fêtes galantes

      Малфой был опытным любовником.       Навещая с отцом каждое лето близкого друга Люциуса — известного предпринимателя, они каждый раз останавливались в разных уголках Британии.       В основном это были элитные жилые кварталы, в которых проживала маггловская интеллигенция, так часто появляющаяся на фотоснимках в маггловских газетёнках в компании королевской семьи, в основном с ее старшими незамужними или разведёнными представителями.       «Люди, которые без магии смогли добиться поистине больших достижений» — так говорил о здешних магглах Деметриус Дмитрис, волшебник-бизнесмен, сумевший в конце 60х наладить торговые и весьма прибыльные отношения с фанатиками таро в мире людей. Он был толстым и маленьким мужчиной греческого происхождения, но Люциус, несмотря на его чудаковатость, дорожил дружбой седовласого философа так же сильно, как и своей идеальной репутацией, ведь старик был чистокровен, невероятно богат и свободен духом.       Он жил среди простых людей по долгу службы, потому что, как сам говорил, не выносил летучего пороха и трансгрессии, оправдывая странную медлительность и неповоротливость национальностью.       «У греков большой ум, требующий времени для осмысления, поэтому тщательность мысли — база всех греческих даров, отданных цивилизации, сынок». — так при каждом удобном случае говорил Дмитрис.       Как ни странно ни Люциус, ни Драко не чувствовали в этом соседстве никакого особого дискомфорта. Вероятно, хозяина дома Малфоев все же смущали магглы, но однажды случайным образом познакомившись с одной из соседок Деметриуса, он не смог не согласиться за вечерней беседой с другом, что миссис Роулинг была невероятно находчива и остра на язык.       К моменту, когда Драко исполнилось шестнадцать в списке его побед уже значилось три магглорожденных девушки, живущих в тех же элитных кварталах для интеллигенции, в которых он, не без удовольствия, бывал каждое лето, ведь все они были в той или иной степени похожи на Грейнджер. Одна своей начитанностью, другая цветом волос, а третья заносчивостью.       Все они были дочками здешних дипломатов. Об их отцах Дмитрис отзывался, как о людях, чьё маггловское происхождение любому умному волшебнику покажется спорным и сомнительным, потому что с такими умными и вдумчивыми, как и он сам, людьми здесь - в мире магглов - ему ещё не приходилось встречаться за такую долгую карьеру, построенную на сотрудничестве с невеждами и глупцами.       Люциус же, по-настоящему наслаждавшийся размеренностью, охотой и беседами о ценности магглов со старым другом, не заострял своего внимания на сыне, думая, что тому здесь скучно и неудобно, полагая, что магглы, пусть и весьма цивилизованные, смущали Драко.       Но это было не так. Пройдут годы, прежде, чем Люциус узнает, что Драко ни разу в жизни не испытывал того отвращения к магглам, о котором предпочитал лгать только в присутствии родителей, и как окажется, только для отвода глаз.       Пользуясь сбитым (из-за идеального виски и охоты на оленей в окрестностях Шотландии) фокусом отца, Драко втайне по-настоящему наслаждался обществом магглорожденных девчонок, так охотно летящих в его объятия. И он многому научился. С последней, самой несносной - Дианой, он окунулся в мир орального секса и, признаться, во многом поднаторел.       Они занимались любовью в маггловской машине ее отца под песни некой Селин Дион — весьма талантливой певицы из мира обычных людей. И это было почти так же хорошо, как в его фантазиях с Джин.       Вдобавок, Диана напоминала ему Грейнджер сильнее, чем предыдущие всезнайки Кейт и Анна, ищущие, то в книжках, то в каждом прохожем своего идеального любовника-покровителя, словно потерянные девочки. Диана же была свободной и резкой и никогда не уходила от Малфоя, пока не получала свой оргазм. Никогда не симулировала и не стеснялась советовать.       И Малфой, на протяжении семи лет учебы, видевший в Грейнджер злую, но сексуальную, учительницу, которая всякий раз не могла сдержать порыва кого-нибудь поправить в случае ошибки, любого промаха, каждый раз переносил этот колючий образ на Диану, свободно прыгающую на нём и подсказывающую направления для его пальцев, которые сама же удерживала на своём клиторе. Он чувствовал их схожесть в той хорошо развитой женской требовательности к своему удовольствию.       В мечтах Малфоя Джин конечно была податливым и нежным зверем, которого он пытался приручить и обласкать всякий удобный раз, но несмотря на заманчивость образа хорошей девочки, до жути удобной для пользования молодым мужчиной, он никогда не мыслил себе Грейнджер без когтей, оскала и злой ревности в случае малейшей его ошибки. Для него она была воплощением идеала, доведённого до болезненного совершенства, который умел и любил учить, возмущаться и ставить на место.       И Малфой был благодарен за эту приятную иллюзию, невольно созданную Дианой, поэтому, когда пришло время уезжать, они расстались друзьями, которые больше никогда не встретятся, пообещав друг-другу быть такими же честными и умелыми со следующими партнерами.       И когда Грейнджер, так легко протягивающая свою руку с повязкой на глазах, не произнеся ни слова, сказала, что теперь принадлежит ему, Драко неосознанно добрым словом вспомнил свою бывшую любовницу и ее участие в своем сексуальном просвещении. В полной решимости сделать этот вечер незабываемым, в первую очередь для неё, он не выпускал руки Гермионы из своей, бережно ведя ее к огромному колесу обозрения.       Известный с детства каждому ребенку Британии, "Лондонский глаз" отбрасывал на Темзу свои ночные прекрасные огни, оставляя особо сентиментальным детям и взрослым повод для слёз радости и веры в чудо.       Хрупкая талия, полностью помещающаяся в огромных мужских ладонях, нервно отозвалась на желанные прикосновения, когда он приподнял ее, чтобы она могла войти в кабинку и занять лучшее место рядом с ним.       Колесо начало подниматься и красивые огни ночного города заиграли сотнями бликов, ослепляя прозрачные стекла их гнездышка. Темза отливала золотым цветом от горящих фонарей, а падающий снег разносил это свечение, казалось, по всему Лондону.       Дождавшись, когда высота станет достаточно опасной, Драко нежно снял повязку с глаз Джин, которая терпеливо ждала этого момента, по-детски вжимаясь плечом к его - такому сильному - плечу. - Драко! С ума сойти! — Грейнджер прижала ладони к губам, не веря глазам и всем своим догадкам относительно планов Драко на этот изумительный, уже самый лучший вечер в ее жизни.       Он по-хозяйски закинул свою руку ей на плечи, еще сильнее прижав к себе, поднимая свободной рукой Джин за подбородок.       Огни буквально прожигали их кабину. И если бы за ними наблюдали с какой-нибудь космической базы, то точка, олицетворяющая их стеклянное гнездышко, была бы самой яркой и светлой вспышкой в бирюзе этой удивительной планеты.       Подчиняясь воле Малфоя, Грейнджер подняла глаза и ахнула. Открытое небо, одаривающее звездным пейзажем и снегопадом, почти растворилось в розовой пыли, всегда сопровождающей омелу, которая сейчас повсюду распускалась из ниоткуда.       Луна ярко освещала их силуэты и Гермиона, не смевшая отвести от нее взгляда, еле сдерживалась, чтобы не закричать от подкатившей к горлу истерики из-за буйства серотонина. - Как красиво! Как красиво, Драко! — она сжимала рукав его рубашки, боясь заглянуть в глаза, чтобы окончательно не потерять самообладание. - Очень. — он же ни разу не отвел от нее взгляда.       Верхняя точка обзора, открывающая Биг-Бен, позволила гриффиндорке собраться с силами, став для нее некой опорой, чтобы наконец взглянуть на его прекрасное лицо, освещенное холодной, как его глаза, волосы, кожа и манеры, луной.       Молниеносная, сокрушающая всё разумное, искра, пролетевшая в сердцах обоих подтолкнула их к друг другу. Стоило их взглядам встретиться, Малфой резко притянул ее к себе, почти усаживая на свои колени и не без усилия...учтиво нежно и со всей любовью коснулся ее губ своими, когда главные часы страны громко забили полночь.       Снег всё падал, а луна, казалось, начала светить еще ярче, когда их губы слились в одно целое, распаляя в юных душах огонь страсти. Она отвечала ему с желанием, с просьбой, с мольбой. И он собирался помочь ей, но слова, давно сидевшие в нем, не могли остаться несказанными, когда она - такая беззащитная - была готова подарить себя прямо здесь и сейчас.       Малфой с трудом оторвался от поцелуя, чтобы удостовериться в решимости Грейнджер - любить его - в последний раз. - Джин! — непонимающий взгляд гриффиндорки не умерил возбуждения. — Я хочу, чтобы сейчас ты хорошо обо всем подумала. — Малфой нежно провел ладонью по румяной щеке Грейнджер. — Если сегодня ты согласишься быть со мной... - Не "если"... — он крепче сжал свою ладонь на талии, от чего она вздрогнула в нерешимости продолжить назревающий спор. - Нет, ты должна знать, что для меня это будет значить только одно. — хищный взгляд медленно соскользнул вниз, обводя губы, ключицы и затем декольте. — Ты - моя. — крепкая рука протиснулась под пиджак, опуская тонкую лямку платья. — И ничья больше. — Малфой по хозяйски провел ладонью по шелковой ткани, продвигаясь от ребра к юной молочной железе, так давно просившейся в его умелые руки. Лёд, томившийся в глазах пожирателя, уступил место первозданной похоти, когда взгляд его переместился с розовенькой груди к медовым любимым глазам, сгорающим от немого восторга. - Ты должна понимать, что нам будет сложно вместе. Я хочу, чтобы ты знала это. Ты должна понимать риски. Если бы не прошлые обстоятельства. — он крепче сжал ладонь на ее груди, заставляя гриффиндорку выгнуться навстречу его ласкам. — Я бы не говорил с тобой. — низкий сексуальный голос понизился до невероятных пределов. — Я бы просто ушел, я бы оставил тебя. — удовольствие, расплывающееся в меду женских глаз, сменил страх. — Но сейчас решение за тобой. Если согласна, вся твоя ответственность — моя. В противном случае, у нас ничего не выйдет, если ты не будешь позволять любить себя, как я умею. Я привык защищать то, что считаю своим, но зная тебя так мучительно долго...— огонёк страсти и желания вновь вспыхнул в глазах Грейнджер. —...ты можешь сопротивляться, а я этого не хочу. Такие ролевые игры мне не по вкусу.       Секундная тишина, повисшая в воздухе, ни на мгновение не заставила Джин задуматься о словах Малфоя. - Не думай, что рискую только я. — 10 очков "Гриффиндор". Сдерживаться стало труднее. — Мое чувство не слабее твоего, но и у меня полно проблем, которые могут преследовать тебя до скончания времен. Не боишься? — Малфой медленно отрицательно помотал головой, снимая вторую лямку ее платья. — Я знаю чего хочу! - Ты себе смертный приговор подписала, понимаешь? — Драко томно опустил руки на хрупкую талию, оценивая то, что открывалось его, распаленному желанием, взору. - Как и ты...       Пожиратель притянулся к шее Джин, положив ее руки в свои ладони. С характерным хлопком они трансгрессировали, когда колесу оставалось не более полуметра до точки старта. Огни, омела и пыль в то же мгновение растворились, будто их здесь никогда и не было.       Ни прошло и трех секунд, как они уже стояли в общей ванной старост. Огромная ванна была наполнена пенной водой розового цвета, из керамических плотных стенок били легкие фонтаны с мерцающими струями, а под куполом расцветала знакомая омела.

***

      Пробуждение от солнечного света, заполнившего комнату, заставило Джин зажмурить глаза в дереализации.       Декабрьское утро в чужой комнате. В его комнате.       Рядом крепко спал Драко Малфой. Такой же потрясающий и светлый, как вид из его окна. Красивое лицо в лучах зимнего солнца выглядело моложе, а тонкие губы, сложенные в блаженную улыбку и блестящие чистые волосы в восхитительном беспорядке, требовали портрета маслом или хотя бы полноценной съемки на лучшую маггловскую плёнку. Не человек — преступление.       От нахлынувших чувств, Джин вспомнились события прошлой великолепной ночи, которую она провела с творением, не иначе, Микеланджело. И голова сама собой мотнулась из стороны в сторону, стыдливо напоминая о растерзанной простыни, скомканной сейчас между ног Малфоя, о расцветших синяках на ее бедрах, о его исполосованной спине.       Грейнджер очень хотелось прикоснуться к нему, чтобы убедиться, что всё это не мираж, но не смея тревожить сладкий и весьма заслуженный сон любовника, Джин тихонько выскользнула из кровати, по пути подбирая черную рубашку своего пожирателя.       Спящие студенты и преподаватели в эти самые прекрасные семь утра выходного дня, обещали ей полное одиночество, поэтому не мешкая, Джин заторопилась в сторону ванной старост, которая со вчерашней ночи была навсегда отмечена ею в качестве реально магического места, чтобы как следует отлежаться и обдумать свой новый статус.       Не проходящее напряжение лицевых мышц от улыбки, вызванной вспышками воспоминаний, заставило гриффиндорку почти засмеяться, когда она, включив краны, подошла к огромному зеркалу и скинула с себя его-свою рубашку.       Почти без живого места. Такая... разноцветная.       Вода заботливо покрывала и легко щипала все участки тела, которые сегодня приятно болели после проведенной ночи с Драко.       Грубые засосы на шее и груди, следы от жадных рук на запястьях и бедрах, от укусов на ключицах и хрупких плечах, саднящий клитор и немного раненная слизистая. Лучшая боль, что ей доводилось испытывать.       Так и не убрав улыбки с лица, Джин, иногда довольно хмыкая себе под нос, рассматривала резные потолки, стены и краны, но, когда взгляд ее встретился со своим собственным в отражении зеркала, стоящего напротив, гриффиндорка невольно всё же засмеялась во весь голос, не веря своему счастью — она женщина.       На нее смотрело другое существо. В этой девушке было больше уверенности. От измученной, вечно чем-то жертвующей, Гермионы не осталось и следа. Счастливая и любимая из зазеркалья она передавала прежней старосте Гриффиндора "привет" и наилучшие пожелания, но с собой не звала. Ни за что - теперь непобедимая - Грейнджер не была готова расстаться с тем, что обрела.       Секс, в особенности первый, обещанный ей с Роном, всегда почему-то пугал ее. Не то, чтобы она была ханжой, но попытки представить себя с ним в одной постели всегда обрывались, не доходя до активных прелюдий; не находя в представленном и толики реального, что обычно удерживает всякую пикантную фантазию и делает ее мечтой, ее напряженные, искусственно созданные, мысли испарялись, стоило ветру за окном продуть в щели деревянной рамы чуть сильнее. Никакая знаменитая Грейнджерская сосредоточенность не могла довести фантазийный секс с Уизли до логического конца.       Фантазия эта казалась ей и впрямь очень неубедительной, но поскольку встречались они довольно долго и оба уже считались в достаточной степени половозрелыми, она понимала, что близость, если они не расстанутся, была неизбежной. В особенности тогда, когда они оставались одни в его комнате в Норе.       Рона всегда странно трясло, стоило ей снять с себя джемпер. С виду, когда накатывало возбуждение, он напоминал ей юнца, все ещё страдающего ночными неконтролируемыми поллюциями. И если верить Фреду, который нет-нет да, по своему обыкновению, стыдил младшего брата по части пикантных моментов, то так оно и было.       Все это никогда не возбуждало юное либидо Грейнджер, но когда она смотрела на Вуда, Джорджа или ,о Мерлин, Билла Уизли, то воображение ее было не остановить.       Она с легкостью могла представить их над собой и внутри себя. И это было прекрасно.       На Рона возлагались те же надежды; она буквально уговаривала себя, убеждала, что им (ему) стоит ещё чуть-чуть подрасти и тогда страсть, а вместе с ней и зрелость, обязательно проснётся в обоих и напрягать мозги, представляя себя с ним, ей будет не нужно. Все пойдет естественным чередом.       Секс с Малфоем же не внушал никакого стыда, никакого предвкушения неудачи или, если угодно, неудовольствия. Ей даже не казалось, что они торопятся. Она это точно знала. Торопятся.       Но новость о беременности Джинни и пережитые потери, в том числе и ментальные, переключили в Джин какой-то рычаг. Секс невольно начал восприниматься ею совершенно по-другому. Без детского ропота.       Перенесшая море боли, она ощущала себя на десяток лет старше. И если уж по правде, то по ее мнению, заняться сексом с Малфоем стоило ещё тогда, когда они столкнулись у ванны старост. Тогда, когда их невольно соединил друг с другом и благословил их «Лунный свет». То сексуальное напряжение, которое она почувствовала тогда, оказавшись в его объятиях, нельзя было сравнить ни с одним петтингом, что ей довелось испытать с бывшим парнем.       Это значило для, измученной чувством вины из-за перманентного отсутствия возбуждения, Джин очень много. Тогда она впервые почувствовала себя женщиной.       Вдобавок, Малфой беспокоился о ее комфорте. Еще одна отличительная черта.       Рон никогда не церемонился и если на него накатывало, то даже бодрствующие Молли и Артур за тонкой стенкой не смущали младшего Уизли, когда ему требовалось припасть к груди и бёдрам Грейнджер, которые она покорно подставляла под мозолистые лапы и иногда язык Рона, убеждая таким образом саму себя, что справляется с ролью девушки вполне нормально, будто бы это было ее работой или очередным школьным заданием.       Такие практики, почти не несущие никакого удовольствия, вполне устраивали Джин. Она думала, что всё это было некой платой за то, что она не позволяла войти в себя. Эдакий отвлекающий манёвр от того, что она на самом деле была не готова отдаться именно Рону, несмотря на мучительные овуляции, сопровождающиеся регулярной мастурбацией и фантазиями о маггловском актере или старших братьях Рона - Джордже и Билле. Иногда по-отдельности, иногда сразу вместе.       Она была абсолютно здорова и готова. И она любила Рона. Думала, что любит. Однако пугающий ступор обычно отличного воображения в моменты, когда она напрягалась и пыталась представить себя с ним, подсказывал ей, что секс с Роном в реальности тоже ничем интересным для неё бы не закончился. Ничем приятным.       И к счастью для себя, она отметила, нежась в тёплой воде и погружаясь в воспоминания о прекрасной дефлорации, что так никогда и не узнает: была ли правда в ее мыслях относительно сексуальных способностей Рона или нет?       Ее первым мужчиной был Малфой.

***

      Он грубо провел большим пальцем по ее губам, от чего она тихо застонала и прикрыла глаза. Малфой ждал этого момента невозможно долго. В своем ядовито-зелёном платье со спущенными лямками она выглядела просто божественно. Так, как он и не мог себе раньше представить. Настолько красива, что в какой-то момент ему стало даже жаль стаскивать с неё этот шёлк, все еще скрывающий самое интересное.       Томимый желанием, Драко схватил Джин за шею, подводя к мокрой, покрытой испариной, стене, чтобы она никуда не могла деться. Больше никогда и никуда. Гостеприимно приоткрытые для поцелуя губы не позволяли ему сменить фокуса и сопротивляться было бесполезно. Она просилась в его руки. Глубокий, страстный поцелуй и она уже не может стоять на ногах.       Тонкие пальцы, погруженные в ледяные волосы, и его крепкие ладони, опустившиеся на плоский животик. Прерывистое дыхание Грейнджер отражало бешеный синусовый ритм ее распалённого сердечка и Драко чувствовал ее волнение, как свое собственное, а еще он понимал, что всё делает правильно.       Закинув ее длинные ноги на свои бёдра, Малфой ощутил очередной прилив крови внизу живота, когда она беззащитно, еще крепче, вжалась во влажную стену под его весом. Обезоружена.       Маленькая птичка, попавшая в желанную клетку.       Тонкие чувственные губы спустились к хрупкой, бешено бившейся в пульсации разогнанной крови, шее и медленно, будто издеваясь, провели дорожку поцелуев от раскрасневшегося ушка до нежных ключиц, готовых тут же сломаться под напором его страсти.       Джин изрядно постанывала от наслаждения, откровенно и честно отзываясь на каждое прикосновение мужских губ и лёгкой щетины; маленькие электрические импульсы расплывались, будто водяными кругами на почти прозрачной девичьей коже. - Девочка! — прорычал Малфой, заглядывая в ее затуманенные, совершенно потерянные глаза.       Оторваться от нее не представлялось возможным ни здесь, ни в какой-либо другой реальности. И желание пожирателя подгорало таким сильным вулканом, распаляя молодое возбуждение до острой боли, что прежние сладкие мысли о растянутости момента не могли больше оставаться для него приоритетом.       Смотреть и не трогать, будто она была музейным прекрасным экспонатом, было невозможно. Он резко повернул Джин к себе спиной. Хитрая, едва уловимая, улыбка, возникшая на ее прекрасном лице, когда она выгнулась в сексуальном изгибе, сложив руки на стене, не прошла мимо разгоряченных глаз Малфоя. Такая узкая, изящная и рельефная, будто сделанная на заказ. Для него. Она умоляла и звала, не произнося ни слова. И он слышал её. С грохотом расстегнув молнию, он нежно поцеловал Грейнджер между лопаток, от чего та дёрнулась в страхе предвкушения; платье лужицей скатилось вниз, оставив Джин почти совершенно голой. -Моя! Теперь точно моя!       Крепкая рука по-хозяйски провела линию под маленькой молочной железой. Словно хозяин лугового сада он проверял молодые побеги, воплощённые в сформировавшейся женской груди, округлых бёдрах и мягком животике, заставляя Джин прижиматься ягодицами к его напряженным бёдрам. Второй свободной рукой, высвобождая ее медовые локоны от жёстких шпилек, он погружал свои длинные пальцы в её волосы, чтобы, распустив, сильно, демонстрируя свою власть, сжать их в кулак.       Ее протяжный стон и уже он не может стоять на ногах. Чувствуя его одурманенность, она легко изворачивается, закидывая свои руки ему за голову, и целует, крепко целует Малфоя в губы, не закрывая глаз, растягивая момент своей власти.       Грейнджер очень хотелось показать Малфою в эту и следующие ночи, насколько сильно он был ей нужен и насколько его удовольствие, комфорт и благополучие много теперь для неё значили.       Неуверенное движение и она уже стоит перед ним, заглядывая в холодную радужку, не разрывая сладкого поцелуя, на который он отвечает, подчиняясь, а не подчиняя.       Что-то совершенно новое и прекрасное. Фантазии Малфоя воплощались в жизнь, будто он был самым лучшим прорицателем всех времён. Знала бы обо всём этом его бывшая подопытная Диана...       На самом деле он просто очень хорошо знал Грейнджер, ведь годы, проведённые в маниакальном наблюдении не могли быть прожиты им впустую. В чертогах его, местами отравленного атмосферой пожирателей, разума имелось огромное досье на эту прекрасную, несносную гриффиндорку, воплощающую в себе и невинность, и доминантность, и страсть, и холодность, и безрассудство, которые он так долго мечтал прочувствовать на себе, оказавшись с ней в одной постели. И потому притянутый за галстук, он лишь глубже просовывает умелый язык в ее смело приоткрытые губы, позволяя целовать себя так, как хочет именно она. Очень жадно, как он и думал, как и мечтал.       Гортанный, больше похожий на рычание, мужской стон, расплывшийся эхом из-за воды и плитки, почти заглушает звук упавшей на пол пряжки ремня, с которым она так легко справилась. -Умница. Отличница — везде отличница.       Грейнджер сгорает. Он был таким желанным.Сейчас.       Сексуальная рубашка, скрывающая крепкий, как скала, торс, податливо сползает с мужских огромных плеч под руководством нежных женских прикосновений и почти ничто больше не разделяет их от желанной близости; это мгновение Джин не забудет никогда. Как же он красив. Белая, почти прозрачная кожа, напоминающая каррарский мрамор, твёрдый широкий пресс, раскатистые плечи, крупные мышцы груди и выраженные вены, отливающие болезненной сексуальной синевой на контрасте с белизной его бархатной, источающей аромат цитрусов, кожи.       Миниатюрная ладонь гриффиндорки, впивающаяся с грешной надеждой в его - такую надёжную, обещающую только удовольствие и защиту - руку, лишь распалила в Малфое очередной призыв к действиям. С новой порцией огня возбуждения, вызванного ее ухмылкой, дерзостью и наивностью в еще детских глазах, он подвел Грейнджер к ванной, но на секунду забывшись, слегка отстранился от нее в слабой попытке изучить это прекрасное, просящее поцелуев и поклонения лицо. Она была даром. И ему совершенно не верилось в то, что он собирался с ней сделать. И в то, что она сама просила этого, сама хотела, сама ждала и желала. Она выжидающе смотрела на Драко, пытаясь разглядеть в его искаженном гримасой то ли боли, то ли животного желания, лице какой-то сигнал. И мимолётный, пойманный им, теплый взгляд, граничащий с похотью, из под длинных ресниц с низины ее роста, который требовал продолжения или смерти, в то же мгновение разрушил для пожирателя последние нравственные преграды. Он вновь прильнул к ней с ещё большей остервенелостью. Маленькая грудь с возбужденными сосками, мягкий, но рельефный животик и упругие бёдра в миг оказались смятыми крепкими огромными мужскими ладонями. Кукла. Девочка.       По хозяйски стянув с Джин бордовую шелковую ткань в окантовке французского кружева, он схватил ее за ягодицы, от чего она томно вскрикнула, удобно устроившись на своём новом любимом месте - его крепких бёдрах. Он держал ее так легко, словно маленького ребёнка.       И тепло, как мёд ее глаз, воды отозвалось для Джин еще более затвердевшими сосками, просящими ласк, когда он вошел вместе с ней в ванную. Малфой всё ощущал крепкой, голой грудью и уже не мог скрывать ни улыбки, ни похоти, ни предвкушения сладости момента. Он знал, что все ее импульсы были посвящены ему.       Дно в ванной было неглубоким, поэтому, когда он уложил Джин на горячую и скользкую плитку, вода коснулась лишь её волос в мгновение заставив их расплыться в медузьих щупальцах. Она была похожа на соблазнительную, опасную русалку из старого маггловского кино, в котором их всегда изображали роковыми голодными красавицами. И Малфой хорошо считывал её голод. Он точно знал, что с ней делать. - Пожалуйста...— женский стон, предназначенный только для него, обдал Драко новой - совершенно особенной - волной возбуждения.       Переходя к фазе плато, Малфой окончательно разделся, высвобождая эрегированный член. Обрезанный, розовый, идеальный, обещающий только удовольствие.       И немой восторг Грейнджер, который она по-детски не смогла скрыть, заставил гриффиндорку стыдливо покрыться мурашками и нервно дёрнуться, от чего тёплая вода ручейком тут же пробежалась по ее бешено вздымающейся груди, спускаясь к бёдрам и просачиваясь в слизистую, на которой Малфой задержал свой потемневший, изумлённый взгляд, по-хозяйски разводя крепкой ладонью её длинные, послушные ноги. Он никогда не боялся женского тела, а сейчас, понимая, чётко понимая, что женщиной в его объятиях была именно Джин, он особенно трепетно и внимательно смотрел на неё, всю неё, стараясь запомнить всё, что она собой воплощала, наслаждаясь её наготой. - Проси еще. — Уловив очередную вспышку огня, возникшую в её глазах, когда он навис на ней, Драко, довольно улыбнувшись, подложил под её голову свою крепкую руку, чтобы сильнее сжать её медовые пряди, так похожие в этой розовой воде на щупальца актиний, на затылке.       Протяжный тонкий стон и он почти теряет рассудок. - Пожалуйста, пожалуйста...— накрывая её губы своими, он резко, почти до упора и без предупреждения входит в неё, не удерживаясь от гортанного стона, который она обеспечила ему.       Такая тёплая, мягкая, принимающая, невозможно узкая.       Джин в мгновение сжалась, одаривая Малфоя болезненными царапинами, протянувшимися по его широкой спине. Она искала опору. Пронизывающая, будто от ножевого ранения, боль растекалась рекой внизу невольно втянутого животика, смешиваясь с удовольствием от ласк мужских пальцев, по-хозяйски едва сомкнутых у основания напряжённого клитора. - Детка...— задыхаясь, низко прошептал Малфой, не в силах умерить всплеск эмоций, вызванный пульсирующими, просящими помощи, спазмами её разгорячённого, но совсем неопытного тела. — Ты такая...— пожиратель замер, давая Грейнджер привыкнуть к себе.       Джин отрицательно помотала головой, и вцепившись ногтями в его огромные, сексуально расставленные по обе стороны от неё, руки, простонала: - Пожалуйста...ещё!       Но он был неподвижен и терпеливо ожидая, когда она окончательно расслабит свои мышцы, напряжение которых он ощущал основанием члена, Малфой лишь нежно покусывал бешено пульсирующую шею. Признаться, ему было прекрасно с ней всё. Даже ожидание. - Пожалуйста, Драко! — слова эти были сказаны с такой неподдельной, будто рабской, мольбой, мольбой о спасении, что Малфой невольно отстранился от её шеи.       Глаза пожирателя просияли опасным торжеством. Она принадлежит ему. Смысл этих слов, разгоняющих страсть до невероятных масштабов, дошёл до него тогда, когда он ощутил её боль, спазм, просящий тон и стекающую по внутренней стороне женского бедра алую кровь, которую он не собирался стирать, наслаждаясь её видом, словно самым важным трофеем.       С утончённой медлительностью он победно, замечая уже и в глазах любовницы огромную просьбу, отодвинулся назад, а затем снова вошел в неё. - Еще? — шепчет он, не сдерживая рычания.       На этот раз он не останавливался.       Малфой чуть слабее оперся на локти, позволяя почувствовать Джин тяжесть своего тела, от чего она лишь сильнее застонала, ощутив, как сильно прижался он к ней и как сильнее прижались его пальцы к её саднящему клитору.       Он двигался медленно, с тяжестью выходя и входя в гриффиндорку, распаляя верно приближающийся женский, долгий, волнообразный оргазм. И по мере того, как Грейнджер привыкала чувствовать Малфоя внутри себя, её бедра начинали неуверенно двигаться ему навстречу, заставляя сжиматься влагалище короткими кольцевыми спазмами, из-за которых Малфой почти срывался на животное рычание, заботливо не срываясь при этом на более ускоренный темп, который был ему так нужен. Беспощадный, неослабевающий ритм, в котором он медленно двигался, приминая ее бёдра, грудь и плечи огромными ладонями, не оставлял шанса на секс без оргазма обоим, но то, как сильно он хотел растерзать её, не дожидаясь лихорадки, нельзя было описать никакими словами.       Неумело подхватывая его движения бёдрами, Грейнджер лишь сильнее дразнила и без того уязвимого Малфоя. Он заботился о ней и не мог увеличить темп, не желая возвращения только что утихнувшей боли. Сжимая её голову руками, он жадно целовал её, больно, нещадно больно закусывая опухшую, просящую острых клыков, нижнюю губу в отместку за сексуальность, о которой она так хорошо знала, которой дразнила.       Протяжный женский, сладкий стон, затерявшийся в моменте, когда он чуть сместился в сторону, доставляя ей очередную, до этого неизвестную, сейсмическую волну удовольствия, и то, как она, закрыв глаза от наслаждения, облизала проступившую из губы кровь, заставил Малфоя по-настоящему задрожать.       Она трепещет и отдается ему без остатка. Покорённая, завоёванная, но не испорченная, а лишь расцветшая. - Давай же, Джин! — шепчет он, вновь срываясь на рычание, зарываясь лицом в её медовые актинии.       От этих слов, словно повинуясь, низ живота ее в то же мгновение сотрясся сотнями фейерверков, а пульсирующие, накрывающие с головой и даже больше, волны, разливающего рекой оргазма, нежно, сильно, ярко унесли её глубоко и далеко за пределы знакомого пространства.       Грейнджер была готова поклясться, что после секса с мужчиной, такого, какой был только что у неё, никакая женщина не могла бы больше считать себя отдельной личностью. И пусть ей всегда был противен факт того, насколько сильно терялись все из её знакомых после свидания, поцелуя или же близости с парнем, пережив сегодняшную ночь с Малфоем, она раз и навсегда, цепляясь за осколки сознания, зареклась — больше никогда не зарекаться. По крайней мере, на счёт того, что подразумевала под собой любовь или страсть. Отныне она принадлежала только ему и с этим не могла спорить даже она сама — всегда сильная и независимая, холодная мисс Грейнджер. Всё, что у нее осталось своего — лишь имя, и от него она была не прочь избавиться, лишь бы больше никогда не оставаться лишённой того, что показал ей Малфой.       Проникая в последний раз ещё глубже и выдыхая со стоном, смешанным со страданиями и животной страстью, её имя, он замер, получая такой же медленный, тягучий, словно раскалённое железо, оргазм, прерывисто изливаясь вовнутрь. - Джин! Джин...       Напоследок, будто в благодарность или наказание, она сильнее сжала мышцы влагалища, специально для него, и победно, по-злому посмотрела на своего любовника из под длинных, слипшихся от слёз, ресниц.       Тяжесть его уязвлённого тела и уже готового к новой порции наслаждения её...ощущение власти, также раскрытое Малфоем, вновь окутывают её дурманящим, на всё готовым, состоянием, из-за которого он и она одновременно срываются на крик, когда он сильнее, до боли сжимая красную девичью, как закатное солнце, грудь, понял, заглядывая в эти бесстыжие, просящие новой порции удовольствия, глаза...насколько она была для него. Причиняет боль и удовольствие. Одаривает несносным, невообразимым сексуальным потенциалом, словно совсем уже большая. -Маленькая уже не девственница.

***

      Внимательно заглянув в помутневшие глаза Грейнджер, Малфой, не восстановив дыхания и фокус, медленно поднялся на колени, не отрывая своего взгляда от её, разливающегося рекой, мёда. Она невероятна, но, будь он многословен, всякие слова испортили бы ему момент.       По-хозяйски уложив длинные, созданные для игры на форте-пиано, пальцы на её клитор, а затем и вход, он опустил свой, до жути потемневший, взгляд на, саднящее пульсацией, возлюбленное им, место, и заботливо, едва касаясь, снизу вверх провёл ладонью по розовым складочкам, собирая остатки женской крови, которую он желал увидеть, ощутить на своём члене и пальцах все эти долгие годы.       От его нежных прикосновений Джин нервно, словно пропуская электрический удар, дёрнулась в приступе вновь подступающей боли или...удовольствия.       Поднявшись на локтях, она молча заглянула в его глаза, не утирая, ручейком растекающиеся по веснушчатому лицу, слёзы и медленно, закусив губу и задержав дыхание, коснулась ладонью его правой щеки.       Прикосновение это и горячие, сексуальные, почти беспричинные слёзы, отдающие пожаром, разожгли в Малфое совершенно невозможный, по своей природе, порыв пугающей, небывалой страсти, из-за которого он мигом накинулся на Грейнджер с, доставляющими боль, поцелуями. Он горячо целовал каждый уголок её заплаканного, растерзанного не прекращающейся странной улыбкой, лица, невольно размазывая её девственную, грязную, притворно презираемую им долгие годы, кровь по ее прекрасной, усеянной веснушками, коже. Малфой целовал её грубо, жадно, больно, заставляя заливаться Джин всё новыми и новыми слезами, из-за которых она почти теряла возможность дышать. Не отпускаемая мёртвой хваткой его огромными, окровавленными руками, она лишь лучше, удобнее для него, подставляла свою шею, плечи, ключицы и воспалённые, измученные им, губы для растерзания, так сильно желаемого обоими.       Красные, испачканные кровью, лица смотрели друг на друга, не понимая, как им придётся расстаться и какая причина покажется достойной для этого, казалось сейчас, невозможного действия.       Однажды вкусив лучшее, уже невозможно согласиться на другое. И Малфой, будучи аристократом и уже первым мужчиной Грейнджер, хорошо знал это, не позволяя себе пошевелиться, когда она на секунду, обмякнув в его объятиях, прикрыла свои глаза в блаженном бессилии, в котором был виноват только он.       Отныне и навсегда, она — его плоть и кровь.       С этими прекрасными, мучительными и опасными мыслями, Малфой по-хозяйски подхватил Грейнджер на руки, не желая заканчивать свидание, ограничиваясь одним разом.       И пусть пугающая известность бесперспективности их союза наводила на Малфоя ужас, вкусившего лучший, как он думал, запретный плод, сильнее, чем приближающаяся возможность облажаться и умереть в первом же испытании турнира, но то, с какой страстью он боролся...вернее не мог бороться...с этим нельзя было спорить.       Оставшуюся прекрасную ночь они провели в его комнате, обучая друг-друга зрелости и любви.