fêtes galantes

      Он проснулся раньше обычного. Вот уже неделю Поттер не мог спокойно спать. Ноябрь вступал в силу, предвещая тяжёлую, морозную зиму, а также мучения подкравшейся прокрастинации, испытываемой Гарри, который, впервые в жизни, испугавшись объема ответственности, временил с поиском крестражей.       Он не хотел расставаться с Джинни, которую обрёл, потеряв Рона, не хотел бросать Гермиону, Невилла, Луну, Симуса и Дина. Даже мерзавца Уизли он не хотел оставлять, за которым все-равно тихонько приглядывал. Однако чувство или чувства, что теплились в его душе по отношению к друзьям, а также к Джинни, что ворвалась в его жизнь настоящей любовью в долгожданный день совершеннолетия Гермионы, и держали на плаву, не давая окончательно провалиться в депрессию из-за гнетущего чувства долга, он знал, четко понимал, что в сложившейся ситуации, особенно приправленной отношениями с Джинни, что не имел права на чувства, пока Реддл был жив.       Поттер собрал рюкзак со всем необходимым еще давно. Он знал, что перед уходом напишет самым важным людям письма, потому что не сможет проститься с ними по-человечески; они увяжутся за ним. Это было известно так же хорошо, как и то, что после ссоры с Роном, ему придется покинуть Хогвартс в одиночку.       Женщин, как забавно он называл за глаза Джинни и Гермиону, брать с собой ради собственного спасения и покоя — было совершенно глупо, эгоистично и безрассудно. Безумней была лишь мысль, мельком однажды пробежавшая, взять с собой Невилла...в качестве телохранителя. Потому, не скупясь на чернила, Поттер писал свое первое письмо, посвященное горячо-любимой Джинни, и думал о том, насколько подлым или же правильным был этот совершенно мальчишеский, весьма трусоватый, романтичный или же эгоистичный жест. В формулировках он был не силён.       «Дорогая, Джинни!       Прости меня за то, что ответил тогда тебе взаимностью в выручай-комнате, если бы я не пошел на поводу у эмоций, долго сидевших в моем сердце, мы бы сейчас не были вместе. И ты бы, не прочтя это письмо, не плакала, ведь я знаю…ты будешь плакать.       Так уж случилось. Ты сама устроила очередную вечеринку для едва оклемавшейся Гермионы, пригласила совершенно безликого меня, сама поцеловала, наверняка попросила Грейнджер загадать желание, связанное с собственным, и сама во всем призналась. И я рад бы винить тебя во всем случившемся. Если бы ты знала, как сильно мне хочется кого-нибудь обвинить в своих бедах, огонёк. Но правда бьет сильнее обстоятельств и обид, нанесенных жизнью.       Я. Полнейший кретин. Ответил тебе. Тем же. Тогда. И виноват я один. Прости меня за это.       Мне больно от мысли, что я не смогу обнять и успокоить тебя, когда ты получишь мое послание. Огонёк, я ухожу. Ухожу далеко и не знаю вернусь ли. Миссия, возложенная на меня Дамблдором и судьбой, вновь вынуждает меня почувствовать боль разбитого сердца, которое ты недавно сумела собрать по кускам. Мне жаль твоих трудов. Себя я давно ассоциирую лишь с какими-либо терзаниями, но ты заслуживаешь большего. Я всегда, наблюдая из тени, желал тебе счастья.       Я люблю тебя больше всего на свете. Лучшие моменты, которые мне довелось пережить с тобой, я навсегда сохраню в своей памяти. Не смогу я забыть и нашу первую ночь, на которую мы решились так спонтанно и естественно, будто я знал и любил тебя уже тысячу лет. Лучший момент в моей жизни! Хочется верить, что и в твоей тоже.       Мне смешно от того, что уходя на поиски частей души чудовища, я думаю совершенно о другом; о своем мальчишеском. Думаю о том, что не смогу иначе проявить себя, как парень и любовник. Думаю о том, что столько всего еще не узнал , что хотел бы узнать лишь с тобой. Не попробовал. Переживаю о том, что шанса увидеть тебя у меня, возможно, больше не будет.       Переживаю именно об этом, потому что не имею права обнадёживать тебя. Осознаю это трезво. Поэтому освобождаю тебя. И ничего не жду! Я буду счастлив, если ты найдешь человека, который сможет о тебе позаботиться.       Прости, что не даю тебе выбирать самой. Ты выберешь неправильно. Я знаю. За это, за многое другое и люблю. Бесконечно люблю, Джинни, огонёк.       Береги себя и прощай!       Навсегда твой Г.П.».       Дописав письмо, он было хотел его разорвать, потому что прощаться в письме, как он сам позже, уже покинув Хогвартс, сочтет, было совершенно отвратительно. Джинни, доверившаяся ему без остатка, только с ним наивная и милая Джинни, точно такого не заслужила, но иначе он не мог. Потому, согнув кусок пергамента пополам и отложив его на край стола, он сразу же принялся за второе письмо, пока решимость покончить со всем этим и уйти молча не поборола доводы сердца.       «Гермиона Джин Грейнджер! Мой лучший друг! Мой единственный лучший друг!       Я не могу представить...насколько ты сейчас зла на меня, потому что ты, я знаю, отдала бы все, что у тебя есть, но не отпустила бы меня одного.       Я ухожу один и о своем решении не жалею. Злись на меня сколько угодно, но я поступил так, как должен был. И ты, прошу тебя, тоже не жалей. Ни обо мне, ни о ком другом, дорогая. Я оградил близких людей от смерти, я хочу в это верить. Оградил не напрасно, надеюсь, а ради того, чтобы они прожили жизнь счастливо. Это касается тебя в первую очередь вместе с Джинни. Вы заслуживаете только самого лучшего. Если я не вернусь, то, прошу тебя, проживи свою жизнь так, будто проживаешь заодно еще и мою. Себя ты не бережешь, но обо мне ты заботилась с первого курса. Ради себя ты выживать и искать свое счастье не станешь, а ради меня, надеюсь, постараешься.       Эгоистично? Пожалуй. Прости, если сможешь. А лучше злись, борись, будь первой и тащи за собой Джинни. Ты у нее одна. Она у тебя тоже.       Люби того, кто любит тебя, Грейнджер! Я знаю тебя столько лет! С ума сойти!       Ты не в ладах с собой, когда дело касается чувств, как и я, поэтому мы чувствовали друг друга всегда очень хорошо. Но жизнь так стремительна и ты не должна быть одна! Я хочу сказать, что если когда-нибудь ты ощутишь в своем сердце настоящую любовь, то не отвергай и не бойся ее. Не бойся ее ни в коем случае. Рон — часть нашей жизни, но она не должна оставаться клеймом, напоминанием об ошибке. Эта часть должна оставить в сердце хорошее, а в разуме...полезное. Выводы, Грейнджер, и не более. Ни тени страха, ясно?       Если судьба преподнесёт мне подарок и я еще раз тебя увижу, пусть хоть даже в паре с Филчем (о, я надеюсь, по правде, что не придется), я буду рад за тебя и никогда не осужу твой выбор.       Желаю тебе счастья и сил. Приглядывайте с Джинни друг за другом.       Навсегда твой друг, Г.П.».       Покончив с письмами, Гарри тяжело вздохнул, стыдливо зажмурился, захватил рюкзак и спустился в гостиную, чтобы в последний раз оглядеть родные стены, оставить два письма на маленьком столике у камина, накинуть мантию и исчезнуть.

***

      Они обе понимали, что случилось; из их жизни снова ушел близкий человек.       Очнулась бедная Джинни уже в больничном крыле. Рядом с ней сидела высохшая Гермиона. Совершенно без лица, в слезах, она молча держала подругу за руку, не понимая какими еще событиями должна была омрачиться её жизнь, чтобы наконец можно было честно признать поражение, забрать все свои вещи из школы и убежать, стыдливо убежать прочь, не вызывая всеобщего осуждения.       Заметив, что Уизли пришла в себя, Гермиона быстро смахнула слезинки и тепло улыбнулась бледной, окольцованной капельницей, Джинни. Ее рука крепче сжала веснушчатую, длинную ладонь больной, напоминая об ужасе событий, произошедших с ней около двух часов назад.       Воспоминания ударили тяжелым, увесистым ломом.       "Береги себя и прощай!" — почти предательство. - Ну как ты, малыш? — Гермиона держалась из последних сил, чтобы окончательно не разрыдаться и не разбрызгать главную новость, которую ей доверила сама Помфри, не решаясь быть причастной к очередному, наверняка, очень сильному по своему действию удару Джинни. - Как замороженный стейк. — мертвым взглядом смотрела она впереди себя.       Сердце ее и чувства были скомканы в один неразрывный клубок боли, обещающий частые флешбэки, мучения, кошмары по ночам и, возможно, возвращение к пагубным привычкам, одной из которых был селфхарм, настигший малышку Джинни тогда, когда она прославилась на всю школу своим бурным, смущающим, юным романом с Дином Томасом. Избавиться от этого ужаса ей было также тяжело, как и смириться с новой репутацией, но крепкая рука Гермионы во все времена тащила ее за собой в светлое будущее, лишенное навязчивого позора и ненависти к себе. Но могла ли она помочь ей снова? И должна ли тогда, когда теперь жизнь обеих трещит по швам? Задержка месячных, головные боли и уход Гарри не давали на лучшие дни никакой надежды. Она почти знала, что все предрешено, но сознаваться в халатности, незапланированном, неуместном счастье материнства в 17 — было страшно. Она предпочитала не знать. Не замечать. Не анализировать. - Джинни, ты не должна так нервничать. — аккуратно начала Грейнджер, схватившись от переизбытка эмоций за щеки. — Тебе...нельзя. — продолжила она, положив ладонь на живот подруги. - Что? — непонимающе, заливаясь кровью и не веря ушам, прошептала Джинни, инстинктивно и грубо сбросив руку Гермионы с живота.       Правда выбивается вперед, разрушая мир иллюзий стандартной подростковой жизни, лишенной случайной беременности, таких сложных расставаний и вероятной смерти возлюбленных людей так смело, совершенно не заботясь о ментальной прочности переживающих удары правды, что становится жутко. Теперь это сказано вслух. И это так. Злость в сердце разливалась рекой. - Помфри сказала, что срок очень маленький, поэтому ты еще можешь передумать, если хочешь,... — затараторила она. — ...все тебя поймут... — не в силах смотреть, Гермиона отвернулась. —...он бы понял тебя. - Оставь меня, пожалуйста. — почти беззвучно прошептала Джинни. — Уйди.       Совершенно растерявшись, Гермиона не сдвинулась и с места. Она знала, что оставив Джинни в одиночестве - лично вручит ей нож в руки. - Ты не слышишь меня? — злобно прошипела она, приподнимаясь с кровати, от чего капельница, больно впивающаяся иглой в вену, натянулась, словно тетива. От прилива ощущений в руке, затмевающих головную и ментальную боль, она странно, почти безумно улыбнулась, до ужаса напугав Гермиону. - Мадам Помфри! — громко крикнула Грейнджер. — Мадам Помфри, скорее! - Сдурела? НЕТ! — проревела Джинни.       Помфри подлетела в то же мгновение. Выйдя из-за ширмы, стоящей в дальнем углу больничного крыла, она неслась на своих каблучках, держа в руке огромную колбу мутно-зеленого цвета.       Завидев ее, Грейнджер, удерживая Джинни, что больно отбивалась от объятий и кричала что-то...не вполне связное, обрадовалась этой маленькой женщине, несущей в руках спасение от боли, лечение от которой еще не придумали в мире магглов, как-будто навстречу ей несся сам Поттер, а может и родители. Счастье и облегчение было невероятным. - Ну ка, милая! — суетилась Помфри, вливая в рот гриффиндорки вязкую жидкость из колбы, пока Грейнджер больно держала её за щеки и руки. — Вот так...хорошо! Сейчас пройдет.       Почти сразу успокоившись и прекратив истеричные конвульсии, Джинни опала на руки заботливой Гермионы. Тихо, будто ребенок она прижалась к ней всем телом, а затем закрыла глаза. - Что мне делать? — почти беззвучно прошептала она, убаюкиваемая подругой.       Страх ответственности больно резанул разум старосты, но молчать было нельзя. - То, что хочешь, милая. То, что хочешь... — решительно поддерживала Гермиона. - Меня бросил отец моего ребенка.       Ощутив надежду, Гермиона на мгновение почувствовала прилив сил и, аккуратно погладив подругу по голове, осторожно, совсем тихо уточнила о намерениях, мысленно молясь о здравомыслии и милосердии. Для себя и для нее. - Ты хочешь...оставить его? — аккуратно начала Грейнджер, крепче прижав к себе, почти уснувшую, Джинни. - Пусть хоть кто-то останется в моей жизни с фамилией Поттер. — несвязно пролепетала Уизли.       Гермиона послушно кивнула, поцеловала больную в макушку, аккуратно уложила ее на кровать, а затем, отпив, пока не видит Помфри, из той самой колбы один глоток, напоследок взглянула на исхудавшую Джинни и поплелась вон из больничного крыла.       Она уже опаздывала на урок зельеварения, совмещенный со Слизерин, но даже не думала торопиться. Перманентные, казалось бы, мысли об учебе в последний месяц просто покинули её. Боль, пережитая за всё это время, в том числе и боль, пережитая теперь и за Джинни, за Гарри...эти потрясения не смогли пройти мимо ментального здоровья Грейнджер, которое и так всегда было подорвано бесконечной травлей со стороны Малфоя и его прихвостней.       Ах, еще он конечно...теперь ее переживания умножились на сто, ведь если раньше все было относительно ясно и взаимная ненависть не оставляла шансов даже на показное примирение, то сейчас их отношения стали похожи на старую, скатанную в один клубок, гирлянду с вилкой, до которой еще можно было добраться, чтобы позволить гирлянде гореть разноцветными огоньками.

- Действительно позволит? — думала гриффиндорка, наспех утирая льющиеся рекой слезы, пока прокручивала в голове то, что осталось от привычной жизни хорошего. — Моя бедная Джинни.

***

      Красивый мраморный пол, на котором в далёком прошлом друзья семьи отплясывали классический вальс, сейчас служил ему единственной опорой. Отец морил его "Круцио" уже около часа, не давая надежду на спасение или облегчение, пусть и связанное с давно желанным зеленым лучом.       Некогда роскошный мэнор превратился в настоящий Азкабан; темное величественное здание навевало страх и ужас, словно кроме дементоров там никто обитать не мог. И эти вечные крики, то голос молодого парня, то домовиков, то каких-то незнакомцев, бессмысленно умоляющих дать шанс на жизнь.       Стерео-классика Малфой-мэнора. Казалось, всякая живность в округе знала, что отец издевался над собственным сыном, ведь крики наследника были душераздирающими, однако заглушающие чары этой пыточной были сильнее, чем в самом Хогвартсе. Так думал Драко.       Иначе он не мог объяснить странную, поражающую безучастность матери, когда отец предавался безумию и заставлял его страдать. Конечно он знал, что Нарцисса исчерпала себя, как человек в этом союзе или, с позволения сказать, браке. По началу она боролась и пыталась прикрывать собой ребёнка, когда муж вновь и вновь срывался из-за своих неудач по службе. А после...Нарцисса приняла ситуацию, как необходимую жертву за успех сына в будущем, ведь всё это было нужно, чтобы когда-нибудь Драко занял активную позицию в совете Реддла и смог вынести всё то, что выносил его отец годами, но с большим достоинством.       Нарцисса и Люциус странно, но по своему любили друг-друга. Конечно оба они помнили как в этом самом поместье семья Блэков часто посещала Малфоев; как он заметил ту, еще совсем юную белокурую девушку, которая так выделялась на фоне своих двух сестер. Люциус помнил, как без памяти влюбился в свою жену, как долго она не принимала его ухаживания, как она зацепила его этим. Он ухаживал за Блэк почти год, прежде, чем она ответила ему взаимностью. Это сбило с толку сердце молодого аристократа, за которым тогда велась настоящая охота. Великолепная и страстная история.       Он помнил, как она подарила ему сына, помнил с каким азартом учил маленького Драко азам волшебства, помнил блеск в его - таких-же-как-у-него - глазах, когда впервые подарил мальчишке метлу.              Цисси помнила, как Люциус положил к ее ногам весь мир, как счастливы были их родители этому союзу и как сразу испарились фальшивые, завистливые подруги после ее помолвки. Они все это помнили и, возможно, именно это общее прошлое заставляло обоих все еще иногда смотреть друг на друга с любовью, но причастность к пожирателям и не последняя роль Люциуса на службе у Лорда не давали право быть этим людям мягкими и заботливыми болванами-родителями вроде Молли и Артура, которых они за это и не выносили.       "Щадить своих детей - непозволительная роскошь, которая ничего не дает, а только отнимает". Непоколебимое убеждение домов Блэков и Малфоев.       Драко это и понимал и не понимал. Все-таки он тоже Малфой, но вместе с тем ему казалось, что любящий, истинно любящий человек не может быть настолько жестоким по отношению к своей семье, к своей плоти и крови. Будь он на месте отца, то немедленно бы отказался от кнута, от положения, от всего дурного, что было связано с привилегированным положением семьи. Он скорее бы принял смерть, чем решился издеваться над своим чадом или женой, над ее материнскими чувствами, но осуждать он не мог, по крайней мере вслух, ведь у самого рука еще несколько месяцев горела от боли. - Зачем ты это сделал, щенок? Чему я учил тебя? — надменно, не изменяя привычной манере, прошипел Люциус. - Я сделал, то что хотел, а остальное тебя не касается!       Встать на ноги не представлялось возможным ни в этом мире, ни в каком другом. Боль разливалась по телу электрическими волнами. Заклятия отца были очень сильными; в минуты наказаний Драко всегда думал, что Поттер, должно быть, всякий раз чудом оставался жив, когда сталкивался с отцом в поединках. - Чудесное везение или же он действительно рожден, чтобы пережить всех на свете...и пророчество - не чушь. — вот о чем приходилось думать наследнику рода Малфоев при встрече с отцом. - Меня касается все, что ты делаешь, запомни это! Пока ты ведешь себя как ребенок - ты терпишь наказания! Поскольку никаких уроков ты не усваиваешь, а значит и не взрослеешь, то вопрос контроля твоих действий остаётся открытым, к моему и твоему сожалению. — Люциус говорил спокойно и холодно, без намека на сожаления. — Я не должен был отдавать тебя в это подобие школы, но твоя, обезумевшая от любви, мать настояла на этом. Теперь мы пожинаем плоды. Видишь к чему это приводит? Слабые родители имеют слабых детей. Дурмстранг сделал бы из тебя человека, но это даже не обсуждалось, а теперь ты ничем не отличаешься от отпрысков той мерзопакостной рыжеволосой семейки, лезешь в турниры и это... — Люциус брезгливо ткнул в сына уродливой тростью. — ...последствия минутной слабости. - Ты жалеешь об этом? А я жалею об отце, чей образ из детства перестал совпадать с тем, что я вижу сейчас. Ты превращаешься в Беллу, а мама из последних сил пытается делать вид, что все идет по плану. Не слабо? Разве сильно? У вас в голове по зияющей трещине, а ты беспокоишься о том, что я...Мерлин, не верю, что говорю это,... слабее воспитанников Каркарова?! Вот уж отличная смена фокуса. - Сантименты, сын, спроси о них у матери или у своего крестного отца. Спроси, получи честные ответы и подведи итоги! — раздраженно начал Люциус. - Отец, — перебил Драко, не без усилия набрав воздуха в легкие. — ...целая армия сильнейших волшебников охотится на малолетку, которая навредила миру своим рождением! Ты понимаешь насколько мерзко и унизительно это звучит? И ты будешь говорить мне про глупости? Все, что было в тебе великого ты положил на алтарь психопата, который никогда не оценит твоих...наших жертв. Я решил пойти коротким путём и, пожалуй, если будет суждено умереть на этом турнире, то все это будет не так бессмысленно, как твоя долгая жизнь при нём. - Грустно осознавать, мальчик мой, что наши занятия видимо так и не подойдут к концу и тебе еще многому предстоит научиться через боль и страдания, которые ты так славно выносишь, не делая стоящих выводов. Пожалуй, нам стоит подобрать для тебя что-то более интересное, чем "Круцио". Обязательно попрощайся с матерью перед уходом и передай Северусу моё почтение, дорогой сын. — ядовито улыбнулся Люциус прежде, чем резко развернулся и, так и не взглянув на Драко, покинул гостиную.

***

- Я здесь, Северус. Что тебе нужно? — резко заговорил он, не дожидаясь разрешения войти в кабинет своего декана. - Для начала...здравствуй. Я бы очень хотел провести для тебя лекцию о банальных правилах приличия, но знаешь ли, хоть твой отец очень заносчив и по своему невыносим, однако его неодобрение в том, что ты пытаешься покончить собой я поддерживаю. И это сейчас, пожалуй, важнее того, что ты забыл как следует здороваться и стучаться в кабинет крестного отца, поэтому начнем мы именно с этого. — Северус фирменно сложил руки на груди. — Только глупец в такое время бросит свое имя в кубок, Драко! Не подтверждай опасения Люциуса, оставь ему надежду на умного наследника. - Здравствуй! Для начала. — начал он, не скупясь на раздражительность. — Мне стоит напечатать объяснительные и разослать их всем благородным домам Британии? Я поступил так, как хотел. - Уймись, Драко, ты не знаешь с чем и с кем связался. Я - последний человек, перед которым тебе стоит держаться образа обиженки. Контрпродуктивно, знаешь ли..., — Северус многозначительно выгнул бровь и понизил тон. — ...но перевоспитывать тебя нет времени, поэтому могу лишь сказать каким будет первое задание, а дальше ты сможешь решить, насколько опасения людей, которым на тебя действительно не плевать, оправданы. - Не плевать... — усмешка не сходила с молодого, красивого лица. — Говори, я тебя внимательно слушаю. Снегг смерил Малфоя странным взглядом, вероятно ожидая увидеть хоть тень страха в глазах крестника, но не получив ожидаемую реакцию, наконец продолжил. - Каждому чемпиону выделят по одному осужденному из Азкабана; его нужно будет либо убить, либо довести до полусмерти, чтобы забрать листок пергамента с заклинанием, которое поможет вам в следующем этапе. — заметив знакомое выражение лица Драко, Северус строже посмотрел на крестника, а затем туже укутавшись руками в мантию, продолжил. — Предсказывая твой вопрос о степени необходимости убийства, отвечу, что узники будут под заклятием "Империус", а значит они будут делать все, чтобы вы...ты, Драко, не получил свою подсказку. Разумеется узниками будут люди... — более спокойно, приметив толику страха в глазах слизеринца, начал Снегг, отвернувшись к стеллажу с зельями. — ..., которым не нашлось применения в рядах Сам-Знаешь-Кого. — Снегг чуть помедлил. — Твой осужденный - Наземникус Флетчер. Я знаю, что для тебя он не представляет никакой ценности, но он живой человек и сильный, опасный волшебник. Тебе будет не так просто переступить через себя, а главное через него. Драко с минуту не мог вымолвить ни слова, он вдруг отчетливо представил желтое лицо Флетчера, скорчившееся в гримасе боли, перед собой. - З-задание жестокое... — он громко выдохнул, прежде, чем продолжил. — ..., но думаю, что справлюсь. Не могу иначе.       Впервые за всё это время, что он жил в ожидании решения, Драко пришлось испытать настоящее волнение и, если угодно, страх. Он никогда и никого раньше не убивал. И не хотел... - Я, если ты не против, очень устал и хотел бы побыть один, обдумать твои слова. Извини меня... — Драко смотрел на свои пальцы и не смел поднять взгляда на Снегга то ли от шока, то ли от вины за свое пренебрежение к нему, к его огромной роли в своей жизни. — ...я еще зайду.

***

      Прежде, чем лечь спать, Драко зажег свечи, поставил Дебюсси "Лунный свет", налил английский чай, который ему всегда присылала совой мама, и сел в кресло напротив окна.       Он мечтал выспаться, но без вечерних эстетичных ритуалов это не представлялось возможным, ведь стоило ему прикрыть веки, как перед глазами появлялась картина, как он сокрушает зелёным лучом изможденного, молящего о милости, Флетчера.       Мысль о том, что ему придется убить человека ради спасения Грейнджер и...может быть Забини с Паркинсон, заставляла содрогаться. Он никогда раньше не шел на серьезные жертвы ради других, но ему всегда непременно казалось, что счастье Грейнджер напрямую связано с жертвами, поэтому он не решался себя отговаривать от дел, в которые впутался. - Слишком поздно! — думал он.       Грейнджер и какие-то жертвы — это нечто взаимозависимое. Иначе от чего она так и льнет к своре Уизли, где с такими ничтожными доходами дети только и промышляют, что жертвами; донашивают друг за другом даже зубные щётки, стопроцентно. А Поттер? Жертва более святая и абсолютная. Сирота с миссией. Он, выходит, хочет или должен спасти даже Малфоя. Жертва на жертве. Нет, мысль об отступлении даже на минуту не могла посетить воспаленное сознание Драко. Вся его голова была забита мыслями о девчонке, которая непременно хочет, судя по всем ее детским поступкам, закончить жизнь молодой мученицей. Это придавало сил и решимости идти до конца лучше, чем ненависть к отцу и желание поступить каким-либо образом назло. Обеспокоенность за ее жизнь - была двигающей силой, с которой он не мог бороться также, как и с беспорядочным потоком различных мыслей о репутации убийцы, ее потенциального любовника, просто спасителя...       Сон был необходим обоим, как воздух. Казалось, что за прошедшее время, жизнь каждого в этом замке перевернулась с ног на голову. Не говоря о том, что старосты этой школы, несущей в этот год лишь лишения, потери и страдания, терпели больше всех...каждый от мала до велика ощутил ментальную пробоину в духе школы, в духе своего дома. Уход Поттера из школы был ознаменованием решительности и, вместе с тем, неопределенности. Никто не знал и не мог знать: чем закончится его инициатива? Однако от нее, от ее успеха зависело абсолютно всё, абсолютно каждая живая душа, умеющая переживать боль, потери и...О, Мерлин, радости, которых так не хватало.       В первую очередь им. Измученным молодым разумам, отчаянно цепляющимся за правые дела и мысли в бесконечном циклоне соблазна сдаться, отпустить, перебежать на другую сторону. Гермиона была вымотана... и уже не вполне могла признавать себя той Гермионой, о которой знал Хогвартс. Как и он. Потерянные, забытые взрослыми, дети.       Она уже поднималась к себе в комнату, как вдруг услышала тонкие, нежные, но уверенные звуки, доносящиеся из комнаты Драко; Грейнджер сразу узнала в них своего любимого композитора.       Светлое чувство, отдающее смазанными флешбэками из прошлого, в котором ее любило так много людей, резануло по скомканному, требующему сон или наркотики, сознанию, от чего гриффиндорка инстинктивно осела на пол около горящего камина уютной гостиной, блаженно откинула голову назад и прикрыла глаза, позволив себе насладиться моментом, позволив себе расслабиться впервые за то долгое время, что пришлось провести в слепой тоске по прежней жизни, наполненной смыслом и любовью, которую она и получала, и дарила в ответ.       Оба, такие разные, но по своему одинаковые сейчас дрейфовали на просторах своих грёз, о чем-то мечтая; каждый о своем. Такие моменты случаются очень редко, моменты, когда тебе никуда не надо, ты никуда и не хочешь, тебе нравится то место, где ты сейчас находишься, та атмосфера, звуки и аромат.       Редкость и роскошь этих моментов гармонии и спокойствия были обусловлены скоропостижной смертью Дамблдора, поэтому старшие курсы хорошо знали, что когда они наступают - их следует ценить так, как следует ценить саму жизнь. Так они и поступали.       Без зазрения совести, находясь в комнате, он увеличил громкость в этот поздний, уже не такой и отвратительный час, и Гермиона, по-детски прежде обнимающая себя руками, просто не выдержав обрушившейся эйфории, по инерции, так и не распахнув глаза, направилась на звук, ласкающий тонкий, обученный маггловской музыкальной грамоте, слух; она медленно приоткрыла запретную дверь и краем зажмуренного, словно только спросонья, глаза увидела, как Малфой - обычно грубый и жестокий, сейчас так по-домашнему, свернувшись в большом кресле, еле-улыбаясь с закрытыми глазами, наслаждался легендой классики. - Кто бы мог подумать! — пронеслось в пьяной голове, от чего она резво, желая избавиться от странного видения, заморгала.       Картина, представленная взору гриффиндорки, излучала непревзойденное спокойствие и уют, а еще она сильно притягивала, как клетка дикого зверя в зоопарке притягивает прямоходящих млекопитающих вопреки доводам рассудка. Красивый и опасный зверь — магнит, а зверь, покорённый красивой музыкой, — чудо. - Будто сон! — восхищалась она, полностью приоткрыв дверь и осторожно пройдя дальше, зная, что до конца композиции еще есть несколько минут, позволивших тихо исчезнуть прежде, чем Малфой очнется от, должно быть, волшебных чар музыки. — Словно Пушок под арфой. — улыбнулась она.       Уязвлённая увиденным, она бесшумно осела на пол возле входной, прежде запретной, двери и принялась...смотреть. Она видела как ветер из открытого окна, которое находилось напротив кресла, развевал его светлые, лишенные всякого пигмента, волосы и то как иногда под действием сильного порыва дергались его длинные, почти бесцветные ресницы. Она видела его руки, которые он убрал с мягких подлокотников и положил себе на лицо, все еще не открывая глаз. Она видела, чувствовала то влияние, которое заставило его застыть в этой красивой, требующей запечатления в мраморе, позе.       Что-то невообразимое и прекрасное поднималось внутри груди Грейнджер. В эти мгновения она ощутила тот великолепный восторг, когда сталкиваешься с чужим, очень откровенным и неприкрытым счастьем; мгновением счастья.       Восторг этот был усилен тем, что это мгновение она разделила вместе с ним, получив свою щедрую порцию ветра и счастья от услышанного...увиденного.       Импульсы. Болезненные и сильные после новости об уходе Гарри, предательстве Рона и трудном положении единственной, горячо любимой, подруги заставили её чувствовать себя потерянной, совершенно, будто почти уже напрочь стёртой с лица Земли. Земли, планеты, на которой она прежде жила, ощущая себя полноправной, достойной лучшего, частью этого удивительного мира.       И теперь, столкнувшись с этим обнаженным волшебством существования, о котором так легко и красиво напомнила музыка, странным образом соединившая противоположные души, написанная магглом, что смог одним своим существом вдохновить миллионы таких же заблудших, потерявших веру в лучшее, на чудо, связанное с самим естеством жизни, она...думала иначе и решила жить иначе, ступая за своими импульсами, отпустив доводы рассудка, на которые полагалась прежде, не сыскав на этом пути счастья или...хотя бы безопасность.       Сердце было разбито, а благополучие не достигнуто. Ничего больше не держало ее эмоции и чувства, связанные со всем, что теперь окружало юное сознание. И на смену разочарованию пришла...надежда. - Мы больше, чем мы есть! — решительно думала она, когда под конец ноктюрна заботливо убрала пластинку на специальную полку, укрыла, забытого сном, Малфоя пледом и...совершенно сойдя с ума, как позже решит, черкнула на обрывке, найденного на столе, пергамента слова, о которых конечно пожалеет, о которых будет вспоминать с любовью. — Счастье стоит благодарности. Жизнь стоит благодарности. "Спасибо за clair de lune"

***

      Он проснулся в кресле, окутанный в уютный и теплый плед, от того, что после Дебюсси не последовал привычный рождественский вальс, под который он обычно окончательно проваливался в сон тогда, когда без пластинки уснуть было совсем невозможно. Он проснулся, устало-разочарованно протер лицо, переборов лень, поднялся с кресла и действительно — вместо вальса обнаружил лишь тишину, плед, которого с ним не было, убранную пластинку и, подкидываемую ветром, записку на письменном столе. - Неужели...? — пронеслось в голове Драко. - Может это всё сон или чьи-то чары, шутка, чья-то издёвка?       Так и не решив, что из этого могло быть правдой, Драко поспешил взять белоснежное полотенце, чтобы скорее принять душ в ванной старост, пока сон, обещающий красочные видения, еще не ускользнул от него, оставив наедине с чужими шутками, сквозняком подкрадывающейся зимы и головной болью от бесконечного давления рутины, приближающегося с турниром катарсиса и неладной Грейнджер, из-за которой ночами жгло сердце.       Перекинув полотенце через шею, он, держась одной рукой за ноющий висок и смотря себе под ноги, уже почти подошел к двери ванной, когда лишь на мгновение задумавшись о записке, предположив на секунду, что она могла быть от Грейнджер, он не заметил как столкнулся с ней лоб в лоб. Она шла к нему навстречу, закутанная в банное полотенце, будто в платье без бретелек, проклиная день за растянуть и судьбу за неудобное соседство, дозволяющее подобные ситуации. Их взгляды встретились и он не смог отвести взора. Провал. О сне можно и не мечтать. Капли теплой воды скатывались по выпирающим ключицам, мокрые волосы красиво спадали на спину, а боттичелливская розоватость, брови, глаза, горящие огнем, сверкающие мёдом в ободке мокрых слипшихся ресниц, учащенное дыхание и бешеное сердцебиение, выдающее себя через часто вздымающуюся грудь; всё в совокупности сейчас возбуждало желание и любовь в сердце Малфоя, как никогда раньше, с новой силой, о которой он даже не подозревал, но вместо того, чтобы подхватить ее на руки и усадить к себе на бёдра, он, кое-как пересилив внутреннюю истерику, буркнул лишь: - Смотри куда идешь, Грейнджер! Убийство же Флетчера сейчас казалось еще более пустяковой задачей, чем днем. Она стоила всех. - Раздражен из-за того, что не хватило смелости поцеловать меня? — Малфой вспыхнул. — На четвертом курсе ты был куда увереннее. Знаешь, если ты бесишь меня особенно сильно, прямо как сейчас, я прокручиваю в голове момент удара Рона за твой поцелуй, из-за которого ты впоследствии провел целую неделю в больничном крыле. Выдались чудесные семь дней без вечных ссор и косых взглядов. — фальшиво улыбаясь, тщетно пыталась реабилитироваться Грейнджер. Темп бешено-вздымающейся груди, который выдавал в ней то ли возбуждение, то ли страх перед ним или самой собой - компрометировал не хуже внезапно увлажненной вульвы. Почему-то она была уверена в том, что Драко видит ее насквозь. - Ну и дура! — мысленно сокрушалась она. - Иди сюда, Грейнджер! — приказал он.       Одним движением Малфой резко схватил ее за талию. Притягивая к себе и попутно срывая с нее полотенце, которое так и просилось на пол, он наконец поцеловал ее. Уткнувшись в его крепкую грудь, совершенно обнаженная, она в то же мгновение рвано пискнула, словно маленькая девочка, почувствовав силу и желание тонких мужских губ на своих собственных. Остервенелость. Боль. Страсть. Он делал ей больно, кусая, захватывая ее язык своим, крепко хватая за шею и подчиняя себе, чтобы вдоволь и наверняка в последний раз насладиться превосходным привкусом губ, которые так давно хотелось прикусить в темных углах этого замка.       Блаженство длилось дольше, чем того позволял провальный сарказм гриффиндорки, но мысли об отстранении не посетили ни одну из безумных голов, соединенных в всплеске дофамина, пока внезапный стон отчетливого удовольствия Грейнджер не вырвал его из транса. Он оттолкнул ее от себя прежде, чем понял, что натворил. Дикое сожаление. - Я могу, но не хочу! Ясно тебе? — вальяжно мазнув безымянным пальцем по своей нижней багровой губе, он бросил злой взгляд на Грейнджер, наскоро повернулся боком, пытаясь скрыть болезненную эрекцию, и прошел в ванную комнату, оставив обнаженную гриффиндорку в общей гостиной, не веря своим ушам и глазам.       Не понимая в какую преисподнюю стоит провалиться, чтобы позабыть о случившемся, как можно скорее, Гермиона, наскоро подхватив полотенце с пола, сразу же убежала к себе. Боль, съедающая ее после такого унижения была сравнима с физической. И в этом была правда. Ей было легко провести такую параллель, ведь за годы дружбы с Гарри и...Роном, ей пришлось испытать много боли и очень разной, но от большого опыта - мученикам никогда не бывает легче. - Почему он так меня ненавидит ? — пронеслось в голове, наскоро вытирающейся влажным полотенцем в попытке смыть позор, Грейнджер. — За что?       Попытка? Хотела попробовать? Оттолкнули? Не захотели? Будто ледяной водой ее окатили мысли, возникающие всякий раз без команды, как только она начинала копаться в себе. Всё на свой счет. В глазах блеснуло безумство, а в сердце старая трещина. - Ох, думала ты нужна ему? — смеялась она, утирая слёзы и проходя вглубь комнаты к старому шкафу.       Прикусывая губу до крови, не желая ощущать сладкое покалывание от чувственности Малфоя, она быстро надела пижаму, сняла полотенце с головы и подошла к комоду с зеркалом, чтобы взяться за волшебную палочку и наколдовать себе что-нибудь...запретное и горячительное, если позволит совесть. - Хватит строить иллюзии! — обращалась она к отражению. — Ты. Никому. Не. Нужна.       Слезы потекли ручьем. Слова, которые не могли быть сказаны самой сильной волшебницей поколения - были наконец сказаны и сердце ее встрепенулось. Ни в какие времена, ничто и никогда так не губило девичью гордость, как судьба отверженной. Она знала, что сказала себе правду, что вся ее жизнь была лишь гонкой за одобрением, поиском любви. Отдача, отдача и никогда - дары, лавры, простая, не подкрепленная никакими заслугами, любовь за элементарное - за существование. Но признаваясь себе в правде, человек не приобретает покоя. Вечно подавляемая внутренняя надломленность была раздразнена до предела. Он.       Казалось бы отчего? Отчего? Она вдруг поняла, что крепко влипла. Догадалась. Самая умная. Самая глупая! Какой он...и каким может быть. Быть с ней. Он сам показал ей это, когда ухаживал после измены Рона, но об этом она не просила. Он не был подонком с признаками нарциссизма, за которого она принимала его всю свою жизнь; он был подонком с чувствительным, жертвенным и...добрым сердцем. И он сделал все, чтобы показать это. И он не хочет её.       Какая ирония. Малфой добился ее, сам того не зная, только тем, что вовремя оказался рядом. Рон добивался ее 7 лет, а ему хватило месяца. - Это пойманный снитч! — сказал бы ее лучший друг, которого сейчас особенно не хватало. - Я не ловец, Гарри! — безумно шепчет она, глядя в зеркало, сознаваясь в своем главном изъяне. — Мне следует быть вне игры. — решает она и, смахнув горячие слезы, отходит к столу.       "Хочу сказать спасибо за то, что излечил меня тогда от Рона. Спасибо за Дебюсси, за лучший вечер в моей жизни за последние три темных месяца.       Я не виновата, Драко Люциус Малфой, что, как громадное счастье, одним утром я вдруг ощутила неподдельную любовь к тебе. Случилось так, что в последний месяц меня интересует в жизни только: ты. — вчера, сегодня и завтра — для меня вся жизнь сейчас заключается только в тебе. Я теперь чувствую, что каким-то неудобным клином врезалась в твою. Если можешь, прости меня за это. Сегодня я исчезну и никогда не вернусь, и ничто тебе обо мне не напомнит. Ты сможешь выдохнуть, а я променяю свой покой на твой.       Я бесконечно благодарна тебе только за то, что ты существуешь. Я проверяла себя — это не болезнь, не маниакальная идея — это любовь, которую я расцениваю как награду за годы жизни без любви. Спасибо, что открыл глаза на эту правду. Я убежала от нее слишком далеко, но старые страницы книг и сердечная боль за двух одиноких друзей так и не скрасили мне избранную фальшь. Трелони оказалась права.       Пусть я была смешна в твоих глазах, мне все-равно. Шесть лет тому назад я увидела тебя в холле перед большим залом, и тогда же в первую секунду я сказала себе: самовлюбленный, напыщенный и эгоистичный тип — этот Малфой. Но на свете я не видела ничего и никого лучше тебя. Ни растения, ни звезды, ни человека прекраснее тебя и нежнее. В тебе как-будто бы воплотилась вся красота земли. Прости за правду. Ею я тоже научилась от тебя. Твой разум так чист. Я завидую и прощаю тебе это.       Через десять минут я исчезну, ты это письмо сожги.       Я не знаю, как мне закончить письмо. От глубины души благодарю тебя за то, что ты был моей единственной, хоть и короткой, но любовью в жизни, единственным утешением, единой мыслью за последний, чудесный, осенний месяц, ознаменованный совершеннолетием и честным концом сдавшегося, недостойного твоего жалостливого, вдруг пробудившегося внимания, человека. Я ни в чем никого не виню. От правды не убежать. Будь счастлив."       Отпив с хрустального рокса огневиски и утерев слезы, она в последний раз прослушала в своей комнате "Лунный свет", бросила письмо на диван гостиной и ушла, надеясь, что навсегда.