Мне тебя обещали

«…Мы никогда не грустили бы. Мы смеялись бы или молчали и иногда переживали бы часы, когда на нас серым туманом набрасывалась мировая скорбь; но мы всегда знали бы, что мы вместе, и, окутанные туманом, и озадаченные загадками, прямо перед каменным обличьем Медузы разжигали бы костер нашей любви, а потом, не ведая страха, и исполненные взаимного доверия, засыпали бы в объятьях друг друга, и когда просыпались бы, все было бы унесено прочь — и туман, и загадки, и бездна вопросов без ответов, и Медуза улыбалась бы нам… Мы никогда не грустили бы…» Из писем Э.М. Ремарка к Марлен Дитрих.

— У тебя нет шансов! — заявила Таня решительно. Хмурая, как ненастный дождливый день, сердитая, словно дракон, которого, ни с того ни с сего, разбудили в середине зимы, она стояла всего в двух шагах от него, всем своим видом пытаясь продемонстрировать, как глубоко он ей противен. В этот момент девушка была настолько зла на него, что смогла убедить даже саму себя, что так оно и есть на самом деле. На ней были светло-серые джинсы, тонкая рубашка грязно-зеленого цвета и пушистые домашние тапочки. Длинные рыжие пряди волос выбивались из хвоста и назойливо лезли в глаза, из-за чего ей приходилось периодически заправлять их за уши. Она вообще не задумывалась о том, как выглядит, когда выбиралась полчаса назад из комнаты. Если уж на то пошло, такие мелочи, как внешний вид, никогда особо ее и не волновали. Но сейчас, в этой мрачной тесной каморке, стоя лицом к лицу с парнем, который жутко ее разозлил, она вдруг ощутила себя неуютно. Едва ли не в первый раз в жизни, девушка подумала о том, что разнообразить свой гардероб парой приличных вещей, да познакомиться поближе с расческой и косметичкой — не такая уж и глупая идея. Видеть свое отражение она сейчас, понятное дело, не могла, но все равно понимала, что картинка там так себе. Недоумение вызывало только одно: он смотрел на нее с нескрываемым восхищением. — Ты такая красивая, — произнес юноша приглушенно. Он смотрел на нее из-под своей челки и улыбался. Издевается что ли? Или это у некромагов такое скверное понятие о юморе? Ей, тем не менее, смешно не было. Таня вдруг ощутила себя безоружной и совершенно беззащитной перед ним. Даже плакать захотелось от обиды. Если бы Бейбарсов вел себя по-хамски или лез целоваться, девушка, не раздумывая, ужалила бы его двойным Фронтисом и ушла бы отсюда гордая и непобежденная. Но он просто стоял напротив нее, произвольно чертил тростью какие-то непонятные символы на пыльном дощатом полу и улыбался. Таня впервые за свои пятнадцать лет столкнулась с таким человеком. Его невозможно было обвести вокруг пальца, обмануть или вывести из себя. Она боялась его до дрожи в коленях, хотя видимых причин на то никогда не было: Глеб не угрожал ей, не обижал ее, был внимателен и заботлив. С ним невозможно было спорить, потому что любые, даже самые мощные и непробиваемые доводы он перечеркивал одной лишь нежной улыбкой. Девушка просто не представляла, как себя с ним вести и чего от него ожидать в следующую минуту. Её Ванька, конечно, предсказуемым не был, однако, стоило признать, что и таких противоречивых чувств она к нему тоже не испытывала. С ним с самого начала все было ясно: он нежный, любящий, гиперзаботливый, преданный и надежный. Мечта любой нормальной девушки. Неудивительно, что Зализина влюбилась в него с первого взгляда и теперь не дает ему прохода. Ванька был светлый и искренний. Не то что этот наглый самоуверенный некромаг. И вместе с тем, о наглом самоуверенном некромаге в последнее время Таня вспоминала куда чаще. — Я тебя ненавижу, — устало произнесла она. — Ты хотя бы слышишь, что я тебе говорю? Не-на-ви-жуууу! Юноша пожал плечами. — Ненависть — очень сильное чувство. Страстное, — тихо проговорил он. — Но я не совсем понимаю, на чем она основана? — Ты влез в мою жизнь и пытаешься поссорить меня с Ванькой! — ответила Таня. — Я пытаюсь? — некромаг искренне удивился. — Разве? Нет, погоди. Ты серьезно думаешь, что я делаю все для того, чтобы вас поссорить? Дорогая, ты меня недооцениваешь. Все эти фокусы в духе ребятишек тринадцати — четырнадцати лет. Может быть, все дело в другом? Может, с моим появлением в твоей жизни, ты впервые задумалась над тем, что на твоем драгоценном Валялкине свет клином не сошелся? Я вовсе не хочу унизить его достоинство и сказать, что он тебе не пара. Но и сдаваться без боя я тоже не собираюсь. — Ты в любом случае меня не получишь, — произнесла Таня твердо. — Запомни это, а лучше заруби себе на носу. И вообще, может тебе стоит обратить внимание на девушку, которой ты на самом деле не безразличен? По-моему, Жанна… — Жанна — замечательная, — просто сказал Глеб. — Она понимает меня как никто другой и поддерживает в трудную минуту. И поверь, моя девочка, если бы я мог запрограммировать свое сердце на любовь к другой девушке, Жанна была бы первой, с кем я хотел бы связать свою судьбу. Таня уже пожалела, что вообще открыла рот. Ей стало неприятно его слушать. В его голосе, когда он говорил о некромагине, было столько тепла и признательности, что девушка невольно ощутила укол ревности. Захотелось уронить ему на голову кирпич, а лучше два или три. По всей видимости, Глеб тоже понял, что сказал много лишнего, а потому замолчал. Он осторожно переложил свою трость на деревянный табурет, на котором сидел сам до прихода девушки, и приблизился к Тане. — Но я не могу, — произнес он тихо, взяв ее лицо в свои ладони и заглянув в перепуганные широко распахнутые глаза. — Сотню раз я пробовал выбросить тебя из головы и вычеркнуть из своего сердца. Не вышло. Хочешь знать, почему? — Не хочу, — ответила Таня упрямо. Хотела, и еще как. Но ему не обязательно было об этом знать. Девушка поспешно заблокировала сознание от ненужного вторжения и набрала в грудь побольше воздуха, чтобы решиться и, наконец, оттолкнуть его. — Хорошо, — произнес Бейбарсов мягко. — Расскажу тебе, когда сама спросишь. Он улыбнулся и наклонился к ее губам. Теперь их лица разделяло не больше пяти сантиметров. Таня невольно зажмурилась и приготовилась уже обжечь его искрой, но в этот момент юноша произнес: — Прости, это была не лучшая затея — выдернуть тебя из теплой уютной постели в четыре утра и затащить под самую крышу Большой Башни, но ты сама не оставила мне выбора. Вспомни, сколько раз я пытался заговорить с тобой после уроков и по дороге с тренировки в замок. Ты всегда находила сотню причин, чтобы отложить этот разговор. Чаша моего терпения глубока, — он заправил выбившуюся прядь ей за ухо, — но я не стану ждать, пока она по твоей милости переполнится. Хочу, чтобы ты кое-что запомнила. Я больше не буду играть с тобой честно. В конце концов, результат меня интересует куда больше, чем сам процесс. Теперь, если ты будешь избегать меня на людях, наши свидания будут происходить в уютных местечках вроде этого, где никто не сможет нам помешать. Где ты будешь целиком в моей власти. Надеюсь, я понятно объяснил? — Кто тебе сказал, что я приду? — пробормотала Таня, с раздражением понимая, что не может даже разозлиться как следует, глядя в эти бархатные кошачьи глаза. — Ну, конечно же, придешь, — улыбнулся Бейбарсов. — Хотя бы только ради того, чтобы сказать мне, какое я чудовище. Из твоих уст это звучит почти как признание. Просто музыка для моего сердца. Таня вздохнула, понимая, что у нее нет сил с ним спорить. Любой ее довод разобьется о каменную броню его проклятого эгоизма. Почти сдавшись, она спросила: — Зачем я тебе? Что будет, если ты меня получишь? Наиграешься и выбросишь, как отработанный материал? — девушка ощутила, как его ладонь нежно гладит ее по щеке. — Ты никогда не задумывалась над тем, для чего в мире красота? Ну, скажем, вот роза. Для чего она набирает бутоны и раскрывается в одно прекрасное мгновение, распространяя свой дивный аромат? Не для того ли, чтобы радовать людской взгляд своим великолепием? — Розы растут и в таких местах, куда никогда не ступала нога человека, — заметила Таня. — И что это за розы? Целая куча ярких крошечных цветков на одном большом колючем кустарнике? — Глеб покачал головой. — Что отличает эти дикие цветы от тех, которые растут в теплых оранжереях? Настоящая красота зачахнет без своего благодарного зрителя. Если некому будет ее ценить, надобность в ней отпадет сама собой. Розы без людского внимания станут обычными колючими сорняками. В них просто не будет смысла. — Значит, я роза? — мрачно заключила Таня. — Ну что ты, — рассмеялся Глеб. — Это было бы слишком пошло и банально для тебя. Ты — зритель. Тот самый смысл, без которого любое творение Создателя покажется никчемным. Так и моя жизнь. Если в ней не будет тебя, она станет бессмысленной, — произнес он совсем тихо. Девушка открыла глаза и заметила на его лице досаду. Так иногда бывает, когда открываешь кому-то душу, а потом жалеешь об этом. Глеб отстранился и повернулся к ней спиной. — Тебе пора. Увидимся позже, — он вновь взял в руки трость и, не оборачиваясь больше, принялся выводить на полу линии и изгибы. О девушке в данный момент Глеб Бейбарсов будто бы и позабыл. Таня бросила на него последний взгляд и выбралась из тесной мрачной комнатки, куда она набрела, следуя за золотой нитью из своего сна. «Как теленок, которому на шею накинули аркан», — подумала она с досадой и невольно потерла щеку. Прикосновение некромага до сих пор ощущалось слишком реально. Словно бы их не разделяла теперь толстая каменная стена. *** — Гурочка будет в восторге! — сияя как новенький пятак, заявила Пипа, разглядывая себя в огромном зеркале, которое утром откуда-то притащил по ее приказу Генка Бульонов. Даже невзирая на свои внушительные размеры, зеркало отражало мадмуазель Дурневу не полностью, но Пипенция не унывала. Полчаса назад купидончик доставил ей с Лысой Горы дорогущее платье от самого Сальвадора Бузько, известного своей любовью к полнокровным женщинам. Это было уже третье платье за сутки, в то время как два предыдущих грустной кучей валялись прямо на полу и напоминали очень дорогую половую тряпку. Стоили они как неплохая квартира в Москве, но это мало кого волновало. Когда речь заходила о красоте, дочь председателя В.А.М.П.И.Р. была беспощадна. И к отцовскому кошельку, и к измотанным купидонам, и к соседкам по комнате, которые вынуждены были прятаться в укрытие всякий раз, когда платье оказывалось «очередным фуфлом». Пипа Дурнева никак не могла взять в толк, почему в каталоге вещи выглядят великолепно, а на ней смотрятся как на корове седло. Она выходила из себя и обрушивала свой праведный гнев на всех, кто был в этот момент рядом. Впрочем, надо отдать ему должное, Сальвадор Бузько — был настоящим мастером своего дела. Его наряды не только скрывали очевидные недостатки, но даже ухитрялись отыскать достоинства. Достоинством этого ярко-красного платья был его внушительный вырез в области декольте. В то время как длинные рукава полностью скрывали руки, а подол доходил до самого пола, вырез действительно смотрелся очень эффектно. Едва ли он смог бы оставить равнодушным хотя бы одну особь мужского пола. Даже Гробыня, по внешнему виду которой не всегда можно было сказать, что она одета, войдя в комнату с целым ворохом пакетов и увидев Пипу в этом наряде, удивленно присвистнула. — Тяжелая артиллерия? — усмехнулась она, швырнув пакеты на свою кровать. — Я вижу, Пипенция, настроена ты решительно. — Это точно, — кивнула Пипа. — Надеюсь, это платье поможет мне разобраться, кто мне нравится больше: Пуппер или Бульонов. Сама я решить никак не могу. — А платье-то тебе как поможет? — насмешливо поинтересовалась Гробыня. — Очень просто. Я надену его, когда мы прилетим в Магфорд, и поочередно покажусь Гурочке и Генке. Тот, чья челюсть упадет ниже, и будет моим избранником. Все-таки хорошо, что Магщество разрешило полететь нам всем. Пупперчик ужасно истосковался без меня! — Ну да, ну да, — Гробыня, словно случайно скользнула взглядом по корзине с розами, которая стояла на тумбочке у Таниной кровати, но решила не разрушать иллюзий своенравной соседки. Интуитивная магия — это вам не шутки. — А вообще, идейка забавная, — продолжала Склепова, выуживая из пакета короткое серебристое платье. — Вот было бы классно, правда? Если бы какая-нибудь глупая вещица типа платья могла избавить нас от необходимости самостоятельно делать выбор. Пипа согласно кивнула и скрылась за дверцей шкафа, а вот Таня, которая все это время молча протирала тряпкой контрабас, замерла и насторожилась. Камень, который Склепова швырнула в ее огород, был слишком большим. — Пипенция, — не унималась Гробыня, словно бы и не замечая Таниной реакции, — а не найдется в твоем гардеробе какой-нибудь вещицы, которая помогла бы выбрать между ветеринаром и некромагом? Что-нибудь эдакое? Гробыня вовремя пригнулась. Тряпка врезалась в стену и грустно свалилась на пол, не задев своего адресата. — Не-а, — ответила дочь председателя В.А.М.П.И.Р. — Нашу Таньку в красивые тряпки рядить нельзя. Разве что в лохмотья? А потом смотреть, кто останется, а кто не выдержит встречи с прекрасным и телепортирует. Но у меня все вещи красивые, так что тут я помочь ничем не могу. — Я вам не мешаю, нет? — рассердилась Таня. — Мешаешь, — кивнула Гробыня. — А вообще, себе ты мешаешь куда больше. Я бы даже сказала, целенаправленно вредишь! Помощь тебе наша нужна. — Не нужна, — фыркнула Таня. — Не нужна, значит? Ну и хорошо. Тогда я… ну вот хотя бы для Пипенции проведу такой маленький тестик. Пипа вынырнула из шкафа, уже переодевшись в халат, и с интересом посмотрела на Гробыню. — Ну, — шмыгнула носом мадмуазель Дурнева. — Значит, представь себе ситуацию. Пожар. Ты спаслась, но в горящем доме остались Пуппер и Бульонов. Время у тебя только на то, чтобы спасти лишь одного, прежде чем все рухнет. Кто это будет? И хотя обращалась Гробыня как будто бы к Пипе, интересовала ее реакция Тани. Малютка Гроттер заботливо убирала контрабас в футляр и вовсю делала вид, что не слушает Склепову. А живое воображение уже рисовало горящий дом и задыхающихся в дыму Ваньку и Глеба. А она стоит на пороге и мучительно долго соображает, кого же ей спасти. Пока дом не обрушивается… Нет, так просто не может продолжаться дальше! Не будет же она всю жизнь метаться между двумя крайностями! Нужно уже, наконец, определиться. — … а вообще щелкну пальцами, и пожар прекратится, — донесся до нее словно издалека голос Пипы. — Ну да, ну да, — рассеянно произнесла Гробыня, пристально вглядываясь в Таню. — А какая возможность-то была хорошая! Одним выстрелом решить все проблемы и валить потом все на волю судьбы. Вот для таких вот случаев и были придуманы дуэли. Представляю себе кисейную барышню в духе Наташи Ростовой, которая мечется между двумя кавалерами и не может выбрать, кого же ее маменька будет называть зятем. Кавалерам это в конец надоедает, и они решают сделать выбор за нее. Кусок свинца — третейский их судья. Безутешная барышня, конечно, будет оплакивать одного из своих воздыхателей, но не долго. Ровно до тех пор, пока портниха не закончит работу над подвенечным платьем. А потом уже просто не до этого будет. — Ты жестока, — заметила Таня. — Я ли? — хмыкнула Гробыня. — А вот и нет. Знаешь, кто по-настоящему жесток? Не кавалеры, не пуля. А барышня, из-за которой вообще все это произошло. Они никогда бы… Таня не стала дослушивать окончание фразы. Она решительно взвалила футляр с инструментом себе на плечи и вышла из комнаты. Через десять минут должна была начаться тренировка. *** Два часа пролетели, как пять минут. Недовольный игроками тренер, который всегда устраивал после тренировки разбор полетов, сегодня своему золотому правилу почему-то изменил. Удивленная команда топталась у зрительских трибун, не представляя, что делать дальше. Соловей О. Разбойник сидел на скамье и смотрел на всех своих подчиненных единственным уцелевшим после встречи с Ильей Муромцем глазом. Он словно бы видел каждого из них насквозь. Таня не выдержала первой. Уложив контрабас на скамейку, она устроилась с ним рядом и спросила: — Все настолько плохо, что у вас даже слов нет? — У кого нет слов? — оживился Баб-Ягун. — Я могу дать взаймы несколько своих! Соловей небрежно взмахнул рукой, и играющий комментатор замолчал. У него вдруг онемел язык. Ягун надулся и уселся подальше от тренера, всем своим видом демонстрируя оскорбленную честь. — Как быстро летит время. Каждого из вас я знаю лично вот уже целых пять лет. Это долгий срок для тех, кто смертен, но всего лишь мгновение для тех, кто будет жить вечно. Пройдут годы, вы состаритесь и поляжете в землю, в то время как драконбол будет по-прежнему процветать. И вот однажды, когда я наберу новую команду и приведу новобранцев в свой кабинет, я покажу им ваши фотографии. — Как приятно-то, — усмехнулась Ритка Шито-Крыто. — Если нужны наши автографы, только намекните. Соловей пропустил ее реплику мимо ушей. — Я скажу им, что за всю историю драконбола никогда еще не было команды такой же бестолковой, как вы, — голос его неожиданно начал повышаться. — Эти пустоголовые мешки с драконьим навозом, — скажу я им, — ставили свои личные интересы и проблемы превыше спорта! — тренер был уже в бешенстве. — Лоткова и Ягун! Персональное обращение лично для вас! Прекратите вести себя на поле как пара влюбленных голубков! Гроттер! Игрок должен поймать мяч и забить его в пасть дракона, если ты не в курсе! А не летать по полю с таким видом, словно понятие «драконбол» ты услышала всего минуту назад! Что у тебя в голове, Татьяна? Это такой игрой ты хочешь помочь невидимкам одержать победу? Стыдно для дочери самого Лео Гро! Жикин! Прекрати устраивать из всего, что ты делаешь, клоунаду! Может, твои поклонницы и в состоянии оценить ее, но лично я – нет! Горьянов! Да прекрати ты уже обращать внимание на убогие шутки Ягуна и таранить его на своем пылесосе! Шито-Крыто, еще одна телепортация под куполом, и тебя от этого купола будут соскребать джинны, ты меня поняла? Бейбарсов! Ты должен следить за мячами, а не за Гроттер! Тренер умолк и, заметно поумерив свой пыл, произнес уже тише:  — Не представляю, где были мои мозги, когда я набирал такую бездарную команду. Игроки выглядели пристыженными. Ванька, который всю тренировку просидел рядом с Соловьем, стоял теперь рядом с Таней и улыбался. — Вообще-то нас ругают, — буркнула Таня, не разделяя его радости. — Ругают, потому что любят, — тихо пояснил Ванька, подсаживаясь к ней. — Если мать не будет ругать свое дитя, оно вырастет самоуверенным ничтожеством, которое будет убеждено, что все в этом мире существует исключительно для него. А еще скоро предстоит разлука. Соловей просто не представляет, кем вас заменить. Таких талантливых игроков среди новобранцев нет. — Валялкин! — рявкнул Соловей Одихмантьевич. — Я погляжу, ты у нас камикадзе? Вообще страх потерял? Может, в таком случае загонишь Гоярына в ангар? Ванька пожал плечами. Ему эта работа была вполне по силам. Он нежно чмокнул Таню в щеку и отправился было уже на поле, но тренер неожиданно произнес: — Вот оно. То, что губит великие умы и рушит наполеоновские планы! Любовь! Вечно у вас так. Не может у вас одно не мешать другому. Хорошо еще в Магфорде у вас не будет времени на любовные глупости. — Почему это? — удивился Ягун, к которому уже вернулась способность говорить. — Потому что. Во-первых, из-за частых тренировок, вы будете вымотанными и уставшими. Тут уж до кровати бы добраться, какая там любовь! А во-вторых, к моему большому удовольствию, жить игроки будут отдельно от всех остальных. То, что вам разрешили лететь в Магфорд в полном составе — еще не означает, что вы будете вообще видеть друг друга. — Что? — опешила Таня. — А что вас так удивляет, Гроттер? Вы с Ягуном и Бейбарсовым будете поселены к игрокам сборной. Остальные разместятся в школе. Таня скорее ощутила, чем увидела, как растягиваются в улыбке губы Бейбарсова. Она обернулась и с удивлением обнаружила, что он стоит за ее спиной. — Не волнуйся, — ласково произнес Глеб так, чтобы слышать его могла только Таня. — Я никому не позволю потревожить твой покой. Сказав это, юноша манерно поклонился и, ударив тростью об пол, исчез.