Articulo mortis

Наконец-то Драко аппарирует к обезумевшему от темноты и одиночества Поттеру, и я устало закрываю глаза. Всю жизнь у меня проблемы от глупых детей. И почему-то всегда так получается, что я не могу отказать — то Нарцисса, полуживая от страха за свое дитя, то Поттер, самозабвенно разыскивающий проблем на свою задницу... А вот теперь я ввязался в авантюру с хроноворотом. Хотел же дожить свой век спокойно, без эксцессов, в мирном кельтском лесу, где так свежо по утрам, где болота полны самыми разными ягодами, а под любой корягой можно найти ценные травы, где больше никто не будет указывать мне, что делать и как жить. И до чего докатился? Похитить девчонку Грейнджер, замминистра, да еще зверски ограничить ее магию! Попробует сбежать — дальше ближайшего ручья не уйдет. Кельтские леса — это место силы, а мой брауни — помощник колдуньи, которая тут раньше всем заправляла. Тут на три пожизненных хватит... — Профессор, у вас ватман есть? — деловито спрашивает Грейнджер, покосившись на печь. Пока я судорожно вспоминаю, что такое ватман, брауни щелкает пальцами, и сверху падает целая бумажная простыня и ворох карандашей. Грейнджер быстро собирает раскатившееся по полу богатство, расстеливает ватман по столу и лихо закалывает копну волос двумя карандашами. А я тем временем пытаюсь подобрать челюсть с пола — надо же, девчонка нравится моему брауни! За пять лет я успел убедиться, что это существо крайне своенравное — судя по его рассказам, даже колдунье было тяжеловато справиться с брауни, а уж заставить его служить себе она не смогла вовсе, даже принимая во внимание ее неограниченную власть над остальным лесом. И за те пять лет, что мы живем под одной крышей, я не забывал ни разу, что это я в гостях — мой брауни не любит людей и всячески их избегает. От приходивших ко мне язычников он прятался под печкой, свистел и ухал в печной трубе, пугая впечатлительных женщин, а в одну старуху даже плеснул кипятком. В конце концов среди язычников пошел слух, что мне прислуживает нечистый дух — и к домику перестали приближаться. Едва видишь полупрогнившую крышу — остановись, сядь на землю и жди: колдун сам придет и выслушает. И обязательно принеси для брауни лакомого молока с медом, иначе закружит лесными тропами и вообще лачугу увидеть не даст. Мне самому с этим созданием нелегко пришлось — пока я воспринимал его как прислугу и пытался хамить. Едва я стал вежлив и почтителен, ножки кушетки перестали подламываться, едва я ложился спать, печь перестала плеваться раскаленными угольками, а склянки со свежесваренными зельями больше никогда не падали с полок мне же на голову. И сразу же в погребе появились кадки с квашеной капустой, малосольными огурцами, мочеными яблоками, брусникой, грибами... И сейчас, вспоминая пустую овсянку, которой эльфы Хогвартса потчевали нас за завтраками, я понимаю, что вряд ли теперешняя моя жизнь более аскетична. — К молодому колдуну пришли язычники, — скрипит брауни из-под печи, сверкая ярко-зеленым глазом с узким кошачьим зрачком. — Пустить? — Я сам встречу, — я поднимаюсь за плащом и ловлю удивленный взгляд Грейнджер. К счастью, девчонке удается сдержать некорректный вопрос, но искрящиеся удивлением глаза выдают ее с головой. Я едва усмехаюсь: так-то, девочка. Это для тебя я уже списанная в утиль развалина. А мой брауни однажды подпалил бороду самому Мерлину. И уже тогда ему было двести или чуть более лет. * * * Я успеваю трижды проклясть свою глупость — почему я не взял фонарь? Привык же, что язычники осмеливаются подойти к дому "колдуна", только если в деревне стряслось что-то действительно страшное. И я оказываюсь прав — непоседливый мальчишка свалился в колодец. Воды там было не так много, чтобы утонуть, но смелости позвать на помощь у ребенка тоже не хватило — как же, задразнят. Так и стоял он по шею в холодной октябрьской воде, пока мать его не почуяла неладное и не вышла искать дитятко. Вытащить-то глупого вытащили, но проведенные два часа в ледяной воде не могли не вызвать тяжелое воспаление легких. И ведь дали бы мальчишке умереть, но в больницу пойти не согласились ни под каким видом! Темные люди, отставшие от цивилизации на сотни лет! И что я, самозваный колдун, мог сделать в лесу, где нет ни лекарств, ни аппаратуры? В конце концов приходится подхватить пышущего жаром ребенка на руки и унести в место силы — глубокое и топкое болото. К счастью, пара-тройка язычников, с факелами ринувшихся освещать мне путь. отстает еще на середине, и я иду спокойно, выбирая только мне знакомые тропы и ориентируясь не на видимые дорожки, а на протянувшиеся через весь лес тугие струны магии. В самом сердце дубравы, в центре болота, есть небольшой островок — именно там находится сердце кельтского леса. Только мне лес позволяет зайти так далеко — троих авроров, наверняка разыскивавших в заповедном месте какие-нибудь артефакты, в прошлом году заломали медведи, а еще одного, успевшего аппарировать от разъяренных хищников, поглотила чаща, и душу его выпили существа, прячущиеся в тенях. Я и не думал добиваться доверия Леса — я прекрасно сознавал свое место, свою нечистокровность, и собирался уйти от язычников, едва вылечусь. Но однажды к лачуге старейшины, где меня приняли как дорогого гостя, вышел раненый лось — капкан, поставленный кем-то из язычников, впился ему в могучую ногу и причинял неимоверные страдания. Я сразу заподозрил необычность зверя — он спокойно стоял и ждал, пока я сумею разжать пружину, пока обработаю рану жгучими лекарствами и присыплю болеутоляющим порошком. Обычный лось, едва мотнув головой, сразу поднял бы меня на рога за такую боль — здоровенная махина в несколько раз больше меня самого могла спокойно раздавить или убить копытом. Но этот — терпел и ждал. И ушел чинно, не ломая изгородь и не разоряя скромный огородик старейшины. Несколько недель прошло после визита чудесного зверя, а потом он вернулся и стоял спокойно, пока я не догадался пойти следом. Лось вывел меня через густую чащу к домику колдуньи и растворился в буреломе, оставив еле заметный серебристый шлейф.И Лес раскрылся для меня. Он разговаривал со мной тысячей голосов: птиц, животных, трав. Деревья отводили упругие ветки от моего лица, а прячущиеся в темноте тени не смели тронуть меня. Я собрал восхитительную коллекцию ценных ягод и трав, спокойно ходил по болотным тропкам, и Лес никогда не давал мне провалиться в чавкающую совсем рядом жижу. Души древних лесов умеют быть благодарными, а этому лесу необходим был свой человек. И пусть я не старая ведьма, жившая близ сердца Леса несколько сотен лет, но я мог и умел вылечить мелкую нежить, помочь дриаде, на дереве которой поселился настырный дятел, потушить загоревшийся от молнии бурелом... Лес умел быть благодарным своему колдуну, и я был тоже очень благодарен своему Лесу. Если бы я не был таким глупцом, если бы не связался с Волдемортом, если бы мне не приходилось работать на Дамблдора, надеясь отомстить за женщину, которую я любил, если бы... Если бы я только мог повторить свою жизнь с начала — в этом лесу... Но прошлого не возвратить, так что я просто стараюсь быть нужным настолько, чтобы не разочаровать древних духов Леса, показавших мне свой удивительный мир. Я уже пробрался в самое сердце болота. Вот оно, место силы. Я просто кладу умирающего мальчишку на островок, поросший блестящими листьями брусники и сажусь ждать. Жду я долго — старый лес довольно жаден и неохотно делится своей силой с людьми. Но мальчишка — язычник, из роду и племени тех язычников, которые населяли окраины леса не одну сотню лет, и он знает, как просить. Знаю и я. Уже довольно темно, когда островок окружают болотные огоньки и лезут к мальчику на грудь. Они все множатся и множатся, затапливая ребенка призрачным голубоватым светом, и зрелище это отнюдь не для слабонервных. Но я умею не удивляться и не бояться этого места, и вскоре лихорадочный жар уходит, и мальчик засыпает крепким, здоровым сном. Обратную дорогу через болота показывают огоньки, и мы выбираемся довольно быстро. Отдав сына сходящей с ума матери, я угрюмо выслушиваю благословения, призываемые на мою голову, принимаю в дар внушительный кусок вяленой телятины и на ватных от усталости ногах отправляюсь в обратный путь — к своему дому. Ночь настолько темна, что если бы не вышедший меня встречать брауни, я так и не нашел бы крыльца — только два кошачьих глаза служат мне маяком. Щелкнув пальцами, брауни отправляет телятину в погреб, а сам распахивает мне дверь и предупреждает: — Гостья легла на кровать хозяина. — Пусть ее, — бурчу я. — Женщина, как-никак. Не найдется ли у нас на чердаке матраса, или хотя бы мешка с соломой? Тот щелкает пальцами, и на печи появляется толстый тюфяк и зимний тулуп вместо одеяла. Уже забираясь в незамысловатую постель, различаю на столе миски и не удерживаюсь: — Гостья ужинала? — Гостья все рисовала да чертила, а ужинать не торопилась. Вас, хозяин, ждала, да так и уснула. Ну, Грейнджер... Пора бы тебе привыкать к этому месту и к этому дому: если каждый раз ждать, когда я вернусь, так ты скоро от голода помрешь. Все-таки я единственный колдун на весь лес. Пусть и не совсем настоящий. * * * — Профессор? Меня тормошат назойливые руки, я мычу и отмахиваюсь, как только могу, но в конце концов приходится приоткрыть левый глаз и рявкнуть: — Что? — Профессор, вы же голодный... — Грейнджер выглядит такой смешной, когда смотрит снизу вверх на печь. — Я только что лег! — злюсь я, пытаясь отнять у девчонки стягиваемый с меня тулуп. — Вообще-то хозяин спит почти сутки, — вмешивается в разговор брауни и прищелкивает пальцами. Тюфяк из-под меня исчезает, как и тулуп из рук почти победившей Грейнджер. На все лады проклиная наглую девчонку и жесткую печь, слезаю и хмуро гляжу на стол: и чего ради меня разбудили? На грубой столешнице ни миски, ни тарелки — только белая простыня ватмана, исчерченная карандашом. На полу — ворох стружек и пара капель крови. — Я все уберу, сэр, — краснеет девчонка, пытаясь спрятать от меня порезанный и спешно замотанный тряпкой палец. — Дайте сюда, — огрызаюсь я, хватая ее за запястье. Опускает глаза, отводит взгляд. Да, спросонья я всегда зол, и обычно даже брауни не тревожит меня по утрам. Но противной, наглой, вредной девице закон не писан. Схватила еще, как назло, самый большой нож. Карандашик захотела заострить, ага. Я щедро заливаю ранку противовоспалительным зельем и перевязываю взмахом палочки — у меня-то магия не ограничена, хоть я и отвык ею пользоваться, полагаясь лишь на зелья и травы. — Еще бы чуть-чуть, мисс Грейнджер, и кое-кто остался бы без пальца, — невежливо прерываю я попытку девчонки задать мне вопрос. — Черт возьми, о чем вы думали? Мои ножи все заговоренные! — Вы меня сюда притащили, чтобы я вам хроноворот построила, а сами дрыхнете сутками, — огрызается Грейнджер, отнимая руку и почему-то краснея. — Я одна точно не справлюсь! — Мисс Грейнджер... — угрожающим тоном начинаю я. — Я — Уизли, Уизли, Уизли! — срывается девчонка, взметнув копной спутанных волос. — Надоели!Грейнджер я перестала быть, когда сдуру замуж вышла! Чем думала, не знаю! С размаху плюхается на лежанку и отворачивается. А плечики-то дрожат. Да, смешно — самая умная ведьма выпуска замужем за самым тупым, ленивым, бездарным из Уизли, и так не отличающихся особым умом. —Давайте поговорим про хроноворот, — меняю тему я. — Как вижу, чертеж уже готов. — Очень приблизительный, — фыркает Грейнджер. — У меня здесь нет ни циркуля, ни линейки, как вы видите. Стискиваю зубы — наглая, высокомерная девица! Может, мне еще всю Косую Аллею притащить в лес? — Тем более, у нас есть проблема покрупнее, — продолжает Грейнджер. — Во-первых, материал. Хроновороты создают из магического золота. — Галеоны? — немного подумав, предлагаю я. — Отличная идея, — фыркает девчонка, развеселившись непонятно чему. — У вас где-нибудь за печкой двух тысяч галеонов не найдется? — Ох. — Вот вам и ох, — грустнеет Грейнджер. — На моем счету в Гринготтсе есть какая-то сумма, но снимать деньги может только Рон, а эта зараза уже неделю в запое. — Я напишу Драко, это все-таки его проблема. Дальше? — Дальше — где мы будем плавить золото? — Заговоренный котел подойдет? — Он выдержит температуру плавления магического золота? — педантично уточняет девчонка. — Это же не обычный металл и плавится он хуже. — Мой особый котел выдержит дюжину Лонгботтомов, а это хоть что-то, да значит. В желудке совершенно немузыкально урчит, и девчонка подскакивает с места: — Ой, вы же голодный! Ватман исчезает со стола, сметенный в угол, туда же летят карандаши, а мне остается только, едва ли не раскрыв рот, наблюдать, как Грейнджер тянет из печи обмотанный тряпками горшок, еще исходящий парком. — Вы же не против, что я похозяйничала? — смущенно спрашивает та, разливая по мискам густые щи. — Тут у вас совершенно нет еды, а из того, что нашла, получились только щи. Я несколько минут смотрю на варево, в котором может стоять ложка, и стараюсь не вдыхать аромат, от которого можно сразу потерять сознание и унестись в рай. — Помогите-ка мне, уважаемый брауни, — поднимаюсь с табурета я. Стол оказывается отодвинут к стене, а я с трудом поднимаю за вделанное кольцо крышку погреба и, засветив Люмос, спускаюсь вниз. К таким щам — да и не подать домашней сметаны, соленых груздей и моченых яблок? Если бы Грейнджер только могла спуститься в погреб, она нашла бы и вяленое мясо, и бережно сохраняемые в коробах овощи, но она умудрилась сварить великолепный обед из оставленного наверху кочана капусты и забытой в котелке косточке, которую я предполагал зашвырнуть в бурелом для зверья. Мало какая ведьма, окончившая Хогвартс, умеет так готовить — большинство современных дамочек слишком полагаются на магию да на домашних эльфов. Здесь же явственно видна твердая рука свекрови. А я, к стыду своему, отвратительный кулинар, и горячего уже давно не пробовал. — Ух ты, — жмурится Грейнджер, облизывая вымазанную в сметане ложку. — Профессор, вы живете в раю. — Как-то я не слишком похож на святого Патрика, — усмехаюсь я, с трудом заставляя себя подняться и отнести миски в бочку с водой. — Итак, на чем мы остановились, мисс Грейнджер ?— Я — Уизли, — грустно напоминает девчонка, положив голову на скрещенные на столе руки. — Ну да, конечно. Я, к вашему сведению, старый консерватор и привык называть вас по девичьей фамилии. Тем более, не в обиду вам, но ваш брак с Рональдом — действительно ошибка и глупость, какую поискать. Интересно, к чему это я сказал? Мне ли не все равно, с кем там живет моя бывшая студентка, да еще гриффиндорка? Почему я действительно считаю, что она могла выбрать более подходящую кандидатуру? И почему упорно не хочу называть ее по фамилии мужа? — Ла-а-адно, — зевает девчонка, с трудом удерживая глаза открытыми. — Еще... Насчет хроноворота... Время... — Я думаю, мы успеем. Я не так нуждаюсь в крепком сне, как вы могли подумать, — фыркаю я. — Могу работать и ночью. Куда там. Грейнджер уже спит прямо за столом. Вздыхаю — если мы станем спать по очереди, Драко придется самому мастерить себе хроноворот. Я без девчонки беспомощен, поскольку не понимаю ее чертежей, а девчонка не справится с моим заговоренным котлом без магии. Видимо, придется совершить вылазку в болота за ягодами, которые не дадут мне спать неделю или больше. Отдохну, когда все закончится.Осторожно поднимаю Грейнджер на руки, чтобы перенести на лежанку, а девчонка вдруг поднимает руки и обвивает мою шею, будто так и надо. Будто ошпарившись, отдергиваю от нее ладони, с трудом не уронив на лежанку с высоты. Весь сон из-за нечаянного прикосновения Грейнджер как рукой снимает. И до утра я грызу карандаш и выверяю чертеж, вооружившись спешно наколдованной линейкой и цифрами, набросанными на обратной стороне ватмана тонкой женской рукой. * * * Всю ночь я сижу над чертежами, и когда над лесом восходит солнце, признаю: девчонка куда сильнее в арифмантике, чем я думал. Даже без линейки у нее получилось выдержать все заданные в рассчетах пропорции, и рисунок гигантской шестеренки вышел почти идеальным. Еще нам понадобится золотой обод, в котором будет вращаться шестеренка, и какая-то гигантская колба, похожая на песочные часы. Допустим, мы сможем заказать ее у какого-нибудь нелюбопытного стекольщика, но чем должна быть заполнена колба? Надеюсь, не песком с Луны. Хотя чем еще настолько редким могут быть заполнены песочные часы хроноворота, раз их и секрет их создания так охраняет отдел Тайн? Грейнджер вскакивает резко, скатываясь с кровати, и несколько минут хлопает глазами, не понимая, где находится. — Дурной сон, мисс Грейнджер? — Я совсем забыла, что мне больше не придется кормить Роззи, — сдавленно сообщает девчонка и отправляется к бочке с дождевой водой — умываться. Она умывается с удовольствием — фыркает и брызгается, потом просит наколдовать гребень и почти час распутывает свои невозможные волосы. На ее ресницах так и висят капли, и я почему-то касаюсь одной, заставляя растечься по пальцу. Грейнджер краснеет, как маков цвет, но сказать ничего не успевает — гребень, не рассчитанный на такую копну, все-таки застревает, и мне приходится помогать выпутывать его из непослушной гривы. — Еще раз — уф! — такое случится, мисс Грейнджер, и я вас остригу. Налысо, — грожу я и получаю в ответ смущенную и виноватую улыбку, от которой сводит грудь. Умывшись и относительно причесавшись, Грейнджер уже собирается засесть за чертежи, а я подумываю, не сходить ли за заговоренным котлом заранее, но тут раздается хлопок, и из аппарационной воронки буквально вываливается Драко. Он выглядит совершенно невменяемым, а на лице застыла такая боль, что Грейнджер в ужасе прижимает ладони к лицу: — Гарри! — Не Гарри, — измученно выдыхает Драко, забыв огрызнуться, и валится мне в руки, почти неживой. — Мисс Грейнджер, почему бы вам не поискать в погребе клюквенную настойку? — быстро затыкаю я уже собиравшийся излиться поток вопросов, и парой взмахов палочкой отодвигаю стол, отбрасываю крышку погреба. Девчонка понимает все с полуслова и, вооружившись огарком свечи, спускается в погреб. Славно, у нас есть около пяти минут — вряд ли Грейнджер будет долго искать заветную бутылку, если, конечно, не впадет в экстаз от вида бочек с лесными сокровищами, ежегодно обновляемых скурпулезным хозяином-брауни. — Драко! Драко, ну давай, приходи в себя! Когда я уже всерьез подумываю окунуть Малфоя в бочку с водой, он, наконец, открывает глаза и сразу вцепляется мне в мантию, не в силах начать. — Говори! — я отвешиваю мальчишке пощечину, пытаясь вывести из состояния молчаливой истерики. — Говори, кто? Люциус? КТО??? — Дети, — наконец выдыхает Драко, кривя губы. — Молодая мать и близнецы. Я выгадал нам еще один день. И его прорывает в слезы, а мне остается только молча укачивать и проклинать Смерть. Воистину, жестокость Госпожи Драко не знает границ. Почему она сама не уводит за собой понравившиеся души? Почему заставляет Драко? Мальчишка держался, даже когда нечаянно убил мать, а сейчас скулит щенком и хватается за мою мантию. — Я не мог проснуться! — голос Драко звучит истерически-надрывно. — Я не мог! Я стоял и смотрел, как она рожает, как врачи вокруг нее бегают, как колют ее вены, как пытаются остановить кровь! Северус, из нее хлестало рекой, понимаешь? Ее просто разорвало изнутри! Мальчишки сразу погибли, но я не мог уйти без матери и мне пришлось держать их души на руках, пока врачи не сдались! Она до последнего умоляла врачей спасать детей, а не ее! А я стоял и смотрел! Боже, да почему же я в Азкабане не сдох? Почему я такой трус? — Заткнись! — я встряхиваю Драко и слышу, как позади что-то разбивается. Поворачиваюсь — Грейнджер, конечно. Драгоценная настойка растекается по полу, рубиновые капельки повисают на острых гранях осколков, а Грейнджер зажимает себе рот, чтобы не закричать, и ее глаза — огромные, распахнутые от ужаса, — сквозят такой болью, что я всерьез опасаюсь и за ее психическое здоровье. О, да, точно. Грейнджер ведь тоже мать. — Мисс Грейнджер, почему вы такая неуклюжая? Зря сказал. Девчонка садится на корточки и берет по осколку в каждую руку. Она отупело смотрит на них, будто прикидывая, можно ли их еще соединить, и не замечает, как по ее лицу текут ручейки. Мать всегда остается матерью, и, несмотря на то, что с ее ребенком все в порядке, Грейнджер оплакивает три загубленные чужие жизни. — Уважаемый брауни, вы не могли бы... — Скоро вернусь, — шелестит брауни из-под печки и быстро, без единого шороха исчезает. Возвращается он действительно быстро, и на струганой столешнице возникает пузатая, оплетенная лозой бутыль. Настойка вряд ли помогла бы мне привести в себя Драко и Грейнджер, она слишком слабая. Сейчас им надо просто напиться. И мне тоже надо. — Я смог выгадать всего один день, — бесцветно говорит Драко, вертя в руках стакан. — Госпожа сказала, что дерево Гарри сохнет, и скоро, даже покорно уводя души, я не смогу ничего изменить. — Как тебе не противно? — так же бесцветно спрашивает Грейнджер, даже не тронувшая свое вино. — Как тебе только не противно ее слушаться. — Грейнджер, когда Госпожа явится за тобой, я посмотрю, как ты не будешь ее слушаться! — взвивается Драко. — Пока что у нас один Поттер бессмертный! Мерлин, да на кой вам были нужны Дары, а, Грейнджер? Неужели нельзя было просто... — Да мы откуда знали? — кричит Грейнджер. — Мы пытались освободить мир от Волдеморта! А кое-кто трясся, как хоречий хвост, и предал школу, едва предоставилась возможность! — Заткнитесь. Оба. Кажется, я перестарался — вихрем метнувшейся от меня магии нечаянно задел бутылку и вот уже второй раз за день мне приходится убирать осколки и вытирать лужу. Грейнджер залпом выпивает свое вино — я лишь крякаю, увидав, как быстро перекочевывает жидкость в хрупкую с виду девицу — и со стуком ставит стакан на стол: — Ударь меня, Малфой. — Зачем? — несколько опешивает Драко. — Северус, ты умудрился сделать из мисс Бобрихи мазохистку? — Ударь, — настаивает Грейнджер. — Лучше по лицу. Мне приходится вмешаться и насильно усадить приподнявшуюся Грейнджер обратно на табурет: — Что за глупые выдумки? Не стоило пить это вино залпом. Я принесу зелье... — Пожалуйста, профессор... Грейнджер оборачивается ко мне и умоляюще заглядывает в глаза. А она совершенно вменяемая и вовсе не пьяна, как я подумал. Но зачем ей просить Драко себя бить? — Пожалуйста, — повторяет девчонка. — Я, кажется, придумала, откуда нам взять магического золота. За несколько минут Грейнджер посвящает нас в свой не лишенный рационального зерна план, и Драко с хрустом поводит пальцами: — Ударить, говоришь? А помнишь, как ты меня на третьем курсе ни за что стукнула? — Ни за что? Ты себе льстишь, — фыркает девчонка.Но когда кулак уже занесен, и я жду жалобного писка, волна магии проносится по лачуге, и Драко оказывается в дальнем углу — совершенно ошарашенный и напуганный. Из-под печи злобно сверкают два кошачьих глаза. Ох, я и забыл, что мисс Грейнджер нравится брауни и тот не позволит Драко ее даже пальцем тронуть. — Юной колдунье нужны синяки? — осведомляется брауни тихо. И Грейнджер вдруг оказывается раскрашенной кровоподтеками всех размеров и оттенков. Нос распухший и, кажется, сломанный, один глаз заплыл — устрашающее зрелище. — Любое Фините Инкантатем... — Магия брауни отличается от той, к которой вы привыкли, мисс Грейнджер, — обрываю я девчонку, пока она не оскорбила обидчивое создание. — Вы же помните Добби? — Да, — улыбается девчонка посиневшими губами. — Точно. Простите меня. — Сиди здесь, Драко, — приказываю я ничего не понимающему Малфою и беру Грейнджер под руку, аппарируя с ней по заданному адресу. Я не могу рисковать, снимая ограничение на магию — слишком многое поставлено на карту, и если предстоящее представление — лишь попытка сбежать, мисс Грейнджер так и останется сквибом до конца дней. Как бы она ни нравилась брауни, все же мы с ним куда более дружны, и вообще... Но, кажется, Грейнджер и не думает сбегать — лишь громко захлопывает дверь, чтобы наверняка разбудить мужа, и легким кивком велит мне закутаться в одолженную у Драко мантию. Не думал я, что меня будет укрывать мантия, принадлежавшая Джеймсу Поттеру. Хотя, впрочем, это же Дар Смерти... Лучше бы мантия и в самом деле принадлежала только Поттеру-старшему. Бр-р-р. — Гермиона! — заспанный Уизли выскакивает из спальни в одних трусах, и меня окатывает густым пивным духом. Ох. Мне становится жалко девочку — как она терпит это рыжее убожество? Лохматый, уже с утра пьяный, с тупым взглядом... Война хоть кого-нибудь пощадила? — Мерлин, что с тобой? — ахает Уизли, увидев "боевой раскрас" жены. — Кто тебя, милая? — Ты, — коротко говорит Грейнджер, сохраняя каменное выражение лица. — Дай пройти. Она на мгновение скрывается в спальне и выходит оттуда с ребенком. Заспанный маленький эльф хныкает у матери на руках, не желая успокаиваться даже от всунутой ей в ручки игрушки. — Куда ты тащишь Роззи? Гулять? "Боже, этот Уизли еще тупее, чем я думал", — качаю я головой мысленно. — Я от тебя ухожу, — ровно говорит Грейнджер. — К кому? — мгновенно свирипеет Уизли, надвигаясь на жену. — Этот Крам опять написал? Да? — При чем тут Виктор? — устало спрашивает Грейнджер, и Уизли сносит: — Ах, он теперь Виктор? И давно это у вас? Отдай Роззи и вали на все четыре стороны! — Дочка пойдет со мной, — все так же спокойно сообщает Грейнджер. — Ты пьешь, бьешь нас и еще хочешь, чтобы я с тобой жила? Ты скатился, Рональд Уизли, на самое дно скатился. Я не за такого человека замуж выходила. Девочка заливается испуганным плачем — отец хватает ее за ручку и пытается выдрать из объятий матери. Грейнджер испуганно вскрикивает, и я понимаю, что пора вмешаться. — Ступефай! — Уизли падает, а девочка на руках Грейнджер просто заходится плачем. — Тише, доченька, тише, — бормочет юная мать. — Все хорошо, папа просто спит. Мы сейчас пойдем в гости. Ты же любишь дядю Гарри? Упоминание о дяде Гарри срабатывает, и Грейнджер сует ребенка мне в руки, не слушая возражений: — Я сейчас, я только вещи соберу... Господи, зачем я на это согласился? Я ведь НЕ ЛЮБЛЮ детей! Тем более маленьких! Маленьких, орущих, ничего не понимающих детей! Даже держать дочь Грейнджер на руках страшно — девочка елозит, извиваясь ужом, вертит головой, и ее длинные волосы, такие же встрепанные, как у матери, лезут мне в нос и заставляют чихать. Надеюсь, брауни позаботится о ребенке, потому что я не знаю даже, с какой стороны держат пустышку, а уж если вспомнить о снующих за окнами по ночам тенях... Кажется, бессонные ягоды не понадобятся — ребенок задаст мне жару своими воплями и не даст спать, пока не соберем хрооворот. Да сиди ты спокойно, Господи! Извертелась вся, и все ей надо посмотреть — и на незнакомого дядю, и на лежащего бревном папу, и снова на дядю, и за волосы меня подергай, давай, давно меня никто не дергал, и за ухо тоже, зачем мне два уха? Роскошь какая. А вот за нос не надо, он, конечно, большой, но все-таки. И снова за волосы. Дай мне, Мерлин, терпения! Вслед за Грейнджер прохожу в спальню — она вытряхивает содержимое шкафов и сует в маленькую бисерную сумочку, очевидно, заколдованную, дюжину или больше крохотных кукольных одежек дочери. — Осмелюсь напомнить, что столько одежды ни к чему... — Я не сошла с ума, — прерывает меня Грейнджер. — Но когда Рон очнется и протрезвеет, он должен поверить, что я ушла с концами. Нельзя, чтобы он сорвал спектакль. Профессор, там, на кухне, детское питание — вы не могли бы?.. Нянча посасывающего палец длиннокудрого эльфенка и стараясь не давать ей дергать себя за уши, прохожу на кухню и распахиваю шкаф. Беру одну из голубых баночек с чем-то белым и сыпучим, и от скуки изучаю состав. — Гермиона! — возмущенно кричу я, дочитав до конца и забыв от гнева про официоз. — Вы же умная женщина! Что за отравой вы пичкаете ребенка? На мгновение в дверях мелькает шевелюра Грейнджер: — А что? Самое лучшее детское питание. — Да вы состав читали? — я сую баночку прямо под нос беспечной мамаше. — Это же отрава! Добавка на добавке! — Это питание одобрено Союзом педиатров... — Да лучше сразу накормите ребенка мышьяком, так хоть быстрее! — я, не слушая возражений, высыпаю содержимое баночки в помойное ведро и захлопываю шкафчик: — Нет и нет. И не стоит так сверкать глазами. В деревне язычников отличное стадо коз, и корова имеется, а уж фруктовое пюре найдется, из чего сделать. А этой отравой пусть магглы своих детишек кормят, если мозгов нет. — Да при чем тут мои мозги? — взвивается Грейнджер, выхватывая у меня дочь. — Я виновата, что ли, что у меня молоко на второй неделе кормления пропало? Роззи, конечно, ангел, но Святым духом питаться не умеет! И вообще, какая вам разница, чем я кормлю ребенка? Захлопываю рот. И правда — это вовсе не мое дело, а только молодых родителей. И я не колдоакушерка, а зельевар. И уж точно не отец. Только вот состав этой дряни... Совершенно у тебя крыша съехала, Снейп. Скоро на людей бросаться начнешь. — Нас ждет вторая часть Марлезонского балета, — хмуро бурчу я и вытаскиваю палочку, нацеливая на лежащего неподвижно Уизли. — Обливиэйт. Фините. Не дожидаясь, пока Уизли откроет глаза и увидит нас, я беру Грейнджер за руку и аппарирую. К дяде Гарри, ага. "Дядя Гарри" обнаруживается сидящим в кресле — и только стиснутые подлокотники выдают, что он не спит. — Гарри! Грейнджер плачет так натурально, что вслед за ней начинает реветь и дочурка: кривит ротик, размазывает кулачками по щечкам капли. Я нянчу ребенка и злобно поглядываю на мамашу: вот же, придумала! — Ох, Гарри, он совсем с ума сошел, избил меня, хорошо, что Роззи не тронул! — скороговоркой трещит Грейнджер, рыдая до икоты. — Гарри, что нам делать? Миссис Уизли скажет — это я виновата, что Рон пьет! И права будет! Разбаловала! На шею посадила! Поттер слетает с кресла и наугад хватает Грейнджер в объятия, осторожно ощупывая ее "разбитое" и "опухшее" лицо. И сам меняется в лице: — Гермиона, уходи ты от него! Рон уже совсем с ума сошел, ему лечиться надо! — Да куда мы пойдем? — всплескивает руками девчонка, старательно играя свою роль. — Ты же знаешь, сейф в Гринготтсе... — Помоги мне добраться до спальни, — просит Поттер, опираясь на плечо подруги. — Боюсь врезаться в косяк. Он медленными шагами пробирается в спальню, а я изучаю его взглядом. Осунулся. И повзрослел — но вряд ли это плюс. Скулы еще острее, коленки, локти, волосы торчат в разные стороны... И совершенно отсутствующий взгляд. Он даже не знает, что один из его школьных врагов сидит в нескольких шагах от него. И никогда не узнает. Он слеп, как крот, и очки с носа исчезли за ненадобностью, делая лицо еще беззащитнее и несчастнее. И этот шрам... Я вздрагиваю — шрам. Распух. Хоркрукс не теряет времени даром и знает, что скоро утянет душу Поттера за собой, в преисподнюю, если, конечно, у нас не получится. — Гарри, я отдам! — слышу я заверения Грейнджер. — Я непременно отдам, вот только оформлю развод! — Да ладно тебе... В мешке было около двух тысяч, тебе хватит? — Конечно! — "задыхается от радости" маленькая актриса. — Я верну, правда! — Если не получится найти жилье сразу, можешь пожить у меня, — великодушно "разрешает" Поттер, очевидно, забыв, что у него уже кое-кто живет под боком и даже в его собственной постели. — Я вас Рону не выдам, обещаю. — А как же твой любовник, Гарри? — напоминает Грейнджер Поттеру, пока я пытаюсь подавить неприличное хрюканье — Роуз добралась до моего носа и старается нас с ним разлучить во что бы то ни стало. — Ой. И все же, Гермиона... Поттер порывисто обнимает ее: — Как жаль, что я слепой и не могу посмотреть на вас с Роззи... — Я сейчас не лучшее зрелище, Гарри, — печально отзывается Грейнджер. — Кажется, мне нужно в Мунго. Мы пойдем, можно? — Да, конечно, — Поттер опускается в кресло и снова замирает статуей. Не выдержав, подруга кидается к нему и хватает за руки: — У нас все получится, я тебе обещаю! Я постараюсь! Я уже стараюсь! — Знаю, знаю, — рука Поттера поднимается, чтобы погладить девчонку по пушистой макушке, но я уже хватаю ее за руку и увлекаю в аппарацию, пока Грейнджер не ляпнула еще чего-нибудь в порыве чувств. От греха подальше. Очутившись дома, Грейнджер первым делом кидает в Драко мешком с галеонами: — Я чувствую себя грязной, — фыркает она. — Бедный Гарри... — И вовсе не бедный, — нагло отзывается Драко, уже оправившийся после бурной ночи. — Это у него в шкафу две тысячи лежало, так можешь представить себе его сейф? — Да чтоб ты знал, — взвивается Грейнджер, — он учиться на эти деньги хотел! И в отличие от тебя, вредного сноба с чистокровной задницей... — Заткнитесь ОБА! — рявкаю я. — Черт возьми, мне что, придется вас по разным углам расставить? Драко, отдай игрушку мисс Грейнджер и перестань дергать ее за косичку! Поняв намек, Драко затыкается. Брауни, сверкнув глазами из-под печки, убирает синяки и ссадины с лица молодой матери и наколдовывает колыбельку без единой просьбы с моей стороны. И чем это Грейнджер успела так очаровать своенравного духа? Мы еще некоторое время обсуждаем строение хроноворота, Грейнджер нянчит ребенка и спорит с Драко одновременно, я только успеваю делать поправки в чертежах, брауни разогревает в печи вчерашние щи и подает на стол — мы едва успеваем выдернуть из-под мисок ватман. Намек более чем понятен. Драко, поев, начинает клевать носом и смывается — ему необходимо поспать, Грейнджер же, отодвинув пустую миску, вдруг прижимается лбом к моему плечу. Началось — опять плачет, и теперь уже по-настоящему. — Что вы оплакиваете, мисс Грейнджер? — как можно мягче спрашиваю я. — Не знаю, — шмыгает носом девчонка. — Себя. Свое замужество. Рона. Я должна радоваться, что так счастливо сбежала, а у меня на душе кошки скребут... — Вы еще его любите, и это нормально... — Ох, да не люблю я его, — вздыхает Грейнджер. — Глупо так получилось, в общем-то... Мы отмечали победу: я, Гарри, Невилл, Луна и Рон... Гарри, когда он нервничает, ни одна отрава не берет, а вот я быстренько набралась... Да еще Невилл с Луной гулять потом ушли... и Гарри с собой взяли... В общем, мы утром проснулись, когда уже поздно было что-то исправлять, и Рон, как честный человек... — Мисс Грейнджер, да это просто смешно! — не выдерживаю я. — Выходить замуж за нелюбимого только потому, что по пьяни... — Я его любила, — перебивает Грейнджер. — Тогда — любила. И радовалась, что мы поженимся. Ох, миссис Уизли такое платье мне сшила, вы бы видели... И Рон весь светился... Хвастался, мол, у него невеста — самая умная ведьма столетия... Да уж... Может, я и умная ведьма, но как женщина — я такая дура... Потом все само как-то завертелось: сначала я училась, не до детей было, потом Роззи родилась, у меня пропало молоко, приходилось вставать по очереди и кормить по ночам, Рон плохо спал, злился, уходил к маме, потом возвращался, прощения просил... И я ведь принимала... А потом он один раз ударил Роззи, и я поняла, что все давно прошло, даже если что-то и было... Замолкает, трется о мое плечо лбом, обвивает руками и тихо просит: — Посидите со мной еще так, пожалуйста... Мне с вами так спокойно...