Articulo mortis

В день, когда все должно закончиться — так или иначе — льет с самого утра. Небо над кельтским лесом затянуто серо-черной пеной грязных облаков, которые, будто догадываясь, что должно произойти через несколько часов, спешат извергнуть из себя всю накопленную воду. Землю, пусть и стянутую еще корнями пожухлой травы, развезло так, что я, выйдя из аппарации чуть дальше, чем рассчитывал, погружаюсь в нее по щиколотки. Отчаянно проклиная погоду, грязь, Мантию, которая прекрасно скрывает от чужих глаз, но пропускает воду, я бреду к домику Северуса, поочередно вытягивая из жижи ноги, точно цапля. Мои мысли витают далеко от гигантского хроноворота — мысленно я в Лондоне, где в нашей уютной постели, подогретой наложенными мной с утра чарами, сопит Поттер — абсолютно голый и от этого еще более беззащитный. Больше всего мне сейчас хочется нырнуть к нему под одеяло, прижаться к горячей спине, толкнуть — разлегся на всю кровать! — и задремать. Только вот Метка все еще пятнает мою кожу, сдерживая рвущуюся из меня боль холодом второй опрометчиво данной мною клятвы — душа Поттера в обмен на свободу. "Продал за тридцать сребреников", — сказал бы падре, которого я уводил, и был бы прав. Брауни яростно сверкает глазами из-под печки, и мои ботинки пропадают вместе с налипшими на них фунтами грязи, оставляя босиком. Северус не встречает меня — они с Грейнджер суетятся вокруг хроноворота, высчитывая, выверяя в сотый раз правильность расчетов, балансировку гигантской шестеренки, легкость поворота ручки, за которую я буду должен взяться всего один раз — потом дни и часы будет отмерять хитроумное заклинание, вплавленное Снейпом и Грейнджер в магическое золото хроноворота. — Не стой босиком, пол холодный, — Снейп, не оглядываясь на меня, машет палочкой и рядом со мной возникают ботинки. Даже размер мой, надо же. Брауни зыркает на меня недобрым взглядом и утиной походкой выползает из-под печки. Я прослеживаю направление его движения и сгибаюсь от хохота: непоседливая Роуз вылезла из кроватки, и пока взрослые занимались своими важными делами, исследовала все углы, собрала на себя всю паутину, измазалась в саже — и теперь сидит на полу, довольная, расправляясь с соломенной куклой. Вот кого не волнуют ни долги, ни клятвы, ни угрызения совести, лишь бы кукле голову оторвать, а там — хоть трава не расти. Чудесный ребенок. — Все готово? — на всякий случай спрашиваю я, хотя и так вижу, что готово. Хроноворот вышел огромным — мне до пояса. Массивный золотой обод, который покоится на подушке чар — на всякий случай, пол ведь трухлявый, — золотая шестеренка со множеством вырезанных узоров, хрустальная колба в виде песочных часов. Пустая. — Еще не все, — отзывается Грейнджер, отпихивая меня от чертежей — я закрываю и без того скудный свет. — Нужно время. — У меня осталось не больше полудня! — взвиваюсь я. — Чем вы были заняты до сих пор? Что еще мне достать? Песка с Луны? — Время, Малфой! Достань нам время! Я не понимаю — то ли у меня голова после бессонной ночи отупела, то ли Грейнджер сошла с ума в этой глуши. Лохматая Бобриха постукивает меня по лбу согнутым пальцем: — Ау, мозги Драко Малфоя, прием! Ты что, не понял до сих пор? Песочные часы хроноворота наполнены временем! Мастера, которые в свое время изготавливали эти артефакты, отдавали часы и годы своей жизни, чтобы наполнить одну-единственную колбу! Вот почему хроновороты запретили, понимаешь? — Ты что, в школе умудрилась и песочные часы разобрать? — Нет, — Грейнджер ежится. — Но эта штука просто тянет жизнь из всего вокруг. В школе, когда я носила свой хроноворот на шее, то не могла нормально спать. Если бы МакГонагалл не отобрала у меня его в конце года, я точно свихнулась бы. А на этот хроноворот я наложила с десяток защитных заклинаний, но все они трещат по швам. Если слетят — артефакт просто выпьет наше время до дна. Я надолго застываю, глядя на величественный хроноворот. Понимание приходит медленно — куда медленнее, чем движется грязная простыня облаков по небу, медленнее, чем бьется в запястьях пульс... — Отойдите все, — качаю я головой. — Я знаю, что делать со временем. И я задираю рукав, решительно собираясь ткнуть пальцем в мерзкую татуировку. Северус меняется в лице, и я делаю вид, что не вижу, как он прикрывает собственное левое предплечье ладонью, будто опасаясь, что моя бессмертная Госпожа установит власть и над ним. Грейнджер кидается к ребенку, хватает девочку на руки и спешно прячется за спину Северуса. — Что тебе нужно, мальчик? — перекатываются в воздухе и сталкиваются слова, возникая везде и нигде. Я едва осмеливаюсь поднять глаза — моя Госпожа стоит передо мной, опустив руку с тяжелым мечом. Ее лицо, уродливое и изъеденное червями, как у трупа, скрыто капюшоном, и это хорошо — а то Грейнджер точно завопила бы от страха и все испортила. Я слышу, как часто дышит Северус, и как Грейнджер скороговоркой что-то шепчет просыпающейся дочери, боясь, что та заплачет. Брауни сидит под печкой тихо-тихо. — Я нашел выход, Госпожа, — говорю я. — Что тебе нужно, мальчик? — повторяет Смерть. Что мне нужно? Мне нужна свобода. Мне нужно, чтобы мама была жива, и они с отцом больше могли не скрываться. Мне нужно, чтобы в кельтский лес больше никогда не приходили авроры, разыскивающие Снейпа. Мне нужно, чтобы был жив толстенький и веселый маггловский доктор, первый человек, которого я увидел, выйдя из голодного обморока. Мне нужно, чтобы бабушка, которую я увел первой, никогда не скорбела бы по своему рано умершему сыну, чтобы ее дед починил все-таки проводку, чтобы та маггловская женщина обходила больницы дальней дорогой, а отец умершей после аварии девочки не смог завести машину тем трагическим утром и отправился бы с семьей осваивать городскую подземку. Мне нужно, чтобы у падре Антонио никогда не болело сердце, и чтобы святая Мария всегда была с ним рядом. Мне нужно, чтобы не было войны, Азкабана и дементоров, чтобы Темный Лорд никогда не рождался, чтобы не погибал в Адском огне Крэбб, сжираемый языками беспощадного пламени... Мне нужно, чтобы Гарри Поттер все-таки протянул мне руку, тогда, на первом курсе, и — можно хотя бы помечтать? — попал бы на Слизерин. Мне столько всего нужно, Госпожа, что я даже не знаю, о чем тебя попросить. А ты смотришь мне в глаза, и твоя рука так обманчиво-спокойно поглаживает гарду меча — ты слегка улыбаешься, зная, что я могу хотеть сколько угодно и чего угодно, но иметь всего — нельзя. Что мне нужно, Госпожа? А что ты можешь мне дать? — Мне нужно время, — говорю я, и звенящая тишина падает осколками на пол. — Наполни песочные часы, Госпожа. Это все, о чем я прошу. Расширяются от понимания глазищи Грейнджер, она чуть было не вякает что-то, но ладонь Снейпа быстро зажимает ей рот. Госпожа смотрит на меня, на хроноворот, на меня... и вдруг смеется. Коротким, сухим смешком — но он звучит страшнее, чем если бы Смерть хохотала. — Время... Все вы просите времени, — ухмыляется Смерть. — Каждый, к кому я прихожу, просит еще немного времени. Даже те, кто минуту назад звал меня, корчась от боли, просят еще пару вдохов, еще несколько ударов сердца — вдруг успеют, вдруг спасут, вдруг не меня, вдруг пронесет? Все умрут, умрут все, но только не я. И так удивляются, когда все-таки умирают: а куда теперь идти? Что делать? И сразу вспоминается, что осталось незавершенным, и осознание собственной ничтожности и продажности давит и жжет душу, а уже никуда не деться. Глупые, глупые дети. Просите еще времени, чтобы изгадить его так же бездарно, как и то, что было отмерено вам природой. И ты туда же, мой помощник, посвященный в такие тайны, за любую из которых человеческие философы продадут свои бессмертные души... — Госпожа, я... — Замолчи, я знаю, зачем ты просишь еще времени. Зачем ты все усложняешь, мальчик? Ты мог бы убить его уже давно. Зачем тебе этот смертный? Зачем ты хочешь все исправить? Я не понимаю. Я видела рождение звезд, видела, как они взрываются и умирают, но я не понимаю. Зачем? — Потому, что он... В горле пересыхает. — Потому что рядом с ним имя мне — легион. Вижу, как Грейнджер почему-то берет за руку Снейпа, и стискивает его ладонь — еще чуть-чуть, и захрустят кости. Снейп морщится, не сводя наполненного ужасом взгляда с меня и Смерти. — Хорошо, — по лачуге проносится порыв морозного ветерка, и стекла мгновенно замерзают изнутри, превращаясь в сказочные витражи. — Хорошо. В колбу, прозрачную и переливающуюся, ловящую округлыми сытыми боками блики от горящей свечи, начинает течь легкий, шуршащий, невесомый белый песок. Постепенно нижняя воронка наполняется, и когда последняя песчинка падает, я слышу из пустоты тихое, обращенное только ко мне предупреждение: — Но учти, что это — последняя попытка, мальчик. И на этот раз я сдержу свое слово. Госпожа уходит так же незаметно, как и появляется, и ребенок Грейнджер сразу же начинает реветь в три ручья. Бобриха, вся зеленая от нежданной встречи, качает девочку и беспомощно поглядывает на Снейпа, будто он сможет что-то сделать. А что тут сделаешь? Песочные часы наполнены под завязку. Пора. — Пора, — повторяю я вслух осипшим голосом и делаю шаг к хроновороту. — Надеюсь, я не уничтожу мир. — Мы тоже надеемся, — прыгающими губами выговаривает Грейнджер. Я берусь за ручку и в последний раз оглядываюсь, отчаянно труся. Пора. Но прежде чем я успеваю сделать полный оборот, Грейнджер вдруг сходит с ума. А чем еще объяснить, что она вдруг кидается к Северусу, впивается в его губы отчаянным поцелуем и, отпрянув, хватается за ручку хроноворота вместе со мной, довершая поворот. Северус бросается к ней, но не успевает схватить отчаянно вытянутыми руками — мир вокруг начинает меняться, будто перематывается задом наперед пленка кинофильма. И я вижу, как Грейнджер и Северус снова корпят над чертежами, как Грейнджер расчесывает волосы дочери, как укрывает спящего Снейпа одеялом и украдкой гладит по волосам. Вот Северус о чем-то беседует с дриадой, а зеленая полуголая мадам смеется и плетет Грейнджер косы. Вот Северус отгоняет от дремлющей Бобрихи полуночную тень, охраняя чуткий сон. Вот Грейнджер спит, наплакавшись после разрыва с Уизли, на коленях Снейпа, а он сидит растерянный и неимоверно беспомощный, и такое на его лице написано, такое... — Дура! — ору я Грейнджер, которая быстро-быстро укачивает плачущую дочь одной рукой, второй крепко держась за ручку хроноворота. — Дура! Зачем полезла? — Ты спасаешь свое счастье, а я свое! Так вот что я пропустил... Ну Грейнджер, ну дает! За какую-то неделю влюбиться в своего бывшего учителя, который гнобил их развеселую троицу семь лет! Нет, Северус, конечно изменился — спокойнее стал, перестал шипеть и плеваться ядом, и обзывать всех поголовно дегенератами тоже перестал, но чтобы допустить ТАКОЕ... А может, наш неприступный декан сам влюбился? Живой человек, имеет право. Но в Грейнджер! Она же раздражала Северуса до зубовного скрежета своей настырностью! — Ты что, влюбилась? — уточняю я, не веря своим догадкам. — Влюбилась, влюбилась! — Грейнджер поворачивается так резко, что чуть не выпускает ручку механизма. — Нет никакой гарантии, что все события повторятся, как калька. Я не могу дать ему умереть, Малфой! Как ты не понимаешь, он может умереть! Пожалуйста. Пожалуйста, Малфой! Я буду полезной. Я была на стороне защитников. Я знаю, где и в какую минуту мы были, пока ты лил сопли перед Упивающимися. Я помогу. Мы спасем Гарри! Но и Северуса... Пожалуйста, Малфой! В ее глазах стоят слезы. Роуз прижалась к маминому плечу и тихо хныкает. — Девочку-то зачем... — Я не допущу повторения истории с Роном. Роззи никогда не родится во второй раз, а я не могу дать ей исчезнуть. Пожалуйста, Малфой! — умоляет Грейнджер. — Я все продумала. Я всю ночь не спала и думала. Я помогу. Я помогу тебе заменить тебя-прошлое и себя тоже подменю. Все будет хорошо... Мы спасем Гарри. И Северуса тоже спасем... Мир вокруг нас, замеревших на крохотном пятачке, прижавшихся к хроновороту, корчится в муках. Это воскресают тысячи ушедших душ. Это уходят обратно в небытие тысячи родившихся детей. Очень странно смотреть, как снег возникает на земле и взлетает в небо, как осенние листья прыгают на ветки и зеленеют, а потом втягиваются в почки и исчезают, уснув.