fêtes galantes

      Резко хватая Джинни за руку, Панси, пробежавшая целый коридор в попытке дозваться рыжеволосую, со злостью развернула гриффиндорку к себе и обнаружила, что та плачет. Молниеносная неловкость, и, вдруг неожиданно-ощутимое сочувствие к бледной Уизли пронзили обычно невозмутимую Паркинсон. - Я ее напугала? — подумала она прежде, чем Уизли успела нацепить дежурную улыбку отличницы. - Что-то случилось? — спросила, наспех утирая слезы, Джинни.       "Что-то случилось?" в контексте их взаимоотношений — был извечный вопрос на протяжении всей учебы в Хогвартс обеих.       Они задавали его, когда "случайно" толкали друг-друга плечом в просторных коридорах школы или когда схлестывались на поле квиддича, или когда МакГонагалл, Снегг демонстративно снимали у враждующих факультетов баллы; иногда на потеху своим детям.       Вне зависимости от расписания, от дня недели, от итогов матчей вопрос этот всегда произносился этими двумя с совершенно разной интонацией, но за всю историю существования их вражды - никогда с искренней, лишенной сарказма или злорадства.       Возможно, излюбленной, лишенной всякой сердечности, интонации было суждено не меняться даже после выпуска обеих или сноса здания школы после проигранной войны, но сегодня, сейчас, когда их лучшие друзья создали странный, необъяснимый доводами рассудка союз, когда их перманентная неприязнь к друг-другу должна была свестись к минимуму по ряду причин, но явно не из-за искренней тяги быть где-то поблизости друг с другом, как это бывает свойственно нормальной дружбе — все эти "возможно" остались в прошлом из-за взрослого поступка девчонки, ожидающей скорый конец своей свободы быть той, кем она всегда являлась. Злой, справедливой, дерзкой, любящей, горячей, холодной, но только не равнодушной.       Ровным счетом, Паркинсон ничего не знала о душе Джинни, о ее порядочности, нравственности или безнравственности, но, отвечая лишь за себя, она, давно приметившая странное поведение Уизли, ощутила в своем бардаке повседневности яркую вспышку потребности быть полезной, пока это еще было возможно, как можно большему количеству людей; особенно тогда, когда люди эти входили в священные 28.       Не зная насколько она могла быть нужна Уизли, Панси, впервые за всю жизнь, смерив гордость, решила вмешаться в чужую, прежде почти безразличную праздность бытия, как сама она любила говорить, с участием, способным изменить что-либо в судьбе человека к лучшему, даже если предложение это могло быть резко отвергнуто. - У тебя? — нахмурившись, и заведя подружку Поттера в туалет Миртл, поинтересовалась слизеринка.       Джинни выглядела очень плохо. - Не понимаю о чем ты! — съязвила она, выдернув руку из крепкой хватки. — Что тебе нужно? - Так и думала! — окончательно убедилась Панс.       Видеть заплаканную Уизли, что сидела в странном одиночестве при наличии в недалёком прошлом — оравы друзей во время обедов за столом Гриффиндора — было чересчур странно.       Малфой, разумеется, не раз говорил о том, что ей было непросто, но никто не мог и подумать, что вечно непробиваемая никакими жизненными передрягами Джинни могла так долго и бесцельно страдать из-за, вполне ожидаемого, ухода Поттера. Ее будто подменили. И Панси, ставшая шестым чувством Малфоя на момент, пока тот налаживал мимолетную личную жизнь и связь с родителями, первая заметила странные перемены в поведении капитана по квиддичу сборной львов.       Лучшая подруга Грейнджер, ее правая рука, ее слабое место. Она внезапно ушла в себя, стала выглядеть бледнее собственной тени; какие-то странные круги под глазами, худоба, избегание всякой активности, кроме необходимой, постоянные отлучки посреди уроков; и очень часто, как позже было известно от сэра Николаса — к мадам Помфри. Все это было странно. Все это тревожило и волновало и без того особенно-беспокойное в последнее время сердце Паркинсон.       В какой-то момент внимательная Панси даже решила, что на рыжую так действуют ссоры с братом, но дело, разумеется, было более деликатным. В этом она убедилась, когда увидела абсолютное безразличие в глазах Уизли в момент, когда Рон миловался со своей блондинкой в большом зале у всех на виду, совершенно не заботясь об аппетите посторонних и чувствах бывших друзей, в том числе и родной сестры. Ей было явно не до этого.       Об интересном положении Джинни Паркинсон узнала совершенно случайно.       Размышляя после открытия чужой тайны о своей жизни, она, не вышедшая в одни выходные ни разу в гостиную, эмоционально приняла открывшееся ей - за знак, который должен был напоследок наполнить ее жизнь смыслом перед тем, как смысл этот навсегда покинет ее, как только предатель-отец подведет ее к алтарю.       Этот случай навсегда остался бы в ее памяти знаменем принятия ситуации с вынужденным браком, как нечто неизбежное, но бравая Паркинсон, насмотревшись на страдания Малфоя, и любовь Забини, решила свое знамя неминуемого одиночества и жизни в нелюбви окропить чем-то прекрасно-красным, способным будущую боль превратить не в вечное сожаление, а в воспоминания о том, как правильно она поступила, как мудро распорядилась своим временем, как умело прожила она часть жизни, отведенной ей для того, чтобы быть счастливой и нужной.       Забежав однажды на перемене с Забини в туалет Миртл для того, чтобы в юбилейный раз сотворить шалость для пополнения копилки сладких воспоминаний в знакомых стенах и пойти обедать, они вдруг услышали, как в самой дальней кабине, содрогаясь, странно всхлипывала какая-то девчонка. Ей явно было плохо. - Кто-то здорово перебрал со сливочным пивом!— синхронно подумали они и, весело улыбнувшись друг-другу, поспешили покинуть туалет для того, чтобы успеть найти для себя другое гнездышко.       Так бы они и поступили, если бы из-за странных стечений обстоятельств, которые позже Паркинсон примет за судьбоносные, они оба не задержались у самого входа в туалет по инициативе Блейза, решившего прямо у всех на виду в коридоре на эмоциях подхватить Панси на руки. - Вдруг вспомнил, как ты напилась и отдалась мне пару лет назад. Безумно сексуальная. — бормотал тогда Блейз, пока кружил свою любовь на виду у всей школы.       Хохоча во весь голос и обнимая слизеринца за пояс, пока тот что-то еще шептал ей на ушко, Паркинсон, заливаясь смехом и счастьем, случайно столкнулась взглядом с напуганными глазами Джинни Уизли, что пулей, задержавшись при виде пары на доли секунды, придерживая рукав мантии у рта, летела из туалета вслед за толпой студентов, направляющихся вглубь коридора. Никого не замечая, она неслась в больничное крыло. Об этом, уже опаздывающей на обед паре любезно сообщил сэр Николас, давно приметивший излюбленный маршрут рыжей девочки из Гриффиндора, что училась на курсе младше. - Вот, возьми это! — протягивая колбу с темно-желтой жидкостью, Паркинсон пристально посмотрела в глаза Джинни. — Тебе лучше скрывать свое положение. Если не ради себя, то ради Грейнджер. Ее переживания все то же, что и переживания Драко. Им это сейчас ни к чему, сама знаешь. - Ради себя она ничего не возьмет. Продуктивнее ткнуть ее в слабое место. — заранее решила слизеринка и оказалась права. - Панси, я понятия не им... — вспыхнув краской и не закончив своей лжи, Джинни вдруг попала в крепкие объятия. - Я никому не скажу, даю слово. В Слизерине всегда много чего происходит, но единственно, о чем знает Хогвартс - о пожирателях, о Салазаре и псевдонаследниках тайной комнаты. Думаешь, первая? — высвободив гриффиндорку из порывистой хватки, Паркинсон смерила ее строгим взглядом, подавляя в себе приступ истерики. Никогда прежде она ничего подобного себе не позволяла. — Принимай это каждый день по 2 унции за завтраком. Никаких внешних признаков и никакого вреда плоду. Когда закончится, сообщи мне и я достану еще, но к тренировкам лучше не возвращаться. Если спросят, то ссылайся на депрессию из-за ухода очкарика, то есть Потт.. - Я поняла! — вдруг рявкнула Джинни, принимая из рук Панси красивую колбу с зельем. — Я...поняла. — чуть тише, схватившись за лоб, повторила она. - Как скажешь, Уизли. — едва улыбнувшись, понимающе согласилась слизеринка. — Мне нужно идти. — развернувшись на высоких каблуках, она, на секунду засомневавшись в собственных порывах, все-таки тепло провела рукой по плечу гриффиндорки и вышла из туалета, ощутив в сердце своем то особое ликование, которое наступает, когда наконец совершаешь дело, которое долго откладывал. - Спасибо! — донеслось ей вслед.

***

- Я не готов умирать! — скандировал разум. Увидевшись с отцом и Северусом, направляясь в крыло старост, он обдумывал свою неминуемую и скорую участь убийцы или же мертвеца. Что наступит быстрее.       Приближаясь все ближе и ближе к месту, в котором он потерял и обрел ее, сердце его клокотало с той силой, с которой любило гриффиндорку, ожидающей его в его же комнате, как они и договорились после позднего завтрака с будто-бы прежде враждующими друзьями друг друга.       Ему было ужасно страшно и тяжело принять тот водоворот событий, приведший его и к любви, и к смерти почти одновременно, но мысль о том, что он мог никогда не познать того, что познал за последние сутки - разрушала покой сильнее, чем всякий зеленый луч, выброшенный злодеем в его сторону.       Открывая дверь комнаты и затаив дыхание в мечтательном приступе дереализации, будто, открыв ее - он должен был наконец проснуться и в очередной раз принять все случившееся счастье с ним за сон, а одиночество за действительность, он прошел вглубь комнаты, и, не обнаружив в ней ни души, с некой странностью облегченно выдохнул, безумно приняв увиденное за пробуждение от мечтаний, зашедших слишком далеко тогда, когда в то же мгновение оказался ослепленным женскими, мягкими, теплыми ладонями. - Угадай кто! — почти пропела Грейнджер, кое как удерживая равновесие на цыпочках.       Услышав ее голос, готовность умереть за любимую показалась Малфою единственно-правильным способом уйти из этой жизни. Сердце его пропустило залп нежности, а разум навсегда покинул всякий страх перед смертью, если смерть эта была связана со спасением Грейнджер. Ради нее хоть в огонь. - Сон. — радостно ответил Драко, нежно снимая ее руки со своего лица. Медленно повернувшись, он крепко обнял гриффиндорку, пока она ощущалась такой реальной. — Мой сон.       Нежно уткнувшись в ее, пульсирующую страстью к жизни, шею, он громко вдохнул аромат ее кожи, стянул свои руки на ее ребрах почти до треска, и сказал то, что говорить совсем не планировал. Беречь ее чувства было нельзя, как бы не хотелось. - Обратись к моей матери, если будет нужна помощь. Это моя последняя просьба к тебе.        "Последняя просьба". Будто удар молнии. Лозунг их последней встречи. - Что? — недоверчиво-весело спросила она, нежно стянув его затылок в своей хрупкой ладони. — О чем ты говоришь, Драко? — отгоняя странные мысли, она решила, что чего-то не расслышала, но сердце подсказывало, что это не так. — Я без тебя не буд... - Будешь. — высвободив ее из хватки, Малфой подозрительно сощурил глаза, сомкнул свои ладони на худых плечах и четко повторил свои слова. — Будешь. - Что? Это решать не тебе. — резко скинув его руки с себя, гневно сверля Малфоя взглядом, полным боли, Джин отошла на шаг назад, совершенно не веря своим ушам. — Мы ведь партнеры, я не стану даже мстить, я просто уйду за тобой, послуш... - Джин! — прокричал Малфой, резко швырнув палочку в стену совсем рядом с Грейнджер. — Нет. Этого не будет. Никогда.       Впервые серьезно напугавшись за себя в тех странных отношениях, что у них были, она отошла на шаг в сторону от той стены, в которую мгновение назад летела его волшебная палочка, и схватилась за сердце. Всего на одну секунду она вдруг подумала о том, что сильно поторопилась, а потом также резко передумала. Все было куда сложнее.       Он был в бешенстве. В глазах его уже плескалось раскаяние и сожаление, но порыв - причинить ей боль, был для нее слишком броским в этой ситуации, что принимать во внимание муки Драко от того бесчисленного количества жертв в его жизни, приведших его к сегодняшнему дню, к ней, ей было странно и тяжело тогда, когда кулаки его все еще сжимались в готовности причинить вред, а грудь вздымалась в бешеном ритме из-за распаляющейся внутри ярости...к ней или к судьбе — она уже не знала.       Она лишь видела, знала, что он был высоким, сильным и все еще агрессивным. Она видела его силу, мощь, вновь пробудившуюся злобу, которую она лицезрела долгие годы прежде и гнев. Безумный, маниакальный, казалось, способный уничтожить все на своем пути. Еще она чувствовала, будто выжженное в сердце своем клеймо, проклятье, диагноз, нечто врожденное или хроническое, что уже, несмотря ни на что, стерпит от него все, что угодно, лишь бы он просто был. Таким, какой он есть. Здесь и с ней. - Прошу, Джин... — начал он томным, тяжелым голосом. — ...не буди во мне то, с чем я боролся всю свою жизнь. Мы договорились с тобой обо всем в самом начале. Не подставляй меня. - Драко! — не удержав слез в голосе, она захотела подойти к нему, чтобы обнять, но, увидев перед собой останавливающую ладонь, притормозила и прижала руки к своей бешено-пульсирующей шее, которую он ласкал минуту назад. Истерика подкатывала к горлу с той же невероятной скоростью, что и любовь к сердцу, что и возбуждение к низу живота. - Не предавай меня, Джин. Только не ты. Не подходи ко мне, не люби меня, если не можешь принимать от меня то, что я не предлагаю, а даю. — тяжело процедил он хриплым голосом, отвернувшись от нее к окну.       Снегопад за витражами оттенял их ссору мнимым умиротворением выходного дня, пока она, не проглотив сердцем всю соль невыплаканных слез, наконец не заговорила.       Очень тихо, осторожно, боясь спугнуть, она, опустив голову, призналась ему в том, в чем признаваться кому-либо было слишком небезопасно, возможно, опрометчиво и даже глупо для такой хрупкой, уязвимой и одинокой души. Сдаться с повинной. Отдать себя. Подарить. Предложить раз и навсегда, отказавшись от всех прав на свободную волю, принимая все это за единственно-верный вариант своей судьбы. - Если не физически, если лишь эфемерно, но я умру, Драко, погибну, как воин, если ты исчезнешь. Я обращусь к кому скажешь. Я сделаю все, что ты попросишь, но притворяться, что жизнь моя будет возможна, если ты покинешь меня - я не смогу. С тобой я разучилась притворяться совсем. Не проси и ты меня о том, что я больше...не умею делать.       Ей вдруг вспомнились бесконечные симуляции с Роном и сердце ее нервно съежилось в приступе отвращения. Всё хуже, чем участь жестокой откровенности, несущей в себе открытые манипуляции, гнев, возможно, драки, яркую любовь и безупречный секс. Что угодно, лишь бы с ним. С Малфоем. - Обратись к моей матери. Твое согласие сохранит мой покой и сохранит тебя. Я не намерен умолять тебя. У меня нет на это никаких сил, Джин. Либо ты следуешь нашей договоренности, либо уходишь. — развернувшись к ней лицом, он, сложив руки на груди, смерил ее строгим взглядом. — Так или иначе, сделаю для тебя всё, но как и планировал раньше. Так, чтобы даже не знала.       Еле слышно подойдя к окну, к нему, она встала напротив любимого лица, обвела взглядом такие же любимые черты, рассмотрела каждую морщинку, а затем взяла в руки его ледяные ладони и, закрыв глаза, нежно поднесла их к своим горячим губам. - Хорошо, Драко. Все, что хочешь. — трепетно проговорила она, прежде, чем ее силой увлекли в страстный, глубокий поцелуй.       Мир ушел из под ног.       Он целовал ее больно, жадно, крепко. Так целуют на вокзалах, так целуют в аэропортах, так целуют на прощание.       Он захватывал ее нижнюю губу, ощущая, как нещадно она наливается горячей кровью. Хватал ее за лицо, прижимал к себе, хватал за шею, пока она, сдавшаяся и напрочь уничтоженная его страстью, сгорая от желания, возникшее в ней тогда, когда его палочка едва не влетела в нее, рвано хваталась за ворот его рубашки, сильнее привлекая к себе для того, чтобы всем телом прочувствовать вес его белоснежной, крепкой, наполненной злостью, груди. Где-то в глубине души она желала, чтобы он ударил ее по-настоящему. Чтобы он убил ее или, будто хищник - растерзал зубами.       Сопротивляться костлявым рукам, ищущим огня и боли, ему совершенно не хотелось и не представлялось возможным даже на грани смерти, на грани подступающего безумства, но не тогда, когда ее нежная вульва, пульсирующая под его пальцами через пижамные шорты, еще была слишком травмирована для секса с проникновением.       Он ощущал жар ее тела, субфебрильную температуру ее распаленной, бархатной кожи под своими пальцами, но не смел и помыслить о том, чтобы отпустить вожжи и наконец войти в нее так, как всегда хотелось. Больно, сильно, глубоко, чтобы она, умоляя и заливаясь слезами, была похожа на ту боттичелливскую розовую нимфу с сексуально-болезненным румяным лицом, зная, что он сделал с ней это.       Но глубокое чувство любви к ней, не раз прежде способное победить в молодом мужском теле даже самое дикое пламя первозданной похоти, помогало удерживать верх в нем даже в, вероятно, последнее их свидание, и поэтому, сильнее прижав ее к себе и больнее закусив ее за губы, он наконец, одобрительно улыбнувшись самому себе, отстранился от нее, чтобы не совершить ошибку, которая не доставит ей никакого удовольствия. - В чем дело? Я готова! — переведя дыхание, она вновь потянулась к нему. - Не готова, Джин. — убрав ее руки с себя, он нежно поцеловал ее в лоб, и, расстегнув и сняв рубашку, лег на кровать, приглашая гриффиндорку в свои объятия. — Мне достаточно просто тебя, девочка. Обойдемся без травм.       Не веря своим ушам, Грейнджер протестующе замотала головой, и, смерив Малфоя хитрым взглядом, подошла к изножью кровати. Он лежал на белоснежных простынях с босыми ногами, в шерстяных школьных брюках совершенно лохматый, едва румяный, возбужденный, но серьезно настроенный просто лечь спать.       Зрелище невероятное. Вновь протестующе, но чуть медленнее замотав головой, а затем не спеша стянув с себя рубашку от пижамы, обнажая розовую грудь, она кинула скомканную вещь прямо ему в лицо.       Увернувшись, Малфой лишь сексуально улыбнулся и поднявшись на локтях, подарил Грейнджер одобряющий взгляд, ожидая продолжения шоу. - Очень хорошо, мисс Грейнджер. - Мне достаточно просто тебя, девочка. — повторила она с издевкой, стягивая с себя шорты, обнажая красивые ноги и увлажненную вульву, и подпрыгивая на матрас кровати у самого изножья. — Обойдемся без травм?       Смотря на нее снизу вверх, Драко, ощущая боль от возбуждения внизу живота, молил о том, чтобы она села где-то у его лица, но милая грязнокровка, его грязнокровка лишь грациозно прошла вдоль его напряженного тела и села прямо на его живот, подложив под свои нежные складки широкую, холодную ладонь. - Тогда избавься от этого сам, если не жалко... — Малфой тут же придвинулся губами к ее груди и ощутив ладонью и торсом влажность своей любовницы, пораженно опустил голову в ее ложбинку и чуть сильнее сжал пальцы меж ее ног. — Если сможешь... — томно, сдерживая стон, повторила она. - Ты знаешь, что не могу, Джин. — молил он, хрипя грудным голосом прямо ей в сердце. — Слишком хорошо я поработал над тобой. — смакуя пальцами ее соки, выпалил он. - Потому и прошу. — чуть двинувшись ему навстречу бедрами, она рвано застонала от удовольствия из-за его напряженной ладони, резко развернувшейся ребром. — Люби меня, Драко. — умоляюще протянула она, хватая его за волосы. - Если ты так просишь, грязнокровка. — выдохнул он, схватив воспаленные губы поцелуем и наконец стянув ее под себя.       Боль и тяжесть от его торса вместе с его словами тут же отозвались в Джин новой волной возбуждения, потому, не прерывая сладкого поцелуя, ее руки спешно потянулись к тяжелой пряжке его ремня. Ей не терпелось вновь ощутить Драко внутри себя. - На моих правилах, Джин. — согласился он, на секунду прервав поцелуй, чтобы вновь жестоко прильнуть к ней.       Наспех кивнув, едва расслышав его слова в потоке громких вздохов друг-друга, она быстро расправилась с его брюками, нежно коснулась плоти, чтобы окончательно завладеть его разумом, когда Малфой, хрипло простонав, неожиданно-резко завел ее руки к изголовью кровати и сильнее навалился сверху, больно прижавшись к ней внизу до предела напряженным членом. - Не шелохнешься? — спросил он, буравя потемневшим взглядом медовый омут глаз, алеющие губы и щеки гриффиндорки. Она кивнула.       Мокро поцеловав ее в шею, он, убрав одну руку с ее запястий, сжал их еще сильнее ладонью, что осталась на хватке, а второй, свободной обхватил член и нежно проведя им по розовым, нещадно истекающим соком, складкам, от чего и Джин, и он нервно дернулись в вспышке удовольствия, мучительно медленно погрузился в нее лишь на половину.       Ее вырвавшийся стон боли он поймал своими губами. Расслабившись под весом его тела, ощутив его свободную ладонь на клиторе, боль от проникновения больше не отзывалась жжением от вновь расцарапанной раны. Было другое. Была глубина. Другая. Не запомнившаяся прежде. Будто в новинку. Будто снова впервые. Такая томная, тяжелая, тягучая, как лава, она обещала удовольствие, если обращаться с ней правильно. И Малфой знал, как довести ее до пика.       Поцеловав ее крепко в приоткрытые, алеющие губы, он по очереди захватил своими сначала ее шею, а затем и сосок, нещадно заставляя любовницу извиваться под собой от нежности наслаждения, не давая ей возможности, как следует выгнуться в удовольствии из-за скованных у изголовья кровати рук.       Она принадлежала только ему. Растеразанная, сбереженная, возбужденная, такая близкая. Она скандировала его имя, рассасывала его на языке, оставляла его на губах, когда он, выходя и входя в нее мучительно медленно, каждый раз нежно размазывая смазку меж ее половых губ, любил ее так, как всегда хотел.       Ощущая вперемешку боль от напряжения матки и расплывающихся кругов наслаждения на клиторе, она каждой клеточкой тела чувствовала электрические импульсы от его нежных, мучительно-медленных толчков, заставляющих запрокидывать голову сильнее к изголовью кровати. Ступни ее были вытянуты, бедра расслаблены, а кольца влагалища крепко сжаты. Он стонал. Громко, выходя и входя, о чем-то рвано умоляя вслух, он обращался к ней, рычал, хватал зубами ее плечи, красную грудь, румяные щеки и уши, когда она, напрочь утопая где-то в небытие, молила в момент о том, чтобы он вернулся к ней живым. Чтобы он вернулся. Чтобы он сделал с ней это еще миллиард раз.       Нежно проведя рукой по ее влажному животу, он, едва ускорив темп и увидев гримасу боли на ее прекрасном лице, которое ему уже никогда не забыть, ощутил, как она, закусывая до крови губу, начав нещадно-быстро пульсировать где-то глубоко внутри, специально сжала его собой.       Очередная порция боли и расплывающийся рекой оргазм накрыл ее с той силой, с которой город у самого побережья накрывает цунами. Огромной, нещадной волной. - Джин!       Поймав ее громкий стон удовольствия устами, он низко простонал ее имя и толкнувшись в последний раз, рухнул на нее всем своим телом, изливаясь прямо внутрь. - Как горячо... — еле слышно, будто в бреду шепчет она, распластавшись вместе с высвобожденными руками на мокрой простыне под его весом, пока он рвано дышит и ощущает отголоски волнующего, порочного удовольствия в ее чреве. — Проси все, что хочешь. Я всё для тебя. — слышит он на обрывках сознания прежде, чем проваливается в глубокий сон.