fêtes galantes

      Пятнадцать минут назад в большом зале МакГонагалл с тяжелым сердцем и дурным предчувствием объявила о святочном бале,который состоится в этот вечер, и об отмене занятий по случаю; вся школа прямо сейчас суетливо собиралась к торжеству. Вероятно для многих - это была первая и последняя возможность одновременно, чтобы почувствовать себя взрослыми или же детьми.       Гриффиндорка как никогда торопилась. Услышав главную новость, она быстрее всех вылетела из большого зала в свое крыло старост,позабыв о свежих тостах с ветчиной, которые остались нетронутыми ,чтобы как можно скорее взять платье,косметику и рвануть к Джинни; она не видела ее с тех пор,как утешала бедняжку в день ее выписки после новости о беременности.       Гермиона бежала со всех сил и не могла убрать улыбку с лица. Святочный бал! Единственное радостное событие за время, что она работает старостой, не считая новости о том, что Джинни собиралась рожать. Единственное развлечение за такой долгий срок. Срок, когда ее покинули Гарри и Рон, срок, когда единственная подруга осталась брошенной любимым человеком с ребенком под сердцем, который с большой вероятностью не узнает своего отца, срок, когда в жизни появляется любовь и тут же исчезает, оставив после себя черные и пустые пятна, любовь про которую она не знает...не помнит.       Она просто бежит навстречу веселью, будто ей снова одиннадцать, будто она снова скоро окажется на своём месте. И пусть лёгкий ветерок, вечно гуляющий в коридорах, раздувал ее медовые волосы, делая их спутанными, пока из глаз предательски катились слезы, из глубины души Джин тем временем сочилась странная надежда на...лучшее? На лучшее вопреки всему.       Признаться, она не думала, что будет рада обычному балу так, будто для нее одной закончилась целая война, не думала, что когда-нибудь каждая приятная мелочь будет казаться для нее — девушки с широким кругозором — огромной радостью на фоне того, что происходит вокруг, не думала, не могла знать, что будет вот так жить, что будет так сложно...но откладывать жизнь до лучших времён никогда не хотелось, поэтому довольствоваться насущным ей вполне нравилось, ведь до одиннадцати лет она даже не знала, что волшебница, поэтому ходила в обычную школу, зубрила обычные предметы и сталкивалась с самыми обычными проблемами и радостями магглов. - Вот и она! — прошептала на выдохе гриффиндорка, облокотившись спиной о входную дверь своей комнаты. — Сейчас, Грейнджер, отдышись и иди.       Медленно поднявшись с пола, она открыла дверь, но не успев войти тут же вскрикнула от увиденного.       Вся ее комната была украшена белоснежными пышными орхидеями. Стол, кровать, пол, комод. Все было в цветах! Под потолком витала бледно-розовая, мерцающая пыль и казалось, что это была уже не комната, а настоящий сад или, если угодно, рай...       Гермиона, не сдерживая улыбки, прошла дальше, желая вдохнуть аромат любимых цветов всей грудью, но не сделав и шага, она резко подпрыгнула на месте из-за внезапно захлопнувшейся двери за спиной. Она моментально обернулась, но никого не обнаружив, испугалась ещё сильнее. Ветер здесь обычно не гулял. - Мерлин, помоги... — пронеслось в голове у гриффиндорки, пока она с вытянутой рукой, держа палочку, обходила всю комнату в странной надежде обнаружить кого-то, кто стоит за орхидеями.       Она протопталась на месте с минуту, прежде, чем выдохнула, заверив себя, что это, вероятно, были проделки сэра Николаса, который ее по-своему «любил». Ей хотелось бы верить, что все это было лишь невинным поздравлением со святочным балом.       Гермиона сгребла косметику со своего туалетного столика в сумку с незримым расширением, достала коробку с новой обувью из под кровати и уже направившись к старому шкафу за платьем — вдруг, услышав странные звуки, внезапно остановилась.       Чуткий слух уловил чужое дыхание и сдавленные смешки; звуки шли со стороны, где стоял шкаф.       Мысленно выругавшись, Гермиона осторожно потянулась за палочкой, которую некстати оставила на туалетном столике, надеясь на то, что тот, кто прятался сейчас в ее шкафу не догадывался о том, что был обнаружен. Она боялась, что может пропустить...атаку. И не зря.       Стоило ей только приблизиться к шкафу, удерживая палочку в боевой готовности, как из него тут же вылетели, заржав в голос и напрочь сбив с ног хозяйку комнаты, Фред и Джордж.       Будучи напуганной, Грейнджер, сама не понимая как, одним движением вновь оказалась на ногах; заливаясь слезами, о которых она позже и не вспомнит, Гермиона по инерции послала в близнецов столп искр. - Эй, эй, ты чего, всезнайка! Это ж мы! — Фред прикрывал голову руками, попутно отбивая атаки перепуганной подруги. - Убери свои руки, Джордж, мерзкие вы пакостники! — кричала гриффиндорка, вырываясь из объятий младшего близнеца, которые сковывали ее со спины, не давая нападать на брата. — Вы думаете, э..это... — она задыхалась. — ...так смешно? А вот это смешно?       Изогнув руку до боли, все ещё удерживаемая Джорджем, она кое-как направила палочку в его солнечное сплетение, без доли сожаления и сомнений выкрикнув: - Ешь слизней, шутник! Весь святочный бал!       Фред, не растерявшись, тут же послал «Фините Инкантатем» в брата, чтобы отменить проклятье, зная, что у того на вечер были грандиозные планы по совращению старшекурсниц из Когтеврана, но по обыкновению не удержав смеха, сбился с прицела и случайно выпустил заклинание в разъяренную гриффиндорку.       Гермиона в то же мгновение рухнула на колени; руки ее затряслись так, будто тело пропустило электрический разряд.       Это продлилось всего пару секунд. Яркий свет прошел сквозь ее сердце, когда в голове, в мыслях быстрым фильмом закружились воспоминания, от которых разуму стало (было) невозможно тесно. Казалось, что череп сейчас расколется пополам, не выдержав прогрузки всего того, что она пережила, но забыла.       Причина, по которой эти секунды не убили ее, была в нём, в светлых моментах , проведённых с ним. С человеком, который спас ее от боли и подарил яркое ощущение любви, а не просто безмолвный намек на ее присутствие, коим ее кормил долгие годы Рон.       Сердце разрывалось от боли. Где же он был раньше? Она еле дышала, ей было больно, больно, как никогда. Все, что она вынесла тогда, сейчас вернулось ей огромной эмоциональной бомбой, всё за один раз. Боль. Боль. Боль.       Она кричала. Кричала больным криком, криком измученной души, ищущей раньше спасения в каждом, кто манил пальцем, давая надежду на безопасность.       Душа Джин в это мгновение будто заново вселялась в свой сосуд. Глаза ее были закрыты и перепуганным до ужаса близнецам было ясно, что ее контроль над собой сейчас потерян, потому что никакие, приводящие в чувство, облегчающие боль, заклинания не проходили сквозь барьер из света, который куполом образовался вокруг тела гриффиндорки с тех пор, как заклинание Фреда отскочило в неё.       Он боялся, что по ошибке, по странной ошибке послал в Грейнджер что-то вроде Авады.       И если бы она могла говорить, то наверняка бы согласилась с опаской Фреда. Гермионе на осколках сознания думалось, что агония, испытываемая ею, и была теми мгновениями, казавшимися вечностью, перед концом земной жизни, перед смертью.       Тысячи ножей по ощущениям разом вонзились в ее сердце.       Не слыша сквозь шум собственного крика, как Фред и Джордж в панике посылают патронус к...Малфою, она наконец провалилась в беспамятство, подчеркивая для себя на островке сознания, что не хотела бы видеть его, пока не разберётся в том, что пережила.       Она боялась. Боялась, что после пробуждения боль от потери Рона, боль от безответной любви к заклятому врагу превратится в ненависть. Ей казалось,что вся ее жизнь будет до конца дней состоять только из боли после того, как она осознает, что вспомнила.       И пусть Джин хотела узнать настоящую любовь, хотела хотя бы на секунду почувствовать себя живой и нужной, потому что та пустота, что была с ней все эти годы буквально поглощала все живое, что у нее было; она не чувствовала себя собой, она была лишь телом для души, которую сама не могла как следует прочувствовать. Пусть она и хотела прикоснуться к тому, о чем так часто читала в романах английских классиков, все же она очень боялась, что очнувшись, испытает отвращение к вновь пережитому из-за того, что боль в ее истории любви перевешивала, как казалось, всё хорошее.

***

      На счастье Малфоя и Грейнджер, патронус от Джорджа застал Драко в пустой библиотеке, поэтому никто не мог знать о том, что случилось с Гермионой.       Он примчался в крыло старост через минуту, невольно дав близнецам повод для размышлений относительно "Малфоевской" карты мародёров, вернее карты псевдонаследиков Слизерина, как позже, покинув крыло старост, придумал Фред. Иначе как еще он мог знать про (очевидно?) ходы, раз так быстро перемещался по замку? Но никакой карты у Малфоя никогда не было. Мысль о том, что Джин в опасности всегда разгоняла его силы, в том числе и ментальные, до нечеловеческих пределов.       Он по хозяйски вошел в ее комнату и увидев близнецов, в ужасе склонившихся над кроватью Грейнджер, почти лишился дара речи. Как так вышло? - Я..я понял. Я знаю, что нужно сделать,но вам лучше уйти...— Малфой церемонно отвернулся, не желая подогревать подступающую ярость на этих придурков. —...мне ни к чему допросы от МакГонагалл, поэтому, обещаю...— только безупречная репутация Грейнджер удерживала Малфоя от дуэли с Уизли. —...она придет на бал в нормальном состоянии, я позабочусь об этом. Ваше дело — молчать, раз вы так нагло впутываете в это...в свои проблемы меня. - Так и быть, Малфой. — Фред, ощущая панику всем телом, стал проталкивать Джорджа к выходу, оборачиваясь на бедняжку Грейнджер, которую они заботливо уложили на кровать. - Но мы навестим ее позже! — палец, который Джордж бесцеремонно и угрожающе направил в сторону Малфоя почти вывел того из себя, но Фред, вовремя приметив разгорающуюся злость в лице слизеринца, лишь сильнее подтолкнул брата в гостиную старост. - Извини. — еле слышно бросил старший близнец на прощание.

***

      Тишина совершенна. Священна. Только истинно близких людей самая глухая тишина не лишает чувств близости и комфорта, которые зачастую испаряются стоит тишине пробежать хоть на секунду между людьми, которым, как оказывается, не о чем помолчать.       Он сидел на полу и не думал о том, что через пару дней за ним возможно придет смерть. Он думал о ней. В полной тишине, не ощущая давления от хода старых часов, от сбитого дыхания мисс-несчастье, от мурчания ее несносного кота.       Больше всего он хотел не окончания слепой войны, не роспуска турнира или совета пожирателей, не возобновления нормальных отношений с семьей.       Нет. Больше всего он хотел ответов.       Он хотел знать почему из ее закрытых глаз текли слезы, которые, как ему казалось, определенно обжигали багрово-красные щеки, делая зрелище невероятным...мучительным. Он хотел знать почему она лежала неподвижно, нервно сжимая горло при каждом вдохе. Неужели ей и сейчас больно? Он хотел знать...хотел знать может ли рассчитывать на прощение.       А еще он боялся. Боялся, что, вернувшись к ней по первому зову, всё испортил. Боялся потерять ее в момент, когда она, несмотря на все его усилия — защитить от себя —, обретет его. Боялся, что она не захочет его видеть и слышать, что она возненавидит его вновь, что все плохое перевесит хорошее, что все закончится, так и не начавшись. - Представляешь ли ты, что я к тебе чувствую? - произнес Малфой, сжимая ее руку.

***

      Острая боль охватывала все ее тело; она уже не понимала, где сон, а где реальность. Все смешалось в одно, два мира сошлись в один, но ей было все-равно где терзаться, лишь бы наконец-то обнять, обнять его. Утешить. Утешиться.       Гермиона слышала все, что говорил и, как ей казалось, думал Драко.       Казалось, что она целый век боролась с тяжестью обрушившихся воспоминаний, но на самом деле Драко, преданно держащий ее за руку, насчитал только двадцать минут. Он специально считал секунды вслух, чтобы она знала, если слышит, что время идет быстро, что скоро все закончится, ведь она, он не сомневался, будучи отличницей, знала, что от последствий столкновения сложных заклятий можно избавиться только через час. После завершения действия заклятия "Фините Инкантатем" относительно "Обливиэйт" человек должен сделать выбор: принимает он реальность или забывает ее вновь, но безвозвратно.       Драко боялся, что она уйдет от него и не захочет вспомнить все произошедшее, что он раз и навсегда ее потеряет, но вместе с тем глубоко в душе надеялся на это, потому что твердо знал, как то, что умрет молодым, что она не заслуживает тех страданий, которые испытает, если останется с ним. - Джин! — он крепче сжал ее руку. — Уже 40 минут! Скоро все закончится, потерпи...и выбери то, что сохранит тебе жизнь. — он поцеловал тыльную сторону ее маленькой ладони. — Это все, что я всегда хотел для тебя.

***

      Часы тикали слишком громко и быстро; страх наваливался на слизеринца с каждой секундой все больше и больше. Время бежало неумолимо, оставляя для нее и него около пяти минут. Самых страшных пяти минут.       Он крепко сжимал ее тонкую руку, считая про себя последние секунды и подмечая, что пульс и дыхание ее совсем выровнялись, а щеки утратили болезненную красноту.       Драко закрыл глаза и, отвернувшись в другую сторону, в такт с часами отсчитал последние секунды, что разделяли его сейчас с Грейнджер. - Пять, четыре, три, два.       Она распахнула свои медовые глаза и слезы, оставшиеся в них, тут же хлынули тонкими струйками, сделав картинку мутной.       Прежде, чем что-либо понять, Джин второпях смахнула слезинки и кое-как сфокусировавшись на единственном человеке, которого хотела видеть, без раздумий кинулась к его шее, сильно, бесстыдно прижимаясь к широкой спине.       Она обнимала так крепко, как никогда раньше. И Малфой, чье сердце в то мгновение пропустило миллион электрических ударов, не успел было повернуться, как она впилась в его губы и повалив на пол, прижалась к нему всем телом, будто бы опасаясь, что все, что ей довелось пережить, забыть и вновь вспомнить было сном.       Драко, бедный Драко, не сдерживая самых ярких эндорфинов,каких ему только удалось испытать за короткую и серую жизнь, не смог и перевести дыхания, как тут же перекрутил ее под себя, оказавшись сверху. Он множество раз представлял как наваливается на нее, поэтому идти против любимого сценария он не мог и не хотел. Пожалуй, как и она. С затуманенными от страсти, радости и жуткой тоски по ней, глазами, он одним движением сорвал с нее фланелевую рубашку, не отрывая своих губ от ее...нет, уже его шеи. Теперь он не мог допустить никакого разделения между ними. Она принадлежит ему. И это, в первую очередь, ее воля.       Так и было. Грейнджер прерывисто дышала, сгорая от желания, не в силах сообразить насколько происходящее было похоже на правду или же сновидение. Все действительно легко было спутать со злой шуткой Уизли или проклятьем, насылающим галлюцинации. Малфой, человек которого она знала долгие годы, но не смевшая за эти же долгие годы и подумать о нем, как о любовнике, не без усилия оторвался от ее шеи...и начал покрывать жадными поцелуями ее заплаканное лицо. Он удерживал ее своими огромными руками за скулы, не давая пошевелиться, отвести от себя взгляд, отвернуться. Он целовал ее с остервенелостью, как никого и никогда раньше, не закрывая глаза, опасаясь, что она исчезнет.       Он уже начал терять связь с реальностью, когда вновь опустился к ее шее, чтобы опуститься еще ниже, как неожиданно-протяжный стон Грейнджер вырвал его сознание из слепой страсти, которую он долгие, невозможно долгие годы подавлял в себе, всякий раз сталкиваясь с ней взглядом или демонстративно оскорбляя. Раньше.       Сердце его пропустило удар. Он не хотел ее брать вот так. - Я много раз представлял себе этот момент. — дыхание Малфоя было напрочь сбито. — И я не хочу, чтобы все произошло так спонтанно. - Я..я не против... — Грейнджер, ощутив себя внезапно поглупевшей, невольно прикрыла руками открытую грудь. — ...если ты об этом.       Драко одним движением завел ее руки за голову, открывая взору то, что так давно хотелось увидеть и испробовать на вкус.       Его растрепанные волосы, спадающие на лоб Грейнджер, и расширенные от возбуждения зрачки в окантовке прозрачной радужки, придавали некогда, как казалось, скупому на всякие эмоции парню, такой хищный и опасный вид, что внутренняя маленькая девочка, живущая в гриффиндорке, при виде этой устрашающей и вместе с тем манящей картины, невольно пропустила через себя дюжину знакомых истерик, которые она раньше всякий раз испытывала, просматривая фильмы с Микки Рурком. - Тебе нечего стесняться, поверь. — сексуальная улыбка не сходила с его лица. — Если ты действительно хочешь, я буду любить тебя... — хриплый низкий голос, опаляющий ушко, заставил Гермиону ощутить резкий прилив крови к матке, который отозвался бешеной пульсацией внизу живота. Она была возбуждена до предела. — Никогда не закрывайся от меня, Джин. Довольно. — еще сильнее понизив голос, Малфой с глухим рычанием одарил ее влажным поцелуем сначала в губы, а потом в ложбинку из-за чего Грейнджер, покрываясь нежностью и мурашками, невольно дернулась. — Буду любить тебя как надо... Как надо. - Я не верю, что говоришь мне это именно ты. — Гермиона все еще громко дышала и грудь ее в безумном волнении маняще, то поднималась, то опускалась, расколяя в Малфое огонь желания, который он не без труда пытался подавить, чтобы не растерзать ее прямо сейчас...такую лохматую, румяную, с опухшими из-за него губами, с чертятами в глазах.       Она кое-как поднялась на локтях, пытаясь поцеловать его, но резко отвернувшийся Малфой выставил перед собой широкую ладонь. - Джин, не сейчас, я прошу тебя! Не видишь какого мне? — он встал, подавая ей руку, которую она, к его удивлению, не приняла.       Ей не верилось. - Если ты захочешь, то сегодня после бала — он не убирал предлагающей руки. —...но только если ты захочешь, я не хочу тебя принуждать или торопить. Ты едва меня знаешь. Не то, что я тебя. - Я хочу! - прошептала гриффинорка, наконец протягивая руку в ответ.       И я знаю. Знаю тебя. - Я не просто так не смогла тебя отпустить. — отодвинув рукав его рубашки, Джин провела холодными пальцами по уродливой метке. — Что бы ты не сделал, не предложил мне, я хочу, я отвечаю согласием. - Не пожалеешь? — страсть в Малфое вскипала до немыслимых температур, он почти хмурился от боли из-за разгорающегося желания. - А ты?

***

      От боли не осталось и следа, вся история с Роном и Лавандой будто улетела и даже уход Гарри из школы резко перестал быть таким невыносимым, хотя Джин и ощущала тоску по лучшему другу, но что-то глобально изменилось в ее состоянии. Положение Джинни теперь вызывало, по меньшей мере, только восторг с толикой сожаления, потому что ребенок без отца в военное время — это ужасно и нечестно. Будучи взрослой она не могла вынести разлуки с отцом и матерью и глубоко внутри крайне тяжело переживала это вынужденное расставание, поэтому мысль о том, что Джинни действительно может остаться матерью-одиночкой пугала ее до мурашек. Грейнджер было невозможно жаль еще неродившегося малыша, который мог не узнать Гарри, ее лучшего друга, в качестве лучшего, ей так думалось, отца, которого только можно было пожелать.       Но в целом воспоминания, вернувшиеся к ней и пережитые снова, переключили в Джин какой-то рычаг, из-за которого сердце ее сейчас переполняла лишь любовь. По большей части к нему.       И пусть ей было сложно поверить, что именно Малфой спас ее веру в чувство, о котором с начала начал шло множество споров, гриффиндорка еще никогда не чувствовала себя такой счастливой и живой; казалось, что любая война ей по силам, поэтому, ощутив себя такой настоящей однажды, она больше не терзалась мыслями о том, кто именно являлся причиной ее непобедимого состояния. Она как никогда была уверена в себе. Была счастлива. И это стоило всего. Он стоил всего.       Нарядная Джинни уже сидела в комнате старосты Гриффиндора и перебирала старые заколки Молли, которые специально принесла с собой. Животик ее стал слегка округляться, создавая впечатление, что Уизли-младшая слегка поправилась или вновь расцвела под действием пубертата и не более. Беременность, о которой знали только Грейнджер, мадам Помфри и МакГонагалл, очень шла ей.       Она была одета в бежевое, цвета жемчуга, шелковое длинное платье с длинным рукавом и на фоне огненных волос оно создавало красивый контраст, который вместе со сдержанностью ткани и буйством цвета локонов придавал девушке особый, торжественный вид и если бы Гарри мог сейчас увидеть ее, то наверняка бы лишился дара речи. Так сказали Фред и Джордж, провожая сестру из общей гостиной Гриффиндора к Гермионе, которая почему-то не смогла прийти к ней сама.       Когда Джинни впервые насторожилась, поняв, чти всегда пунктуальная Гермиона опаздывает, близнецы, приехавшие в школу по случаю бала, заботливо предупредили ее о том, что у Грейнджер полно дел, сославшись на ее должность старосты, в надежде, что сестра повременит с визитом к подруге, с которой изначально договаривалась встретиться у себя, по понятным - только для них и Малфоя - причинам.       Так Джинни и поступила, поддавшись на уговоры старших братьев провести время семьёй, ведь последний раз они виделись на той злополучной вечеринке, когда вскрылась неверность Рона. Эти визиты близнецов происходили с разрешения Минервы, в особенности подкрепленным сейчас необычным положением Уизли-младшей, поэтому непутевые недовыпускники могли навещать сестру по выходным и в праздники. Так они регулярно и делали, даже не подозревая, что помимо ухода Поттера, Джинни переживала еще и беременность.

***

      Гермиона была почти готова.       Зеленое, цвета травы, шелковое платье на тонких бретелях красиво подчеркивало мёд в волосах и глазах, открывая для взора хрупкие плечи и ключицы молодой львицы, в которую она невольно превратились, пережив последствия "Обливиэйт". Образ ее дополняли легкая прическа, собранная на затылке из мелких и крупных локонов, и макияж из дымчатых стрелок, персиковых щек, век и губ.

До начала бала оставался час.

- Гермиона. — Джинни, немного смутившись своего порыва, медленно оторвала взгляд от фамильной шкатулки с заколками Молли. — Может быть уже расскажешь, что с тобой? - Неужели она знает? Джордж и Фред что-то растрепали. - А что со мной? - О, дорогая, ты думаешь я слепая? — тонкий смех, которым обладала только младшая-Уизли, мигом умерил, вспыхнувшую в Грейнджер, панику. - Не знает.       Джинни, обычная в своей несдержанности, тут же бы накинулась на Гермиону, если бы что-то узнала о ее отношениях с Малфоем. Черта, которую Грейнджер приметила в своей подруге еще на втором курсе, и которая иногда выводила ее из себя, не смогла бы удерживать Джинни на месте тот час, что она сидела в ее комнате и советовала какие румяна подойдут к цвету сатиновой брендовой помады, выбранной мамой прошлым летом в качестве подарка на день рождения. - Я вижу, что даже беременность и скорое материнство так и не усмирили детский нрав моей подруги, верно? — она помедлила, выжидающе глядя на непробиваемую в своем любопытстве Джинни. — Обещаешь молчать? - О чем разговор?!       Неожиданно подскочив со своего места, Джинни вплотную подошла к подруге, чтобы нежно взять ее руки в свои. Так она всегда делала, когда Гермиона, терзаемая неспособностью открыться, пыталась рассказать ей какой-нибудь секрет. И тактильный контакт в этих случаях всегда работал безупречно; Джин мгновенно оттаивала, стоило Джинни приобнять ее или взять за руку.       Когда они с Гарри поймали Рона на измене, Уизли-младшей подумалось, что недостаток теплой и дружеской тактильности, который всегда был так заметен в общении с Гермионой, мог быть вызван либо холодностью, либо чрезмерной и душной озабоченностью Рона. И не желая думать о брате чересчур плохо, Джинни ссылалась на первое, что впрочем тоже не усмиряло ее беспокойства о подруге, достойной здоровой и щедрой любви.       Еще до их расставания, Джинни поняла, что Гермиона страдала в отношениях, лишенных насилия и притворства, от нелюбви или любви порционной, поэтому всегда старалась быть ей открытым, всё принимающим другом. Они могли обсуждать сексуальные фантазии, тяжко проходящую овуляцию и многое другое, но если дело касалось какой-то боли, Грейнджер прочно закрывалась и только Джинни, по-настоящему озабоченная ментальным здоровьем названной сестры, могла вытянуть ее тайны наружу. И делала она это не ради своего безумного, что уж скрывать, любопытства, а ради чистоты и качества мысли Грейнджер, ради ее гениальной, ничем не отравленной, трудоспособности и ради спокойствия ее души. - Как всегда. Конечно. — ничего на самом деле не зная, но чувствуя сердцем, что Гермиона больше не была одинока, Джинни, боясь спугнуть счастье своей любимой подруги, пристально посмотрела в ее глаза, мысленно заверив Грейнджер в том, что тайны в их дружбе навсегда останутся тайнами. - С этого дня...— Джин, не смевшей до этого момента произносить вслух ничего подобного, пришлось набрать воздуха прежде, чем закончить фразу, которую она последние пять часов смаковала на кончике языка. —...я и Малф-Малфой. Я и Малфой! С этого дня мы вместе. Думай обо мне, что хочешь.       Гриффиндорка, заметившая мельком пробежавшее разочарование в глазах подруги, попыталась вырвать свои руки из ее ладоней, но Джинни не позволив ей этого сделать, неожиданно крепко прижала Гермиону к себе. - О, Мерлин, Грейнджер! — воскликнула Уизли.       Она оторвалась от объятий, чтобы снова заглянуть в глаза подруги, а после вновь крепко сковала ее своими длинными руками. - Как ты могла скрывать это от меня? — Джинни, не разобравшись с собственной реакцией, почти перешла на крик. — Нет, постой, я знаю. - Ты постой! Ты злишься? Да, раньше я встречалась с твоим братом, с которым мы оба не могли терпеть...моего нового парня, но он...       Джинни, не поверив своим ушам, словно по инерции отодвинулась от Грейнджер, сделав два шага назад. - За кого ты меня принимаешь, а ? — слезы в ее глазах мгновенно заблестели. Мерлиновы гормоны! — Кто я для тебя по твоему? Идиотка, защищающая изменников, или подруга, с которой ты прожила миллион лет?       Она имела право на злость.       И Гермиона, осознав фатальность и напрасность своего молчания под пронизывающим взглядом Джинни, не выдержав зрительной схватки, запрокинула свою голову наверх. Истерика предательски подступала к горлу, ведь Уизли была абсолютно права. О чем она думала? Неужели расставание с Роном внушило ей, что она рассталась и со всеми друзьями, идущими в комплекте с ее бывшими отношениями. - Яя, Джинни, послушай. — она перевела дыхание. — Я всё поняла для себя только сегодня, а то, что происходило до этого нельзя было назвать и симпатией, но это долгая история, которую я обязательно расскажу тебе позже, если ты захочешь. — взгляд Джинни мгновенно смягчился. Она поняла, что Грейнджер наверняка пришлось пройти через страдания. — Я никогда в тебе не сомневалась. Не поддавала сомнению нашу дружбу. — голос Джин предательски задрожал, когда она произнесла слово, в которое всегда вкладывала море смысла. — Никогда. Но Рон — твоя семья. - Как и ты, дурочка!       Джинни приглашающе расставила руки и Джин ,не выжидая и секунды, крепко, будто впервые, обняла ее. - Я, Джинни, я только теперь понимаю всё, что давно понимаешь ты. Я имею в виду Гарри и то, что у вас есть. — смахнув слезы, Грейнджер перевела взгляд на животик подруги и смех невольно вырвался из груди обеих гриффиндорок. - Тогда я рада! — Джинни, удерживая одной рукой ладонь Гермионы на своем животе, свободной аккуратно вытерла слезы сначала у нее, а потом и у себя. — Рада за тебя и уж тем более за Малфоя, потому что лучше тебя ему не найти. Это просто невозможно. — смех обеих вновь заполнил комнату, украшенную в знак поддержки безупречными орхидеями, как выяснилось, стараниями близнецов. — Ты же потом расскажешь, как он смог заполучить тебя?

***

      Лестницу украшали белоснежные орхидеи и маленькие,тающие свечки. Витающая серебряная пыль в воздухе, отражалась в мелких странных снежинках, устилающих пол, в снежных настенных узорах, так похожих на натуральную живопись, и в резных сосульках, свисающих с гигантских хрустальных люстр, превращая день в сказку. С украшением замка и , в особенности, главного зала домовики и профессор Флитвик постарались на славу.       Он стоял в самом центре великолепного холла перед входом в большой зал, ожидая ее. Весь в черном.       Холодные и взъерошенные волосы его создавали блестяще выгодный контраст с темной великолепной костюмной тканью, которую ему привезли в подарок ко дню рождения из Ближнего Востока. Подруга детства Нарциссы — мать девчонок Гринграсс — всегда особенно тепло относилась к Драко, видя в нем сына, которого не успела родить от горячо любимого по молодости Люциуса до его помолвки с Блэк.       Слизеринские драмы.       Малфой и впрямь выглядел божественно, но находясь в вечной внутренней борьбе с эго, чувствами к грязнокровке, указками отца и мнимым равнодушием матери, он никогда не думал о себе, как о красавце, не находя на такие примитивные размышления ни времени, ни сил, ни желания. Но кое-что он про себя знал и потому был в достаточной степени объективен, когда взглянув на себя в зеркало лет в 15, отметил, что одиночество относительно женщин ему не грозит. Его ясное лицо давно покинула детская припухлость, по сей день сохраняющаяся в лицах Кребба и Гойла, а прозрачный взгляд его был наполнен осознанностью и, если угодно, проницательностью, с малых лет. Драко был ребенком родителей, переживающих разлад, который никогда не будет подтвержден юридически и тем самым никогда не будет окончен. Он рано повзрослел и потому в свои 18 выглядел почти на 25, но в аристократических чертах его лица читалась не усталость, депрессия или утомленность жизнью, а зрелость, которую так высоко ценили в нём однокурсницы и малолетки, в преимуществе, когтевранки, находя это сексуальным и привлекательным.

Слизерин и Гриффиндор стояли друг от друга, по обыкновению, отдельно, бесцеремонно обсуждая загадочную пару Малфоя, которую тот дожидался уже около пяти минут.

- Я говорю тебе, Дин, она ни за что не пойдет на бал без пары. — Рон, одетый в праздничный смокинг Гарри, аккуратно обнимал Лаванду за талию, опасаясь, что любое резкое движение распустит швы на явно-малом костюме. Судя по всему, танцевать он не планировал и в этом году.       Когда Томас заговорил о Грейнджер, Уизли надменно и притворно закатил глаза, не желая вновь чувствовать себя ничтожеством.       С той злополучной вечеринки он стал активно использовать негатив к ней в качестве некоего защитного щита. Ему все еще было противно. И за все, что он причинил ей и за то, что она так и не услышала слов извинений, Рон ненавидел себя почти постоянно, но окончательно закапываться в чувстве вины он не мог и не хотел, понимая, что жить ему осталось без помощи Гермионы и Гарри недолго, если война все-таки наступит; Уизли пытался наслаждаться жизнью, которую осознанно выбрал, однажды изменив ей и порой, когда ему ничего о ней не напоминало, он мог быть счастлив с Лавандой. - Ну кстати, я слышал, у нее есть защитник, еще с той вечеринки Джинни. — Дин неестественно покашлял, мотнув головой в сторону Малфоя, из-за чего Лаванда в то же мгновение залилась смехом. — Что ты скажешь на это? - Я уверен, что сейчас она сидит в своей комнате на подоконнике и читает учебник по травологии, который давно знает наизусть, да, малышка? — Рон сильнее сжал руку на талии Браун, ощущая ладонью ее ликование.       С тех пор, как их отношения вскрылись, стратегия поведения Рона не могла не радовать одержимую им Лаванду. Ей казалось, что поливая Грейнджер грязью, он таким образом выказывал свою преданность и настоящую любовь, так долго сдерживаемую прошлыми бестолковыми, с точки зрения сексуальности, отношениями.       Рон в глазах Лаванды был зрелым мужчиной с нормальными потребностями, которые она с конца третьего курса буквально мечтала удовлетворять. Потому сексуальная неготовность Гермионы к близости с Бон-Боном оскорбляла Браун пожалуй сильнее, чем самого Рона. Она считала Грейнджер идиоткой. - Я согласна! — Лаванда странно заглянула в глаза Уизли, как бы высматривая в них одобрение. — Она никогда не пользовалась популярностью, Дин, только глупец мог предположить, что Малфой ждет именно её. - Не пользовалась популярностью? Ты ,должно быть, перепутала, Лав, речь не о тебе, а о Грейнджер. — Рон, и не подумав заступиться, залился краской, ощущая как затрещали нитки пиджака, когда Симус в шутку ударил его по спине. — Если хочешь знать, то я был влюблен в нее на втором курсе. - А я на третьем! — Томас улыбнулся воспоминаниям. — К тому же, Рон, кто совсем недавно драил котлы у Снегга? Или уже забыл, как тебя отравили той гадкой медовухой, испорченной с помощью дряни Фреда и Джорджа, которую они продают, кажется, за дикие сто галлеонов. — Дин, не выдержав испуганного взгляда Лаванды, залился смехом. — Паркинсон кстати все еще наказана, поэтому с бала она уйдет раньше всех. Решение Снегга, я слышал. И к чему это ей, а? - Дедукция, друг, дедукция! — Симус вновь ударил Уизли по спине, уловив странный треск. — Пойдем, Дин, поищем твою бывшую.       В полной решимости ответить на колкости друзей, Рон резко убрал ладонь с талии Лаванды, как неожиданный скрип ткани и череда пробежавшего в толпе ликования развернули его внимание сначала к напрочь порванному рукаву пиджака, а затем и к лестнице. Гермиона Джин Грейнджер.       От зубрилки и клишейной грязнокровки не осталось и следа, по лестнице спускалась девушка, которую Уизли никогда прежде не видел или не замечал.       Ощущая на себе сотню взглядов сразу, она краснела и смущалась, понимая, что для полноты гармоничной картины вечера, ей не хватало только присутствия Гарри; лучшего друга, который обязательно бы поддержал ее и скрасил бал красавице Джинни, смотрящей с неподдельной любовью на Грейнджер в окружении восхищенных Дина и Симуса.       Гриффиндор и Слизерин, соединенные странным образом сейчас в единую толпу, по инерции, с подачи Забини, Паркинсон и Уизли-младшей, учтиво расступались в разные стороны от лестницы, открывая дорогу Малфою, который гордо продвигался к первой ступеньке, не отрывая своих прозрачных глаз от Грейнджер. К ней.       Сердце обоих пропустило, должно быть, миллион ударов, когда Драко нежно, но уверенно взяв ее за руку, прошептал на ушко слова давно отрепетированной нежности: - Ты такая красивая!       Из холла они первыми вошли в роскошно украшенный зал. Торжественных фанфар не было слышно и казалось, что оба получили по оглушающему. Не отводя друг от друга взгляда, они понимали, что это их первый и последний бал.       Собравшиеся дети, как и некоторые из преподавателей, при виде безупречной пары не смогли сдержать бурной реакции. Вместе с разливающейся музыкой (под блестящим руководством профессора Флитвика) по залу волной пробежался обещающий, как минимум, недельные сплетни шёпот. И только Северус, ощутив на губах лишь ухмылку, воздержался от протяжного вздоха.       Волшебный потолок отливал цветом ночной полной луны и пока с него ссыпались мелкие мерцающие звездочки, которые, соприкасаясь с полом тут же таяли, на столах преподавателей распускались из пустых ваз белые как снег орхидеи.       Все танцевали под давно знакомые произведения, так часто раньше играемые оркестром профессора Флитвика в каждый сочельник. И никто из учеников, кроме Рона и Лаванды, не стоял в одиночестве, подпирая расписанные золотом стены.       Сейчас, в такую тяжелую и странную пору, каждый танцевал не с тем, с кем пришлось, а с тем, с кем хотелось. Угроза войны была более, чем ощутимой и потому даже самые застенчивые студенты школы имели пару в этот удивительный для истории вечер.       Вечно угрюмый Северус стоял в дальнем углу большого зала и, по обыкновению, сложив руки, наблюдал за всем происходящим, иногда одаривая ,отдельно взятых, учеников Слизерина странным взглядом.       Возможно скоро всех этих людей не станет. И ему, такому закрытому и, на первый взгляд, бездушному человеку, было, как ни странно, легко понять боль и страх присутствующих. Он работал в школе около двадцати лет, поэтому, несмотря на усилия, привязанность к детям не мог игнорировать так же, как и навсегда застрявшую любовь к Лили.       Ему было невозможно жаль крестника, который, сам того не зная, шёл по его стопам, имея все шансы покинуть этот удивительный мир волшебства в любой момент, связавшись с Грейнджер.       Но Драко вел танец и вел его превосходно. И это ничем нельзя было изменить. Джин почти ничего не делала, подчинившись умелым и уверенным движениям Малфоя и вальс закружил их в водовороте всех прекрасных общих воспоминаний, что у них были. Казалось, что у обоих в головах быстрым фильмом в такт с перкуссией замелькали картинки лучших моментов, проведенных друг с другом. Что-то похожее Джин ощутила тогда, когда Фред случайно выпустил в нее "Фините Инкантатем".       Изобретение Северуса. Не без помощи Макгонагалл, Флитвик целую ночь заколдовывал инструменты с помощью заклинания, разработанного Снеггом еще в студенческие годы, когда тот планировал так и не состоявшееся признание в чувствах.       Плавная смена музыки и тональности, напоминающая почерк Дебюсси, разожгла в глазах Малфоя, неотрывно смотрящих с высоты роста в её — медовые, такой коварный огонь, что Грейнджер, не сдерживая в этот вечер в себе ни одну эмоцию, лишь сильнее, заметив страсть слизеринца, вжалась телом в его крепкий торс.       Все танцующие, словно по чьей-то команде, медленно остановились в танце, по пути расходясь от центра зала к его периферии, оставляя Драко и Джин наедине, когда под руководством дирижерской палочки Флитвика полился их "Лунный свет". - Драко! — не удерживая улыбки и проступивших слез, она стыдливо уткнулась лицом в его шею. - Посмотри на меня, Джин. — Малфой аккуратно поднял ее за подбородок, не желая разрывать зрительный контакт. Буйство эмоций, перемешанных в этом янтаре и меду, придавало ему ту совершенно особенную уверенность, которую он нигде не мог обрести до этого. - Ты танцуешь со мной!       Она, не переставая глотать слезы, молча положила свою маленькую руку в сильную ладонь Драко, когда он нежно, но чуть иначе, чем ранее, обвил ее талию, чтобы начать танец, который она будет помнить всю жизнь. Огни в зале со вступлением Дебюсси начали потихоньку гаснуть и вскоре источником света в зале служила лишь золотая пыль, что витала в воздухе.       Задумчивый Северус наблюдал за Драко, вспоминая все былые моменты, проведенные с дорогой Лили; все свое детство, всю юность и всю жизнь он жил лишь любовью к дорогой мисс Эванс, а затем и Поттер. И тишина восторженных учеников, учтиво предупрежденных в этом году Макгонагалл об индивидуальных танцах чемпионов, натолкнула Снегга на некоторые забытые размышления, от которых, как он думал, избавился, когда Поттер покинул Хогвартс, освобождая того от долга перед Лили.       Он снова корил себя за то, что в недостаточной степени постарался ради её блага. Боль, от того каким образом и из-за каких его поступков, слов она уступила себя Джеймсу, что привело к браку, Гарри и ее смерти, снова окутала его ,измученное вечной виной, сознание. И Драко, отказавшийся повторять трусливую судьбу крестного отца, в своем непоколебимом стремлении закрыть Грейнджер грудью перед своей же семьей, всё же радовал Снегга, поэтому, мотивируемый личными сожалениями по пережитому и прожитому, а не непреложным обетом, данным Нарциссе, в этот вечер и далее на турнире он решил всячески помогать Малфою.       Еще одна история про амбициозного, но запутавшегося в идеалах, волшебника и гениальную грязнокровку. Кто бы мог подумать?       Только Северус и мог, понимая, как никто другой, всё, что творилось в душе у крестника. Влюбиться в грязнокровку? Так просто. В умных выскочках легко теряются либо умные парни, либо парни, имеющие добрых друзей и подталкиваемые их дельными советами. Умным парнем был он, а парнем с хорошими друзьями был Джеймс. Умным парнем был Малфой, а парнем с хорошими друзьями был ,раздавленный сейчас, Уизли. История повторялась прямо на глазах.       Они все кружились, кружились и кружились и когда в зале эхом раздавался сквозь Дебюсси звонкий ,как колокольчик, смех гриффиндорки, Малфой не мог поверить своему счастью.       Обоим хотелось, чтобы это мгновение длилось вечно, чтобы их дальнейшая, абсолютно точно - совместная, жизнь была такой же прекрасной и красивой, как этот вечер, что навсегда связал их друг с другом.       Не без труда оторвавшись от лица Грейнджер, на последних нотах Малфой поймал одобряющий взгляд Северуса, а после, прижав Джин еще крепче, транссгресировал вместе с ней на улицу.       Приземлившись с хлопком перед главным входом в замок и удерживая Джин под локоть, чтобы та не упала, Драко первым делом скинул с себя пиджак. - Повернись, холодно.       И хотя в сущности это был первый чудесный поступок Малфоя в их официально объявленных отношениях, с его пиджаком на плечах гриффиндорка ощутила, что отныне он всегда будет опекать ее, как опекает прямо сейчас. И мёд, разливающийся в душе, от его заботы выдавал себя через ее потеплевший до безумных температур взгляд и в корне изменившейся мимике, когда она посмотрела на него, как бы поощряя за инициативу, о которой мечтала долгие-долгие годы. - Спасибо, Драко. — он не смог скрыть улыбки, когда она произнесла его имя. — Что происходит? - Ты доверяешь мне?       Страсть, возникшая в его глазах при первых нотах Дебюсси, сейчас разгорелась, казалось, до невозможных пределов. Он что-то предвкушал и желтый свет, искрящийся из окон покинутого замка, отлично подчеркивал это в его прекрасном лице. Грейнджер сгорала от любопытства. - Да! - Тогда, будь умницей, не шевелись! — почти приказал Малфой, обходя гриффиндорку сзади и вынимая из кармана жилетки платок в цвет костюма.       Проведя рукой по открытой шее и не удержавшись, Драко оставил нежный поцелуй в черепной ямке, заставив Джин покрыться сотней мурашек, убрал выбившиеся из-за ветра пряди за ушко, которое давно хотел и скоро собирался искусать, а после завязал платок на ее глазах.       Испугавшись неизвестности, она инстинктивно схватилась за рукав его рубашки, а когда ощутила две руки, опустившиеся по-хозяйски на талию, со спокойной душой лишь сильнее прижалась к торсу Малфоя в момент следующей трансгресии. - Я чувствую ветер, где мы?!       Еще никогда в жизни Малфой не ощущал возбуждение и напряжение той силы, что приходилось ему испытывать целый вечер, внимая ее реакциям, заливистому смеху и беспрекословному доверию, которому он так поражался.       Она принадлежит ему и план, придуманный им за 6 часов до начала бала, обещал подтвердить это на деле. - Скоро узнаешь, Джин, ты скоро все узнаешь!