Articulo mortis

— К доктору Джонсу, пожалуйста, — говорит в пространство Поттер, подведенный мной аккурат к стойке регистрации. Молодая блондинистая ведьма даже не поднимает на него глаз: — В отпуске. Следующий. — Но у меня острое состояние... — Ничем не могу помочь. Следующий. — Как с ним можно связаться? — не отступает Поттер. Я бессильно изнываю от злости под мантией-невидимкой: еле уломал Поттера взять меня с собой — и, видимо, не зря. Слепой он сейчас беззащитнее котенка, и даже коридора Мунго не преодолел бы. — Колдомедики в отпуске не принимают. Следующий. "Рявкни ты уже, идиот!" — изнываю я. — Подождите, пожалуйста, — бормочет Поттер несуществующей очереди и опять поворачивается на голос блондинки: — Войдите в положение — я ослеп... — Колдо-офтальмолог принимает на втором этаже. Вас записывать? — невежливо перебивает девчонка. — Пожалуйста, — выдыхает Поттер. Блондинка, с сожалением оторвавшись от какой-то книги с яркой колдографией на обложке, наманикюренными пальчиками ворошит страницы толстой амбарной книги. — На двадцать восьмое ноября. — Но это же через месяц! — Ничем не могу помочь. Следующий. "У нее что, пластинку заело? — я бешусь и изнываю от желания вломить ботинком по столу, заставить девчонку хотя бы посмотреть, кто стоит перед ней. — Откуда эта соплюшка родом? Неужели Гарри Поттера в лицо уже не узнают? Докатился, затворник квартирный!" — А если я умру под дверями Мунго? — немного заводится Поттер. — Вот когда умрете, тогда и приходите, — немного резко отвечает блондинка, вновь утыкаясь в книжку. Я осторожно, чтобы не высунуться из-под мантии, беру Поттера за локоть и шепчу: — Иди за мной. Зайдем сразу к офтальмологу. Не все же в Мунго такие идиоты! Камином Поттер пользоваться отказывается, и мы тащимся, как последние магглы, по лестнице. Поттер каждую ступеньку осторожно ощупывает носком, потом берется за перила и встает на нее. Я бешусь, потому что мы двигаемся, как улитки — бешусь, пока Поттер, поторопившись, едва не сваливается с самой верхней ступеньки широкой мраморной лестницы. Я едва успеваю поймать его — надеюсь, никто не заметил мелькнувшую в пустоте ладонь. Если бы Поттер свалился, то не знаю, помогло бы ему его бессмертие или нет — мне кажется, с размазанными по мрамору мозгами не всякий бессмертный встанет. Но вот, наконец, трудный и долгий путь окончен. Поттер, счастливый в своей слепоте, минует очередь, к счастью, еще не забывшую подвигов героя и не ставшую громко возмущаться, и толкается в дверь: — Здравствуйте... — Что у вас? — толстая ведьма, занимающая необъятным задом почти два стула, не поднимает на него глаз. Да что такое! Поттер что, успел обзавестись парой глаз василиска? — Я ослеп вчера вечером... — Записаны? — Нет, но мне срочно... — Запись в регистратуре. — Послушайте, но... Я пинаю Поттера из-под мантии, он громко ойкает и, наконец, ведьма поднимает глаза. Вот оно! Сейчас начнется: "Мистер Поттер! Какая честь! Чай? Кофе? Валерьянки? А что у вас с глазками? А подать сюда главврача! Подать колдокомиссию! Подать специалистов из Шотландии, Ирландии, Небыляндии!" Все-таки слава — хорошая штука. — Запись в регистратуре, — с непроницаемым лицом сообщает колдомедьма. — Да пока мы тут с вами ругаемся, вы бы уже двадцать раз меня осмотрели! — в отчаянии взрывается Поттер. — Мистер Поттер, — колдоведьма снимает очки и аккуратно кладет их в очешник — выдерживает трагическую паузу, стерва! — А теперь послушайте меня. Мой рабочий день длится каких-то восемь часов, и за эти восемь часов я должна принять неисчислимую орду больных. Работать сверхурочно я не хочу, потому как дома меня ждут не умеющий даже банку разноцветного желе вскрыть сын и неходячая после войны дочь-сквиб. Если вам нужна справка на место работы или еще что-нибудь в этом духе, я выписать ее не имею права, потому что в списках на сегодня вы не числитесь, и случись что, первой под статью попаду я. В остальном — запись в регистратуре. Пожалуйста, не отнимайте мое время, тем более, я и без всякого осмотра вижу, что с вашими глазами все в порядке. — В порядке? — голос у Поттера срывается и переходит в шепот. — Да я ослеп! Вы не понимаете? Ослеп! Совсем ничего не вижу! — Тогда почему же вы явились без сопровождающего, не промахнулись мимо дверного косяка и остановились прямо перед моим столом, хотя не видите его? — задает резонный вопрос ведьма, и Поттер, не желая сдавать меня, его "глаза", пристыженно замолкает. — Запись в регистратуре, молодой человек. Доброго дня. Поттер медленно разворачивается и так же аккуратно преодолевает проем двери в другую сторону. В кабинет сразу же шмыгает юркая бабулька, стеснительно опуская веки: ее блеклые от старости глаза испускают два ярко-красных луча. — Я пропал, — говорит Поттер в темноту. Какой-то дед, похлопав его по плечу, протягивает леденец в бумажном фантике. * * * — Правее. Правее. Правее, Поттер! Ну я же говорил — правее!.. Поттер потирает свежепоставленную шишку на лбу: забрав левее, чем надо, он врезался в шкаф и сел на задницу, не удержав равновесие. Слепой, он оказался беспомощнее ребенка, и даже аппарацию пришлось направлять мне. Я же сейчас зол, как три тысячи подземных тварей — первый раз в жизни я сталкиваюсь с таким вопиющим хамством! Был бы я сейчас не беглым преступником, я бы мигом решил вопрос — угрозами или взяткой, — но я могу лишь стоять, скрытый мантией, и скрипеть зубами от злости. — Ничего, Джонс из отпуска вернется, и мы к нему сходим, — пытаюсь я утешить поникшего Поттера, но у самого настроение настолько поганое, что хочется пойти и придушить главврача Мунго, а лучше ослепить и сказать ему, что это не острое состояние. — Помоги мне дойти до постели, — бесцветным тоном просит Поттер. Я подчиняюсь, а потом стою и смотрю, как он пытается расстегнуть пуговицы рубашки вслепую, как путается в рукавах, как, наконец, ложится и отворачивается от меня. — Поттер... — Когда я умру, мантию можешь забрать себе, — перебивает он. Во мне все так и холодеет — отречение от артефакта! Он же должен был сейчас умереть, задушенный проклятием! А, нет, дышит. Слава Мерлину, "когда я умру" не забыл сказать. — Не нужна мне твоя мантия. И ты не умрешь. Поттер зябко кутается в покрывало: — А я не боюсь, знаешь, мне иногда кажется — хорошо бы побыстрее, только без боли, чтобы не мучиться долго. Я ведь видел, что за гранью, я там был. Там меня ждут... "Заткнись, пожалуйста, заткнись!" — Там мама, папа, Сириус — там меня много кто ждет. Надо только сесть на поезд... — Заткнись! — не выдерживаю я. — Все то, что ты видел — бредни умирающего мозга. Там ничего нет! Понял ты? Ничего! Вечная темнота и пустота! Холод! Вечное "ничего"! — Даже вечное "ничего" лучше боли, — вяло говорит Поттер и засыпает. А Метка тем временем наливается тяжестью, и рука сама собой опускается. Я отдергиваю пальцы, коснувшись чего-то металлического. Гарда меча? Черное лезвие пытается дотянуться до Поттера, высосать его жизнь, да и я сам уже не Драко, я — Смерть в черном балахоне с капюшоном, и уже готов занести руку: приговоренный добровольно отрекся от жизни. Но бьется, бьется во мне, у сердца, моя человеческая душа — и не дает совершить убийство. Я Смерть, но в этот раз моя человеческая жизнь не кажется мне чем-то посторонним, как в те несколько ужасных ночей. Я помню и осознаю все — как Поттер прятал меня, как невозбранно делился мантией, как нервничал, когда я не вернулся от Снейпа, как целовал меня в ту единственную ночь... Отчаянно хватался за меня, будто я — якорь, удерживающий его на поверхности, а не пытающийся утянуть на склизкое черное дно. Рука дрожит, а Метка болит все сильнее, пальцы отнимаются, и я понимаю с ужасом — если отпущу меч, он сам скользнет к жертве и выпьет ее до дна, забирая бессмертную душу. Нет. Нет! Я не хочу его убивать. Я не хочу. Слышишь, меч Смерти? Сейчас я — твой господин. Отвратись. Он не твой, он не добыча, не жертва. Он жив и будет жить, пока не выйдет его земной срок — сто, двести лет. Я, Смерть, отказываюсь забирать его, я оставляю его себе. "Мальчишка!" Голова взрывается болью, и я притискиваю кулаки с зажатой в них намертво гардой к груди. "Убей его!" — Я не буду, — вслух говорю я, стараясь не потерять сознания. — Я не стану его убивать. "Ты клялся!" Поттер вжимается лицом в подушку и глухо стонет — и я вижу глазами Смерти, как ползут по нему черные щупальца, свиваясь в клубки, обхватывая голову, руки, ноги, высасывая жизнь. Хоркрукс. Вот кто сидит в черной норе под корнями его древа Жизни. Вот кто лишил его зрения и спокойного сна, обрек на черную пустоту до конца жизни. Колдоврачам, даже таким, как Джонс, не справиться с этой слепотой — ведь тело его здорово — это душа не может больше видеть. Щупальца сосут Поттера с самой Победы. Вот уже пять долгих лет. Хватит. Я покрепче перехватываю тяжеленный меч, размахиваюсь и взрезаю одно щупальце. Оттуда брызжет черная слизь, невидимая человеку, но заметная Смерти. Еще одно щупальце, и еще... Я разрежу их все, и когда Поттер будет больше не связан с хоркруксом, попрошу подарить мне Мантию. И все станет на свои места — мы оба будем и живы, и свободны. Но главное — живы. Слышишь, Смерть? Я оставляю его себе. Но как я ни стараюсь, как ни мелькает в руках насосавшееся дурной силы хоркрукса лезвие, все щупальца не удается убрать. Как только опадает одно, на его место приползают два и впиваются в душу Поттера еще сильнее. Поттер вздрагивает, не понимая, наверное, почему ему так больно и холодно, и почему его уставший мозг бьет тревогу и просто кричит: "Мы умираем!" Моей силы не хватает. Ведь я всего лишь проводник... Еще чуть-чуть, и я уроню меч. И тогда Поттер умрет... — Нет! — развернувшись, я со всей дури всаживаю черный клинок в стену. Стонет, умирая, чья-то душа, и я в ужасе осознаю, что уже не в квартире, а в лесу Жизни. И стою рядом с маминым деревом, перерубленным пополам, и из раны его каплет не смола, не камедь, а горячая человеческая кровь. — Мама! — Я предупреждала тебя, — говорит мне Госпожа. — А теперь иди и убей мальчишку. — Я не стану! — Ты клялся! — Ты тоже клялась! Клялась, что я буду свободен! Я не свободен, слышишь? Я все такой же беглый! Моего исчезновения не должны были обнаружить, меня не должны были искать, меня не должны узнавать в лицо! Почему я вынужден прятаться всю жизнь под твоим Даром, Госпожа? Черный клинок Смерти дергается, пытаясь теперь дотянуться до моего горла, но мамино дерево, даже мертвое, держит крепко, оберегая непутевого сына даже после смерти. Черная сталь, раздуваясь, сосет горячую кровь и извивается, как самая настоящая змея. Но я — тоже Смерть, пусть и временная. Я вытягиваю меч из прорубленной им же раны и разворачиваю, пусть и с трудом, лезвием к Госпоже: — Я не стану, — спокойно говорю я, получив наконец контроль над паникующим мечом. — Я найду другой способ. Поттер не меняет судьбы людей, он сидит в своем крохотном мирке и теперь даже не видит ничего вокруг. Я не стану убивать беззащитного, Госпожа. Смерть, потеряв самообладание, тянется прогнившей ладонью ко мне, но отдергивает ее от своего же меча: видимо, этому клинку безразлично, кто перед ним, он спокойно косит людские души и, если надо будет, разрубит и собственную хозяйку. — Я даю тебе неделю, — говорит Госпожа глухо. — За неделю ты должен найти решение или привести мне мальчишку. Иначе в следующий раз ты увидишь этот клинок уже после того, как он срежет душу твоего отца. Порыв ледяного ветра толкает меня в грудь, и я делаю шаг или два назад. Вот перед моими глазами уже не разрубленное дерево, а прорубленная насквозь бетонная стена. Клинок Смерти взрезал ее, как масло. Поттер, не знающий, что избежал мучительной гибели, спокойно спит. Я, наплевав на все, забираюсь к нему под одеяло и прижимаюсь к голой спине. Будь что будет. У меня еще есть целая неделя. Слышишь меня, Госпожа? Я оставляю его себе.