Честное слово — впервые Северус Снейп кажется мне самим Богом.