fêtes galantes

      В последние решающие сутки судьбы своей семьи Люциус и Нарцисса рвали и метали, не щадя прислугу, состоявшую из магглорожденных волшебников, работающих по временному найму, и домовиков, что жили в мэноре, как пленники, на постоянной основе.       Разумеется, Люциус был ужасным, в понимании всех, у кого имелось человеческое сердце, хозяином. Об этом порой, поддаваясь сантиментам, думала сама Цисси, обычно разделявшая всякий гнев мужа, когда дело доходило до некой "справедливости" по отношению к слабым. В моменты его особой ярости, обусловленной, разумеется, неудачами по службе у Лорда, обезумевшего от попавшего в его руки пророчества, в первое время их брака, она ужасалась степени агрессии супруга, но после рождения Драко, поглощенная любовью к плоду их любви, к Люциусу, как две капли схожего с их чадом, бывшая мисс Блэк, будто слилась с ним воедино, став его темным отражением таких же темных взглядов, но также и глубоко подавленным, захороненным отражением совести или...намеком на неё, сохраняя образ послушной, понимающей жены до тех пор, пока не пришло разочарование. В собственной верности.       Она, как женщина, предаваясь время от времени тоске о лучшей, более комфортной жизни в тени страстного, обожающего ее и их общего ребенка, мужа, которого никто и ничто не влекло в жизни сильнее, чем она и их дом, запечатлевший дни их знакомства, помолвки, свадебного вальса, первой брачной ночи, прошедшей по канонам лучших французских маггловских романов, которые ей когда-то в тайне подсовывала Андромеда, и рождения Драко, мечтала о благополучном браке, достойным ее благородного происхождения и девичьей фамилии. Но были ли это мечты? Нет. Это, как было сказано, определенно была именно тоска, ведь когда-то у нее действительно была такая жизнь. И сегодня эти воспоминания ранили гордость лучше фамильных кинжалов дома Блэк, которые так любила Белла. Даже во времена, когда Люциус служил только в министерстве и продолжал терпеть маггловских выродков после исчезновения Лорда, как он их сам называл, дни их супружества были куда более значимыми, чем то, что они имели сейчас. А была лишь печаль и огромная пропасть непонимания и отрешенности от того, что у них осталось общего. На двоих.       Он, не желая признаваться в собственной слабости, продолжал превращаться в тирана, не готового мириться с тем ежедневным унижением, которое ему доводилось испытывать с появлением в его жизни Лорда, ведь он никогда не смел возразить нанесенному оскорблению, а лучше сказать, оскорблениям вслух. Чего не скажешь о семье. Дома он мог позволить себе всё. И это происходило моментами. Все зависело лишь от степени доверия Лорда к Малфою-старшему.       А Нарцисса, увядшая женщина, некогда прекрасный цветок, оставшийся без полива и солнца, теперь была податливым искусственным растением, которое никогда не испортится и не подведет засохшими корнями, но больше никогда и не расцветет, не пустит новые ростки. Она была хорошей женой. Для него. Но плохой для себя. Она знала, что уже никогда не пробудится от сна, в который добровольно погрузилась в попытке защитить свое хрупкое сознание, и прекращение которого заставило бы ее взять себя в руки, дать пощечину мужу, взять за руку Драко и уйти прочь в поисках недополученной любви для себя, чтобы потом отдать ее в полной мере единственному, обделенному нежностью, сыну, на ментальное благополучие которого она закрыла глаза с первой занесенной рукой Люциуса над тем маленьким мальчиком до боли похожим внешностью на отца и душой на мать.       Сердце. Ее материнское сердце, готовое к рождению еще, как минимум, троих таких же красивых детей, разбилось в тот самый день. И с тех пор, в первую очередь опасаясь за сохранность собственного разума, она отреклась от прежней активности в поддержке гнева супруга на этот мир и той активности, с которой противостояла, иногда удачно, до того злополучного дня напору Люциуса в воспитательном процессе, граничащим по мере взросления Драко с обычной пыткой. Отныне ее волновали только родительские отчеты мужа относительно успеваемости ребенка и, по большей мере, физическое состояние Драко. Насколько хорошо выглажена его форма? Насколько хорошо его подстригли в магической цирюльне? Насколько хорошо он питается в школе? Вот и все, что было в ее жизни от материнства. Побег от этой сердечной ответственности в попытке сохранить себя для отложенной жизни при благоприятном для их семьи (для Люциуса, а значит, в первую очередь, для Лорда) политическом режиме — был ее главным грехом, который время от времени терзал израненную память матери, видевшей страдания своего ребенка. Но и с этим она научилась жить.       Теперь всю нежность, положенную Драко, которая бы не пропала зря и не разбилась под гнетом безжалостности супруга, впитывал в себя её роскошный сад, украшенный бругмансиями, в который никому не было хода, кроме сына, у которого не было аллергии только на эти самые цветы, лишенные магии и выращенные самой природой. Ядовитый вид темно-фиолетового цвета, отражающий запутанность матери в чувствах, не готовой к отдаче благодати по отношению к сыну, и безусловное принятие сыном того яда и мрака, что были в стеблях растения и в душе матери, отравленной когда-то человеком, забывшим посадить в этом саду что-то более щадящее и красивое, не видящим в том необходимости. Отправленной Люциусом.              Разумеется, когда вы являетесь особой семьей, все процессы, происходящие в ней, в особенности, связанные с потомством, априори не могут оставаться обычными. Так успокаивал себя Люциус, когда после встреч с сыном, обычно не выдававший при нем и капли сожаления, глушил виски посреди дня, заперевшись в старом кабинете своего отца. Он знал, что был резок и что воспитание это не было родовой программой, ведь его собственное детство прошло в абсолютной любви и заботе богатого, щедрого и умного Абраксаса, который яро поддерживал все интересы единственного наследника, обещающего еще больше прославить и без того знатный род Малфоев.       Но, будучи оба жестокими, не любили ли они Драко? Не любил ли Люциус сына, готовый сейчас не ради собственной головы, а ради лишь его благополучия сжечь весь в мир в поисках пропавшего Флетчера? Не любила ли Цисси, взяв на себя ненавистную, губительную роль активной, свирепой хозяйки, которую отдавала всегда мужу, не позволяя домовикам прерваться на сон, пока те не отыщут хоть что-нибудь, указывающее на причины исчезновения Наземникуса?       Они любили. Они боялись его потерять. Но была в их сердцах глупая, пришедшая со смертельной, слепой гордостью, вера в то, что Драко, будучи их сыном, что подразумевало под собой нечто совершенное, был человеком с невозможными по земным масштабам выносливостью и устремленностью. Однако было ли это так? Пожалуй, вспоминая о силе чувств того к врагу общества, в которое он был вхож по праву рождения, Малфоя, странным образом всё еще не покончившего собой, можно было охарактеризовать именно так, как думали о нем его смелые, распущенные в жестокости родители. Однако у всего есть свой предел. Это хорошо в последние три дня ощутили на себе люди, которых везде знали, как мистера и миссис Малфой, что, почти не прерываясь на отдых, по очереди морили главную эльфийку мэнора - Талви, внешне под стать своему имени, напоминающей бледностью и холодностью финскую зиму, расспросами о проделанной работе по поиску каких-либо следов пропавшего пленника, за которую она отвечала, руководя главным штатом домашних эльфов поместья. - Что там, Талви? — громыхал Люциус, удерживая в руке хрустальный рокс, в котором, как обычно, золотился дорогой виски. - Хозяин, Талви смотрит над каждым эльфом в доме, Талви просила каждого вашу слугу о результатах, но в обыскиваемых территориях найти потерянного господина не удалось. Талви очень жаль. — жалась бледная, измученная усталостью, эльфийка, ищущая глазами пятый угол в то время, как Люциус зловеще натягивал ухмылку. - Потерянный господин... — начал Люциус. — ...вот как ты его зовешь. - Сэр? - Я твой господин, Талви! Ты потеряла...вы упустили точно такого же слугу. Он ничем от вас не отличался! Проворные дворняги! Ты помогла ему?! — со злостью прокричал Люциус, швырнув бокал в стену рядом с эльфийкой, от чего она лишь сильнее вздрогнула и закрыла лицо маленькими, белыми ручками в попытке удержать подступившие слезы. - Смотри на меня! — вновь прокричал Малфой. — На меня! — добавил он, подлетев к домовику. - Хозяин! Хозяин! — завопил заместитель Талви - самый худощавый эльф из штата, что ворвался в северную гостиную, не удосужившись на свой страх и риск, ведомый беспокойством о Талви, о названной старшей сестре, попросить дозволения войти. — Хозяин! Нашелся! Сам! - Кто? — ошарашенно рявкнул Люциус, больно удерживая Талви одной рукой за щеки. — Флетчер? - Да, хозяин. Сам вернулся! Только что доложила стража подземелий! - Сэр? — мучительно пропела Талви, умоляя взглядом отпустить себя. - Не смей плакать, дворняга! — прорычал Люциус, наконец выпустив из хватки оледеневшее лицо эльфийки, после чего демонстративно проведя ладонью по мантии, как бы оттирая ее от невидимой грязи, бросил взгляд на Кеват. — Учти, после зимы идет весна, малыш. Если ты солгал мне, я примусь и за твое воспитание! - Хозяин, я лично провожу вас до пленника! Охрана уже допросила прибывшего. — тараторил Кеват, пользуясь несвойственным для домовиков красноречием. — Пропавшему начисто стерли память, он едва вспомнил собственное имя. - Вот как! — удивился Малфой, тут же решив, что, вероятно, не пришедшие на помощь коллеги по службе, возможно, что-то знали и...похищение Флетчера было организовано кем-то из их общества. Но было ли это во вред или на благо? Он напугался и, похоже, был уже не рад скорому, неожиданному возвращению Наземникуса. — Показывай!

***

- Вот он, хозяин! — учтиво пропел Кеват, уступая в подобие поклона дорогу своему господину. Они спустились в подземелье.       Люциус молчал. Он не знал, что и говорить. Перед ним сидел тот самый Флетчер, с таким же болезненным цветом кожи, наглым выражением лица и отрешенным, стеклянным взглядом, которого охрана упустила из виду пару дней назад. Люциус не понимал, как ему следовало действовать дальше. Сыну грозила опасность, но внезапное осознание того, насколько новый Наземникус мог быть или не быть похож на старого вдруг напугало его. Следовало убедиться. - Если это не он? — брезгливо, полушепотом спросил Люциус. - Господин? — непонимающе пропищал Кеват. — Моя магия не чувствует подвоха. - Ты уверен? — надменно, переведя пустой взгляд на домовика, процедил Малфой. - Абсолютно, господин. Перед вами Наземникус Флетчер. Как я и говорил, ему стёрли память. Мы нашли его в этом углу, — Кеват бросил взгляд на пыльный, темный уголок камеры. — охрана услышала хлопок трансгрессии, но, когда наряд ворвался в камеру, с ним уже никого не было, кто мог бы привести…или вернуть его сюда. - Вы обыскали его? — вновь шепотом поинтересовался Люциус, не глядя на Кеват. - Обыскали, господин. Ничего. — облегченно, переведя взгляд на стоящего рядом домовика в медном ошейнике с символикой кленового листа, заключил Кеват. — Абсолютно ничего! - Доложите госпоже о новостях! — тихо выдохнул Малфой. — Приготовьте пленника к транспортировке и летучий порох. Через час я отправляюсь в Хогвартс с зимнего крыла, позаботься о Талви, она будет сопровождать меня. Если что-то пойдёт не так… — зашипел он. - Кеват все сделает, как сказал господин! - Если что-то пойдёт не так, ты ее больше не увидишь! — закончил, намекая на Талви, Люциус.       Раздражённый непредсказуемостью ситуации, Малфой резко развернулся на каблуках и ушёл прочь из подземелий, по пути обдумывая тактику поведения при неизбежной встрече с пожирателями и Лордом. Он не знал, не понимал, как именно ему стоит доложить обо всем повелителю, какую ложь выдумать, поэтому, ведомый страхом и перманентным, еще сильнее в последние три дня укоренившимся чувством тревоги, он решил, что отправится в Хогвартс не только для доставки Флетчера, но и для встречи с Северусом, на мудрость которого он больше всего сейчас рассчитывал. - Спрятала? — полушепотом, убедившись, что хозяин ушел, спросил, глядя на эльфийку с медным ошейником, Кеват. - Да! — кивнула немая эльфийка Пудота, следящая за осенним, менее посещаемым в отсутствии Драко, крылом мэнора. - Отдай это Талви, когда она вернётся. Она знает, что делать. — объяснил жестами Кеват, колко глядя в глаза Пудоты.       Она не вызывала доверия у штата эльфов, так как в детстве, не справившись с наказанием от Абраксаса, едва не сошла с ума.       Ее отправили в Мунго, но речь, навсегда утерянная, не могла быть возвращена ей, поскольку пережитый стресс от столкновения с гневом старого хозяина, оказался не по силам маленькому эльфу, случайно уронившему чайник с чаем на ковёр зимней гостиной, в которой так любил проводить время Абраксас. За эту оплошность ей и всем другим эльфам нацепили ошейники с символикой времён года, соответствующей четырём крыльям мэнора. Осеннее, зимнее, весеннее, летнее. В первом служили самые неугодные. Туда после провинности попала и Пудота, пережившая много лет назад настоящую пытку. Ее высекли прутьями до полусмерти и отняли имя, обозвав финской осенью.       За дружбу, за заступничество других эльфов: Кеват, Талви и Кеса (толстый, хмурый эльф, отвечающий за летнее крыло) их нарекли весной, зимой и летом по аналогии с Пудотой.       С тех самых пор их жизнь превратилась в ад. Они управляли остальным, распределённым по временам крыльев мэнора штатом эльфов, но эта управляющая должность была хуже настоящего, официального (ожидаемого телесного) наказания. С них спрашивали за всё и наказывали за всех. И Пудота, находившаяся в осеннем крыле, наверняка не пережившая бы очередного наказания из-за малейшей оплошности, была благодарна за своё место, в котором у неё почти не было хозяев, но, к сожалению, не было больше и союзников. Молодая госпожа Нарцисса лично позаботилась об этом, когда история Пудоты по-своему тронула ее сердце; из лучших соображений на счёт изувеченной эльфийки, от которой больше не было толку, она распорядилась изолировать бедняжку, чтобы Абраксас не расстраивался, а Пудоте не доставалось сверх положенного.       Она была одна. Пока не приезжал Драко, так часто любивший пропадать в осеннем крыле мэнора, потому что только там он мог быть в одиночестве. Вдобавок, немота Пудоты была ему только на руку. Она не могла донимать его заботой, как не могла бы и разбалтывать монологи, которые он иногда вёл под действием лечебной травы, которую иногда в самые тяжелые моменты жизни курил, запираясь в оранжерее с бругмансиями.       Их дом был странным. Но лучше всего об этом были осведомлены не хозяева, а прислуга. Ненавидя Пудоту за неудобность и негодность, остальные эльфы обходили ее стороной, кроме тех немногих, что служили вместе с ней в ее подчинении. Но теперь все было иначе.       Все изменилось тогда, когда Кикимер передал Наземникуса Пудоте, дежурившей в то время у подземелий в качестве стража, отслеживающего вмешательство, магию домовиков в деле о пропаже Флетчера по настоянию обезумевшего паранойей Люциуса.       Она увидела Кикимера с узником и не смогла позвать на помощь, когда он, выполняя приказ своего нового хозяина — Поттера, поднес указательный палец к своим серым, сухим губам, заставляя Пудоту замереть, и передал ей серебряную заколдованную вилку Блэков, принадлежащую реликвии из сорока приборов, что пылилась и лежала без дела на Гриммо. Он вернул Пудоте драгоценную вещь; прослушивающее, экспериментальное устройство Бродяги.       И это была прихоть Гарри, на которую все согласились. Так уж вышло, что Кикимер был связующим звеном между родственными ему эльфами Малфоев, с которыми он почти одновременно поступил на службу двум благородным домам из земных недр финской земли, в которой их общих предков на смену старым, доставшимся в наследство, домовикам из Уэльса, находясь в экспедиции, нашёл когда-то Арктурус Блэк III, переживший даже молодого хозяина Регулуса.       Все знали, что теперь Кикимер принадлежал не людям, а дому и памяти о нем, поскольку все мужчины-Блэки были мертвы, но никто не знал о том, что, почивший на благо рода, Сириус оставил все имущество своему крестному сыну. Это была не первая хозяйская тайна, которую Кикимер хранил и оберегал безупречно. Это самая тайна и привела его к Малфоям.       Перед тем, как трансгрессировать с Флетчером, Гарри приказал домовику отыскать, описываемый в дневнике Сириуса, артефакт, о котором было сделано предостаточно шуточных, а порой и совершенно пошлых, записей юного анимага.       То была вилка. Простая, с фамильным гербом, серебряная вилка, прежде лишенная магии. И это была шутка, о которой знал только Сохатый, поскольку лишь он, будучи сыном богатых родителей, мог понять, обещающий веселье и опасность, задор Сириуса. Фамильное серебро. За его порчу любая, уважающая себя, мать снесла бы голову своему отпрыску. И Сириус, как и Джеймс, были невозможно рады вновь испытать судьбу, поглядеть на последствия намеренной ошибки.       Это была простая, совершенно бестолковая магия, изменить или отменить которую было невозможно. И это была просто вилка. Вилка, которая могла подслушивать все, что происходило в помещении, даже если она была заперта под семью замками в чемоданчике, припрятанным под кроватью, с остальным фамильным серебром - изоляция не представляла проблемы, ведь для того, чтобы слышать все, что происходило — достаточно было оставить прибор в комнате, а парную ложку, идущую в комплекте с этой вилкой, отмеченной именным, личным узором члена дома Блэк, напоминающем звезду Сириуса в созвездии Большого Пса, под стать имени владельца приборов — оставить у себя.       Это была дурацкая магия, на которую Сириус согласился, не имея дома никаких других развлечений, кроме намеренного вредительства фамильной безупречности. Это была вилка и ложка, которую следовало поднести к уху, словно трубу телефона, чтобы тайны отца или матери стали известны таким глупым образом. И это был шанс. В руках Гарри этот артефакт, милое напоминание об отце и крестном — был памятью о любимых людях и шансом на выживание.       Говоря о причинах поступка Поттера и Кикимера, нельзя не вспомнить Добби, прежде управляющего мэнором, которому подчинялись и Талви, и Кеват, и Кеса, и Пудота, ведь он имел определенную репутацию предателя. Он был домовиком, желающим для себя свободы, а не счастье хозяину. И полученная им жизнь, лишенная приказов, рабского труда, показалась в момент, на пороге 21 века остальным товарищам по службе какой-то маниакальной, недостижимой, но привлекательной и, вместе с тем, грешной целью. Хоть этого и не говорили вслух, дабы не навлечь на себя гнев старых домовиков-стражей, которые ничем не управляли, но докладывали о дисциплине и общем настроении прислуги хозяевам, что-то в корне изменилось. Появилась надежда. Дело в том, что Добби, сам того не осознавая, стал новатором в мире магических контрактов, заключённых между людьми и не людьми. И это было актуально тогда, когда магический мир рушился на глазах. Это было актуально тогда, когда этому способствовали сами хозяева, отвлекаясь на военные стратегии по борьбе с мальчишкой, не представляющим, по мнению эльфов, никакой опасности тому, что было для них свято, а именно традициям, домам и правилам.       Кикимер, имевший влияние на домовиков мэнора, как самый взрослый эльф, с которым штат Малфоев состоял в родстве, мог оказывать некоторое давление или, правильнее сказать, влияние на тех, кто ещё соблюдали возрастную иерархию и были верны традициям рода. Потому, на свой страх и риск, не имея возможности ослушаться молодого хозяина, Кикимер, ведомый тревогой за собственную шкуру и исполнительностью одновременно, отыскал милый артефакт на Гриммо и в тот же день поспешил с ним к Малфоям, заодно вернув Флетчера, внешне, если ещё не на деле, напоминающего покойника. Наземникус, говоря по правде, в этом задании был вторичен и Малфоям, точнее Люциусу, можно сказать, повезло и не повезло одновременно.       Его встретила Пудота, а затем и Кеват, который, услыхав из подземелий слёзы Талви, решился на глупость и ввязался в подлое, как он сам потом жалел, дело. Они приняли Наземникуса, договорились о сделке со старым Кикимером, привет от которого передавал благодарный за своё прошлое, устроенное Добби, спасение Гарри, и поклялись молчать. Кикимер предложил им свободу и они согласились. Разумеется, что это была чистой воды провокация и манипуляция, но в современных реалиях, в которых неминуемая война обещала закончиться огромными потерями для благородных домов, а значит и для сотен домовиков, выбора у Кеват, можно сказать, не было и без той самой, вовремя подвернувшейся ему, провокации со стороны старого, глубоко уважаемого им, Кикимера.       К тому же, уже многим известная суть пророчества гласила о избранности мальчишки и о его предсказуемой победе над Лордом, чьё имя нельзя было произносить во избежании гнева и проблем у хозяев. Это был аргумент. И это был страх, а страх, как известно, есть древняя, движущая сила, сидящая в каждом живом существе, направляющая к безумству, бегству и всякому безрассудному, смелому, отчаянному поступку.       С этого самого дня, одномоментно дом Малфоев, чье благородство уже давно было истерзано наследственной или приобретённой в стенах мэнора жестокостью и отчужденностью от чувств живого, пусть и отличавшегося внешне от хозяев, навсегда и бесповоротно, будто в самосуд, лишился прислуги, не видящей больше в раболепии и покорности прежней обязанности, а в условиях сложившейся сделки с Поттером — предательства, ведь формально они ему не содействовали, по крайней мере серьезно, а лишь не мешали. И последние три дня ада стали решающей последней каплей для тех, кому предстояло выбрать сторону.

***

      Родительство, как явление, само по себе представляется результатом эгоистического решения: принести в мир кого-то, напоминающего себя самого.       В большинстве случаев, у пар, готовящихся к рождению ребенка, всевозможные споры о внешней принадлежности к одному из родителей начинаются еще на этапе зачатия, когда плодного яйца еще не существует, а существуют лишь попытки его создать. Думать, что подобный эгоизм покидает родителей, когда образовывается плод, когда он рождается и когда он начинает осознавать себя отдельным существом — большая глупость. Родительство — эгоизм, но в некоторых случаях, при определенном наделении этой части жизни некой нравственностью — оно может превратиться в благородство, подвиг, не говоря уже о том, что это все же труд, пусть, в первую очередь, осознанный, добровольный и, как всегда бывает задумано, идущий родителям, свято верующим в необходимость продолжения и прославления своего генома, на благо.       Эгоизм — вот и вся формула. Единственный ответ на все вопросы, мучающие Драко на протяжении всей жизни. Эгоизм Люциуса, его субъективное понимание родительства, роли отца, отравленной неудобной, не успешной службой на существо, не стоящего и капли отданного, положенного сыну и жене, внимания. Эгоизм. Вот так просто.       Драко был умным и эмпатичным ребенком, поэтому никогда при ширине и глубине своих знаний и выводов, сделанных не по годам, не осмеливался предполагать подобные идеи об эгоизме и родительстве вслух, поскольку знал скверный характер отца и понимал, что для его немилости нужно было совсем немного. Что до высказывания личного мнения? В доме Люциуса, в его доме, как он сам любил подчеркивать, это было, как думал Драко, неразумно, а как думал Люциус, невозможно, поэтому подобные проявления личности единственного, по словам Нарциссы, желанного ребенка — были запрещены. Родитель - голова, а ребенок - когда-то принятое решение этой головы; так позиционировал отцовство Люциус, который все время злился на свое собственное, когда-то трезво принятое решение — иметь Драко. Малфой знал это, потому, как часто замечал, насколько ничтожные по степени агрессии идеи могли разозлить отца, и от этого, опасаясь за собственное хорошее или, лучше сказать, просто нормальное настроение, как всякий ребенок, много лет назад принял верное решение отдалиться от Люциуса настолько, насколько это было возможно, пока приходилось быть зависимым и жить в его доме. Но не знал он, что вся злость, направленная на свое решение, была заключена не в разочаровании в результате этого решения, а в том, что ребенок - является неотъемлемой, вечной, отражающей частью жизни человека, от которого он родился. И Люциус, ненавидящий себя за многие вещи, сделанные в жизни, сделанные Нарциссе, видя в Драко свое внешнее отражение и внутреннюю светлую противоположность — испытывал к сыну что-то сродни зависти, граничащей с болезненностью, с которой человек продолжает играть в азартные игры, точно зная, что никакого выигрыша уже не будет; истребляя сына, он продолжал верить в него, потому что любил.       В его жизни — Драко был живым напоминанием о том, каким он мог стать и кем в итоге не стал. Был напоминанием недостойности его матери, ее материнских убитых чувств, был напоминанием давно умершего Абраксаса, который воплощал собой идеального сына, мужа и отца. Был напоминанием большого, невозможного жизненного проигрыша. Напоминанием тяжести внутреннего эгоизма, которым он жил и живет с тех пор, как встретил Лорда. Поэтому, не желая все время видеть неуспех принятых молодых решений, все еже продолжая жить эгоизмом, он толкал сына в ту грязь, в которую сам по глупости залез много лет назад. Он жаждал доказать Нарциссе, что его внутренние демоны, мнимо зародившиеся в нем еще, как он любил лгать, в утробе, были и есть в Драко, что все, кем он стал — не результат ошибок, а проявление заложенного в нем ДНК матери, которую он, удобно для подобных оправданий, не знал, и потому мог сбрасывать на нее все, обнаруженные в себе в процессе жизни, минусы. Он убеждал жену, что все, что он представлял собой сегодня, все это — было видно сразу, с первого дня их знакомства.       Он жаждал убедить, заставить уверовать её и себя в то, что он — это осознанный выбор Нарциссы, когда она сказала ему "Да", а не взращенный собственными ошибками и эгоизмом монстр, затмивший когда-то благородного юношу, предписав сыну те же подлые, что были в нем самом, качества через принятие им метки, службы Лорду и отказу от толерантности по отношению к полукровкам и прочим предателям крови. Но в Драко ничего этого не было, как бы Люциус не тянул его в болото, и не могло быть. И дело было не в том, что ужас его ожидаемого характера разбавила Нарцисса, это вообще было в корне неверно; дело было только в Люциусе. Он никогда не был тем человеком, за которого себя выдавал. Все казни, пытки, интриги и жестокость были ему противны. Он быстро старел, много пил, плохо спал, не посещал супругу, был жесток с сыном лишь от губительного, не покидающего ни на мгновение осознания глупости всех принятых прежде решений. А метка, как и добрый сын были тому наказанием, напоминанием.       Это бывает тогда, когда женщина заявляет переменившемуся мужчине "Раньше ты был другим!" и оказывается права, потому что это правда, а в ответ получает лишь "Я всегда был таким! Ты знала за кого выходишь замуж!". И это, к сожалению, распространено, ведь мужчины никогда не признают за собой негативных перемен тогда, когда есть оправдание генами и некой предрасположенностью, выдуманными инстинктами. А еще это бывает тогда, когда отец-алкоголик, зная о губительности страсти, не желая превращаться в животное в одиночку, предлагает сыну бокал вина, как только он входит в возраст, в котором он сам впервые пристрастился к алкоголю. И Люциус, будучи человеком образованным, чтобы понимать свою вину за эти оправдания, основанные на ненависти к сыну, таки понимал ужас своего поведения, но будучи человеком слабым — ничего не мог с этим сделать.       Что до зависимости или, точнее, регулярном напоминании о ней, то она, как ничто другое способна уничтожить всякую, даже самую крепкую, целостную личность, за которую всегда за пределами дома выдавал себя Драко. Как много лет назад, так и сейчас, стоя перед отцом в стенах ненавистной школы, которую для него выбрала мать, ему приходилось испытывать невообразимый стресс, который понимает любой ребенок, способный угадывать по амплитуде шагов, звучащих за дверью, настроение родителя и то, насколько тяжелым будет неминуемый разговор или наказание, а может и то, и другое сразу. Люциус в своей привычной манере стоял в кабинете Снегга, колко поглядывая на сына и сжимая свободной рукой плечо Талви, что жалостливо косилась по очереди то на Драко, то на Северуса. Он доставил Наземникуса живым и невредимым и взамен, не сказав с приезда ни слова, ожидал от Драко, по меньшей мере, поклона, но не получив и приветствия, был раздражен собственным приездом и желал убраться из этого, как он сам любил говорить, проклятого места, как можно скорее. Радость за сохранность благополучия сына смешивалась в душе его вместе с ненавистью, которую будили в нем светлые порывы наследника, что стоял сейчас у стеллажа с зельями и мечтательно разглядывал колбы, пока они оба, находясь в гробовой тишине, дожидались, когда Северус закончит письмо к Лорду о том, что пропавший пленник найден и сможет, о чем заранее было договорено, поговорить с обоими о предстоящем задании. - Есть! — равнодушно, кинув письмо в камин, заключил Снегг. — Что ты хотел, Люциус? - Я бы хотел, чтобы он... — сухо начал, бросив взгляд на сына, Люциус. — ...остался жив. - Хотел... — раздраженно себе под нос выдохнул Драко. - Тебе не впервые позорить свою семью, дорогой сын, мы с матерью знаем это, но то, как далеко ты готов зайти, чтобы унизить нас...за доброту — уму непостижимо. — злился Люциус. — Что мне с ним делать? Северус? Драко! — рявкнул он, выкидывая трость вперед, от чего Талви резко зажмурилась. — Посмотри на меня, щенок! Ты хочешь умереть? - Какое тебе дело? — наконец подняв глаза, устало ответил Драко. — Не делай вид, что тебе не все-равно. Северус, — переведя взгляд, начал он. — мне нужно идти, я слышал это миллион раз, у меня, как ты знаешь, мало времени... - Прояви уважение, мальчик. — холодно оборвал Снегг. — Люциус твой отец, он переживает за тебя, он лю... - Хватит, прошу, мне давно не 13, чтобы вестись на эту чушь! — рявкнул, выставляя впереди себя ладонь, Драко. — У меня действительно мало времени! - Драко, — начал Люциус. — просто расскажи мне о том, что ты собираешься делать. Я здесь, чтобы помочь тебе, раз уж ты полез во все это. Мама не переживет, если с тобой что-нибудь случится. — не дрогнув ни одним мускулом, произнес он.       Признаться в собственной привязанности, высказать свои переживания о потенциальной гибели сына Люциус не смог даже в, вероятно, последнюю их встречу. Он ненавидел себя, но ничего не мог с этим сделать. Горечь эгоизма, застрявшая в его сердце, выбросила в кровь очередную порцию яда. Он вскипал. Драко впервые за долгое время посмотрел на него с неким пониманием, с принятием и надеждой. Неожиданно для всех. И это глубоко ранило Люциуса. Он знал, что вернувшись домой — забудется бутылкой огневиски. - Ты хочешь помочь? — недоверчиво, тихо сказал Драко. — Мне нужно знать правду, потому что, если нет... - Я помогу тебе, если буду знать, как именно ты собираешься преодолеть это задание. Я уже делаю все, чтобы ты его преодолел, Драко, я нашел и привез Флетчера. - Хочешь сказать, это не ты спрятал его? — удивленно спросил слизеринец. - Драко, как глупо! — вмешался Северус. — Советую думать о том, что говоришь. С каждым новым словом ты заставляешь уважать себя все меньше и меньше.       Драко выжидающе посмотрел на Снегга, затем на отца, потом на сонную, борющуюся с обмороком, Талви и вспомнил о Грейнджер, с которой он мечтал пробыть вместе, как можно дольше. Он отчетливо представил ее лицо, силуэт, голос и интонацию. В его мыслях она воплощала собой некое, всегда сопровождающее душу человека, божество. Нечто высшее, недостижимое, то самое, что откликается на перемены в погоде, в атмосфере, стихии. Он видел ее с золотистыми волосами, танцующую для него в его комнате с мокрыми волосами. Она смеялась. И мечта эта длилась всего мгновение, когда разум его, отлично натренированный крестным отцом, почувствовал присутствие чужих, непрошеных глаз. Он, обдумывая мысль о том, чтобы довериться отцу, вспомнил главную причину, по которой мог сделать это, когда хитрый, пустой взгляд отца, сосредоточенный на его лице, в мгновение прояснил то, что у Люциуса не получилось сделать. Лицо слизеринца налилось кровью. - Легиллименс?! — закричал Драко. — Легиллименс?! Ты сошел с ума! Прочь отсюда! Прочь из моей головы! — удерживая палочку в боевой готовности, рвался он. Северус, быстро все осознавший, старательно удерживал его за руки. — Прочь! Вон! - Драко, прекрати сейчас же! — кричал директор. — Успокойся!       Люциус же, увидев в глазах сына, когда-то удачно посеянных им чертят, улыбнулся сам себе, на прощание кивнул Северусу, борющемуся с Драко, и вышел прочь с Талви, которая до последнего, с застывшим ужасом, не отворачивала головы от лица Драко, выражением напоминающего молодого Абраксаса, которого она хорошо помнила, в приступе бешенства. - Оставь меня! — продолжал отбиваться Драко, когда дверь за отцом и Талви уже тяжело захлопнулась. — Оставь! — рявкнул он, больно ударив Снегга по руке. - Ты не заслуживаешь моей лояльности, щенок. — поднеся руку к губам, раздраженно произнес Северус. Лицо его, обезображенное многолетним одиночеством, просияло мучением физической боли и сердце Малфоя пропустило укор. — Глупый мальчишка! — бросил он, пройдя вглубь кабинета, и больно, специально задел широким плечом Драко. - Займи уже какую-нибудь сторону, Северус! — не поворачиваясь, устало задрав голову к потолку, прошептал Малфой. — Это уже смешно... - Говоришь прямо как Лили. — послышался глухой, вымученный ответ из кладовой. — Как Лили. - Я почти повторяю твою историю тогда, когда ты, зная обо всех страданиях бездействия, способствуешь этому бездействию. Только я должен сказать, — все еще не поворачиваясь, говорил Драко. — что все твои попытки, попытки отца не увенчаются успехом. Я зашел слишком далеко, Северус, у меня есть обязательства... — на этих словах Малфою стало немного неловко. — ...я мужчина. - Секс еще не делает тебя мужчиной. — оставаясь в кладовой и обрабатывая ушиб, отвечал Снегг. — И я не мешаю тебе, скорее наоборот - содействую. - Секс тут не при чём. И я не верю тебе. - А я не верю тебе, что секс не при чём. То, что у меня было к...с годами изменилось. Вспоминая свое чувство в 16, в 21, когда она погибла, в 30, и в 37 — я могу отследить динамику ощущений и с уверенностью сказать тебе, что, то, что я принимал за любовь в 16-18 — была похоть, желание обладать, а позже, это уже было...другое.       Северус не мог говорить о любви к Лили, не чувствуя себя уязвимым. Поэтому, разговор, который был необходим Драко — был его личным преодолением большой ментальной преграды о памяти о любимой женщине и памяти о том, от чьих рук она погибла. Ему казалось, что любовь к Лили — есть призыв смерти для всех, кто к этому может быть хоть как-нибудь причастен, пусть даже и сопереживанием, поэтому он никогда не говорил о ней с Поттером, помня наказ Дамблдора о необходимости всегда защищать мальчика, который выжил. Но сейчас, чувствуя подорванность духа Драко, Снегг верил, что если сейчас не поделится своим сердечным опытом, то невольно молчанием сделает для Малфоя только хуже. - Я на твоей стороне, Драко. Я помогу тебе вместо всех, чьей помощи ты мог бы желать. Я даю слово. — выходя из кладовой и протягивая здоровую руку, уверенно произнес Северус. - Обещаешь? — недоверчиво, глядя прямо в обсидиановый омут глаз, скрывающий океан тайн, директора, произнес Малфой. — Я переживаю не за себя, я бы не сомневался...если бы речь шла только обо мне. - Я знаю. Теперь я знаю это лучше всех, Драко. Обещаю, что помогу так, как нужно будет тебе, а не мне или твоему отцу. — тепло ответил Снегг. — Взамен прошу не лезть на рожон и по возможности...не убивать Флетчера. Это отдалит тебя от того, что тебе дорого. Я знаю...знаю о чем говорю.

***

- Я не хочу ничего слышать об этом! — наскоро выползая из кровати, кричала Панс. — Сейчас же забери свои слова назад! - Ты правду не хочешь слышать, а не мои слова. Мне нечего забирать, не будь ребенком! — устало, потирая переносицу, отвечал Блейз.       Последние две проведенные ночи в выручай-комнате, которая умело принимала форму номера отеля Ritz в Париже, в котором они как-то почти безвылазно провели целый месяц на летних каникулах, с пятого курса, не скрепили молодые, терпящие кризис, отношения, как им было положено. - Ты понимаешь, что рано или поздно это произошло бы... - Меня поражает другое, Блейз!— завязывая шелковый халат, злилась Панси. — Меня бесит твое спокойствие, безусловное принятие этой, как ты любишь говорить, правды! — хватаясь за лоб, продолжала Паркинсон. — Тебе...все-равно? - Ты понятия не имеешь, что я пережил тогда, когда впервые получил безусловный отказ и от своей матери, и от твоей. Сейчас...я предпочитаю не ковырять рану, которой и так никогда не зажить. А ты! Мееерлин, — устало, поднимаясь вслед за девушкой, промычал Забини. — Ты хочешь испортить то, что нам осталось? - А что нам осталось?! — нервно закуривая сигарету, не смотря на парня, крикнула Панси. - Целый год, Панси, еще целый год. — спокойно, вплотную подойдя к Паркинсон и нежно взяв ее за подбородок, ответил Блейз. - Все изменилось, дорогой. — ядовито, ненавидя себя в этот момент, процедила слизеринка. — Я получила сову от отца. У него на меня большие планы и причем скорые. — нервно стряхивая пепел, боясь заглянуть в глаза любимому, прошептала Панси. - Что? — неверяще, отойдя на шаг, изумился Блейз. — Ты говорила...год? - Феликс Розье вернулся из Перу с огромным состоянием и желанием поживиться, подобно змеезубам, которых он так любит, свежим мясом. — сбрасывая пепел, тихо злилась Паркинсон. — А отцу...ему нужно налаживать связи.       Забини застыл на месте и не смел пошевелиться. Планы, сотни, проведенных ночей вместе, обещанные ему последним учебным годом; все в миг разрушилось. И Панси, странно ведущая себе в последнее время, когда она с новой, несвойственной ей легкостью к жизни приняла Джинни в свой маленький кружок, которым ни с кем никогда не хотела делиться, и согласие...безропотное, честное, постоянное...на близость, на помощь, на участие — всё это было не просто так. Они оба знали о том, что это произойдет. В этом Забини был прав. Но что это произойдет так скоро, что она будет скрывать это и, наслаждаясь любовью с ним, глубоко в душе будет страдать предвкушением тюрьмы, обещанной ей сменой фамилии — осознание этого выбило его из колеи. Он не знал, что ему говорить, что делать. Все, что он чувствовал — злость и вину. Злость к ней за молчание, к жизни за обстоятельства и вину за вечные упреки о том, что она, как он всегда любил говорить, ковыряет рану. - Он приехал, чтобы присутствовать на турнире. Отец столкнулся с ним в министерстве, когда он приезжал декларировать новое... — злобно, повторяя характер слов отца, подчеркнула Панси. — ...нажитое имущество в налоговый отдел. Ему около тридцати, не был женат, без детей. Мечтает обзавестись семьей, чтобы воплотить социальные аппетиты в жизнь. Аппетиты...Дафна как-то рассказывала какие у него аппетиты. Он распускал руки, когда ей было четырнадцать. Похотливый ублюдок. Что ты молчишь? — не выдержав давления, резко потушив сигарету о свою хрустальную, нефритового цвета пепельницу, она развернулась к слизеринцу лицом. - Почему не сказала раньше? — не глядя на Паркинсон, еле шевеля губами, спросил Блейз. - Чтобы тревожить рану? — раздраженно, маскируя ненависть к себе, бросила она. — А что бы ты сделал, Блейз? - Это уже мое дело! — вскрикнул он, подойдя вплотную и обхватив ее лицо двумя руками. — Это мое дело!       Их лбы соприкоснулись и Панси, не разрешавшая себе эмоциональных излишеств, как она сама это называла, в попытке приберечь нервы, что ей были отведены природой, для супружеской жизни с идиотом, которого бы ей выбрали родители, и переосмысления самой большой жизненной утраты, расставания с Блейзом, наконец зарыдала, сотрясаясь всем своим телом.       С высоты его роста, она казалась ребенком, но с высоты объединяющего их чувства, они оба были возвышены в том любовном смысле, которым то самое наделяет всякий толковый поэт и писатель. Они были смелой молодой парой, готовой пойти на все жертвы, чтобы быть вместе, но не знающей путей для этого. Осознание собственной беспомощности, невольная ассоциация себя с той парой, что образовалась на их глазах, и общая огромная дыра несчастья заставляла их прижиматься друг к другу сильнее и сильнее тогда, когда для сохранности запаса нервов, как рационально думала Панси, им следовало отвернуться друг от друга и пойти разными дорогами, сохраняя любовь в душе при желании, но в том характере, в котором хранят любовь к умершим. Тихо, верно, молча. Однако, как этот путь не был привлекателен для той разумной части сердца, что еще сохранялась в ее душе (Блейз отдавал себя на 100%) — это было невозможно тогда, когда они были так юны, свежи и переполнены гормонами. Они не могли надышаться, налюбоваться друг-другом и одна мысль о том, что когда-то этого взрыва окситоцина, целого фейерверка эндорфинов не будет — заставляла невольно задумываться о гуманных видах парного, как было сделано в известной трагедии, суицида, но и это нельзя было назвать выходом для тех, кто имел непреодолимую жажду к жизни, усиленную многолетним гнетом системы общества, в котором они находились по ненавистному праву рождения. - Ты не оставишь меня? — прошептала Панси, больно хватаясь за высокое плечо Блейза. — Скажи, что не оставишь меня! - Никогда. Я ни за что не оставлю тебя. — по прежнему обхватывая широкими ладонями любимое лицо, пообещал он, прежде, чем прильнул к просящим губам.