Мне тебя обещали

Когда снежинку, что легко летает, Как звездочка упавшая скользя, Берешь рукой — она слезинкой тает, И возвратить воздушность ей нельзя. Когда пленясь прозрачностью медузы, Ее коснемся мы капризом рук, Она, как пленник, заключенный в узы, Вдруг побледнеет и погибнет вдруг. Когда хотим мы в мотыльках-скитальцах Видать не грезу, а земную быль — Где их наряд? От них на наших пальцах Одна зарей раскрашенная пыль! Оставь полет снежинкам с мотыльками И не губи медузу на песках! Нельзя мечту свою хватать руками, Нельзя мечту свою держать в руках! Нельзя тому, что было грустью зыбкой, Сказать: «Будь страсть! Горя безумствуй, рдей!» Твоя любовь была такой ошибкой, — Но без любви мы гибнем, Чародей! М. Цветаева

Отвратительный вечер, который едва не обернулся трагедией, все-таки закончился. Сонные, порядком уставшие ученики разбрелись по своим комнатам, понимая, что ничего интересного сегодня больше не произойдет. Взбудораженные призраки долго еще обсуждали случившееся, охая и вздыхая, но потом и они затихли, просочившись куда-то на улицу через толстые стены замка. В Зале Двух Стихий погас свет, исчезли все признаки недавнего торжества. Каменная черепаха погрузилась в долгожданный сон. В комнате, которую занимали Таня, Гробыня и дочь председателя В.А.М.П.И.Р. тоже готовились ко сну. Утром всем пятикурсникам предстояло отправиться в Магфорд, поэтому следовало набраться сил перед дальней дорогой. Едва войдя в комнату, Малютка Гроттер скинула с себя платье, распустила волосы и забралась под одеяло, демонстративно отвернувшись к стене и накрыв голову подушкой. Впрочем, даже в таком положении девушка ощущала на себе косые взгляды соседок и слышала их негромкий разговор. И Гробыня, и Пипа обсуждали Магфорд и предстоящую встречу с Гурием Пуппером, но было заметно, что в данный момент их куда больше занимает совсем другое. Ну разумеется. После того, что случилось этим вечером, нет ничего удивительного в том, что каждому студенту хочется всласть посплетничать. К счастью, девушки, наконец, погасили свет, улеглись, и через несколько минут Таня услышала их спокойное размеренное дыхание. Только тогда она открыла глаза и перевернулась на спину, с раздражением пнув ни в чем неповинную подушку. Сон все не шел, несмотря на то, что девушка ощущала себя вымотанной и совершенно разбитой. В голову сами собой лезли неприятные мысли, избавиться от которых никак не получалось. Таня смотрела в потолок, мрачно белеющий в темноте, и прокручивала в голове события этого дурацкого вечера. Ссора с Ванькой, крыша Башни Приведений, горячие ладони Бейбарсова на ее талии, его признание в любви, звезда по имени Таня Гроттер, кровь вепря, белое облако пыли, побег с крыши и, наконец, старый грязный чулан, в котором она проплакала целый час, проклиная чертового некромага, дурацкую крышу и, наконец, саму себя. Это уже потом, когда девушка решила вернуться в свою комнату и до завтрашнего утра не покидать ее, она вдруг услышала возбужденное перешептывание учеников… Страшная весть о том, что Бейбарсов вызвал Ваньку на дуэль, на несколько секунд парализовала Таню. Сейчас все произошедшее казалось ей кошмарным сном. Худощавый смешной, но решительный Валялкин стоит на драконбольном поле напротив своего врага и, прекрасно зная, что может умереть, немного дрожит… и все-таки, никуда не уходит. Во тьме его зеленая искра получилась очень яркой, но она не смогла причинить некромагу никакого вреда. Бейбарсов просто поймал ее кончиком языка, даже не поморщившись от боли. Если бы не внезапное появление Соловья О. Разбойника, который разогнал дуэлянтов по комнатам, все закончилось бы трагедией. Таня поймала себя на мысли, что очень боится за Ваньку. По лицу Бейбарсова было ясно, что он пришел сюда с одним единственным желанием — убить своего соперника. Он выглядел уверенным, расслабленным и очень спокойным. В тот момент девушка ощутила к нему… нет, не ненависть, но острую неприязнь. «Ни за что! — решила она тогда. — Ни за что я не свяжу свою жизнь с убийцей!» Самое время было произнести на один конец локона Афродиты свое имя, а на другой — имя Ваньки, но девушка снова не сделала этого. В глубине души, презирая себя за это, Таня пыталась оправдать Бейбарсова и, в конце концов, ей это удалось. Глупо было винить человека, который любит и пытается добиться своей любимой, во что бы то ни стало. Виновником во всей этой ситуации была только она, Таня. И, кажется, абсолютно все в Тибидохсе это понимали. Пока девушка возвращалась в свою комнату, она ловила на себе неприязненные взгляды и слышала обрывки разговоров. Её осуждали даже привидения. Таня шумно выдохнула и попыталась погрузиться в сон. Через полчаса ей все-таки удалось это сделать: сон действительно пришел, а вот долгожданный покой так и не наступил. Она металась, ворочалась, бормотала что-то бессвязное, всхлипывала, пока не проснулась. За окном по-прежнему была глубокая ночь. Дул ветер. Деревья грустно качали ветвями из стороны в сторону и легонько царапали стекло. Таня перевела дыхание и выбралась из-под одеяла, понимая, что больше не сможет заснуть. А еще она боялась, что снова увидит красивую белокурую женщину, чьи золотые волосы с необъяснимой скоростью меняли цвет на медный. Незнакомка показывала на старинные песочные часы, в верхней половинке которых оставалось совсем немного песка, и грустно улыбалась. Таня пыталась перевернуть часы, чтобы выиграть себе еще немного времени, но так и не смогла даже взять их в руки. Они обжигали и мерцали серебристым сиянием. — Поспеши… — услышала девушка мелодичный голос, прежде чем проснулась. Было похоже на то, что к ней явилась владелица злосчастного локона, сама Афродита. Таня натянула на себя джинсы, футболку и, вытащив из футляра с контрабасом локон, выскользнула из комнаты в коридор. Там девушка добралась до ближайшего окна, в которое светила луна, и взглянула на прядь волос древнегреческой богини. Золото потускнело и уже утратило весь свой блеск, но все-таки это было золото… не ржавчина. Срок действия любовной магии еще не подошел к концу, что, без сомнения, утешало. — Значит, не я один страдаю бессонницей? — услышала Таня вдруг. Девушка вздрогнула и от неожиданности чуть не выронила локон. Она поспешно затолкала его в карман джинсов, с досадой ощутив, как он потеплел в ее руках, и только потом оглянулась. Бейбарсов забрался на подоконник и подал ей руку, приглашая сесть рядом. Таня смерила его презрительным взглядом и поспешно отступила к стене. Глеб пожал плечами и убрал ладонь в карман. — Не спится? — посочувствовал он. — Это ты меня сюда заманил? — прищурив глаза, спросила Таня. — Нет, — ответил юноша. — Я не смог уснуть и решил по обыкновению побродить по замку до рассвета. Очень часто так делаю. А тут ты… Судьба играет с нами или намеренно сталкивает? Как думаешь? — он склонил голову на бок и улыбнулся веселой мальчишеской улыбкой, в один миг растопив всю Танину злость. — Я думаю — просто издевается, — вздохнула девушка. — Наверное, я должен принести извинения за то, что чуть не убил твоего приятеля? — немного помолчав, спросил Бейбарсов. — Но знаешь, я не стану этого делать. — Кто бы сомневался, — фыркнула Таня. — Едва ли тебя терзают угрызения совести. У тебя совести просто нет. — Меня не терзают, — согласно кивнул Глеб. — А вот ты, кажется, страдаешь. — Тебе-то что? — огрызнулась девушка. — Ничего, — пожал плечами юноша. — Но ты напрасно себя изводишь. Скоро нам предстоит полет в Лондон, и я бы очень не хотел, чтобы ты заснула по пути и свалилась в океан. Тебя, быть может, я и успею спасти, а вот контрабас вряд ли. Незачем расстраивать дедушку Феофила, — юноша насмешливо покосился на ее перстень. — Он и так меня не сильно жалует. — Удивительно, почему? — съязвила Таня, погладив кольцо. Поняв, что речь идет о нем, перстень ожил и скрипучим голосом изрек: — Memento mori.* Глеб рассмеялся. — Ты что — понимаешь его? — недовольно спросила Таня. Некромаг кивнул. — Он мне угрожает, — перестав смеяться, ответил Глеб. — Забавный у тебя дед. Чудной. Старый Феофил Гроттер обиженно фыркнул и не остался в долгу: — De mortuis aut bene, aut nihil, ** — после чего замолчал, израсходовав всю свою ежедневную порцию магии. — Пожалуй, мне и правда пора, — произнесла Таня, когда образовавшееся молчание затянулось. Спать ей по-прежнему не хотелось, но ощущать на себе пронзительный взгляд черных без блеска глаз она больше не могла. — Верное решение, — Бейбарсов спрыгнул на пол. — А я пойду, прогуляюсь. Знаешь, Тибидохс — удивительный замок. Но, к сожалению, только ночью. В дневное время суток он чаще раздражает своей нелепой архитектурой. — Ночью происходит что-то особенное? — недоверчиво спросила девушка. — О, я бы с удовольствием показал тебе, но ты ведь, кажется, собралась пойти спать? — его губы изогнулись в ухмылке. «Он снова пытается поймать тебя в ловушку, — раздался у нее в голове голос деда. — Ему только и надо, что увести тебя за собой, как жертвенного барана на закланье. Никогда не иди на поводу у некромага. Ты доиграешься!» «Но ведь он просто покажет мне замок, — мысленно возразила Таня. — Уверена, что ничего нового я тут не найду, а потому уже через минут десять вернусь в свою комнату. Просто хочется утереть ему нос». «Ну конечно! — фыркнул Феофил Гроттер. — Рассказывай. А то я не вижу, чего тебе на самом деле хочется. Глупая, непослушная девчонка!» — На самом деле, я могла бы немного задержаться, — в конце концов, произнесла девушка вслух. Дед обозвал ее дурехой и обиженно замолчал. Бейбарсов улыбнулся и вновь протянул ей руку. Таня на этот жест не ответила. Наоборот, она спрятала руки в карманы на всякий случай. Чтобы не было соблазна… Глеб пожал плечами и со словами: «споткнешься в темноте, будешь сама виновата», зашагал вперед. *** Путешествие по замку неожиданно затянулось. Таня невольно поразилась тому, как много знал этот юноша о Тибидохсе. Она сама любила порой побродить по школе в полном одиночестве, чтобы получше узнать ее, но даже ей за пять лет не удалось узнать столько, сколько узнал он за полгода. Они шагали по темным коридорам, в которых не горело ни одного факела, ни единой свечи, и негромко переговаривались. Порой натыкались на тупики, но всякий раз, таинственно улыбаясь, Глеб прикасался к стене в каком-то определенном месте, и она с жалобным скрипом отъезжала в сторону, открывая взору очередной коридор. У статуй Бейбарсов и вовсе останавливался и увлеченно рассказывал о людях, которые были навеки запечатлены в холодном белом камне. — Вот взгляни. Эта ведьма прославилась тем, что побывала в Тартаре и вернулась оттуда живой и невредимой, да еще и с подарком от самого Лигула. Поговаривали, что горбун был настолько очарован ею, что подарил какой-то очень ценный и древний артефакт, который давал своему владельцу бессмертие. В благодарность за оказанную честь, ведьма сварила зелье, которое заняло в списке самых страшных ядов почетное третье место. Оно могло преобразить любое, даже самое жуткое уродство, но за один глоток забирало у владельца один день жизни. Зелье приобрело небывалую известность, особенно в средневековой Европе. Если вспомнить, какими юными умирали бедные красавицы, можно сделать вывод, что ведьма была знатоком своего дела. Принимать зелье нужно было дважды в день, иначе былое уродство умножится вдвое. Вот и представь, за один год девушка теряла целых два. Но, кажется, девицы считали, что оно того стоило. Фактически они жертвовали жизнью ради красоты. Довольный Лигул сгребал себе их глупые эйдосы и посылал своей очаровательной протеже купидонов с благодарностями. — Это мерзко, — поежилась Таня. — Почему в таком случае статуя этой ведьмы стоит в нашем замке? В свете искры от своего кольца девушка видела высокую, стройную молодую женщину с гривой кудрявых длинных до самых колен волос и тонкими чертами лица. — Это не статуя, — ответил Глеб. — Это и есть та самая ведьма. Анжелика. Угадай, почему она превратилась в камень? Таня недоверчиво посмотрела на него. — Меди? Глеб кивнул. — До Медузии дошел слух о том, что Анжелика нелестно отзывается о ее прическе… Знаешь, в те времена характер у доцента Горгоновой был, прямо скажем, взрывной. Две ведьмы встретились, состоялась дуэль… Результат ты видишь перед собой. — Откуда ты все это знаешь? — подозрительно прищурилась Таня. — Уж не сама ли Медузия тебе все это рассказала? — У стен, малышка, есть не только уши, но и языки. Нужно лишь пожелать услышать, — ответил Глеб и пошел дальше. — А вот… мое любимое место в замке. Он остановился перед огромной картиной в тяжелой деревянной раме. Полотно было очень старым, краски уже выцвели, но все же можно было различить круглый стол, два стула с высокими спинками, вазу с фруктами и красивую голубоглазую девчушку лет четырех, которая с упоением грызла огромное красное яблоко. — Знаешь, по правде говоря, это мой тайный уголок. Местечко, куда я порой прихожу, чтобы подумать. Ты первая, кому я покажу его. Он как-то странно посмотрел на девушку, потом отвернулся и коснулся рукой яблока, которое грызла девочка, что-то беззвучно произнес, а потом полыхнула фиолетовая искра, и картина… нет, не исчезла, но стала вдруг прозрачной и бесплотной. — Идем, — позвал Глеб и первым шагнул в темноту, зачем-то хлопнув в ладоши. Сомневаясь, что поступает правильно, Таня все-таки полезла следом за ним, да так и замерла. Это была очень маленькая, но невероятно уютная комната. У дальней стены был сложен камин из красного кирпича, в котором, негромко потрескивая, горели березовые поленья. В июне, конечно, зажигать камин было глупо, но здесь, на одном из верхних этажей замка, где гулял сквозняк, и было довольно прохладно, огонь пришелся очень кстати. В единственное окно-бойницу лился серебристый лунный свет. У противоположной стены стоял старый красный диван, накрытый шерстяным клетчатым одеялом, деревянный мольберт, задернутый белым полотном, были разложены десятки самых разных книг. У камина была расстелена шкура бурого медведя, стоял небольшой круглый столик с чашками, чайником и вазой, полной печенья и пряников. — Ух ты, — не смогла скрыть восхищения Таня. — Здорово… Но как тебе удалось? — Я нашел эту комнату месяца два назад. Перетащил сюда книги, мольберт, чай и печенье… — он поймал ее понимающую улыбку, и отвернулся. — Ну да, я люблю печенье. Не вижу в этом ничего плохого. Таня не ответила. Она подошла к окну и выглянула на улицу. Отсюда открывался вид на Заповедную Рощу и русалочий пруд, в зеркально-черной поверхности которого купалась луна. Пока девушка любовалась окрестностями, Глеб заварил чай, разлил его по чашкам и устроился на медвежьей шкуре, по-турецки скрестив ноги. — Составишь мне компанию? — спросил он тихо. — Раз уж нам обоим не спится, а до рассвета еще есть пару часов. Подумав, Таня все-таки согласилась. Она взяла свою чашку и тоже подсела к камину. Не греться, но слушать уютное потрескивание дров и наблюдать за танцем огненных искр. Чай оказался с листьями мяты и шиповника, девушка сделала глоток и прикрыла от удовольствия глаза. Никогда еще не пробовала она такого вкусного напитка. Кажется, что время приостановило сейчас свой бег и замерло, милостиво подарив девушке несколько минут полного блаженства. Ее даже не смущало теперь, что совсем рядом с ней сидит молодой некромаг и не сводит с нее взгляда. К ней пришел долгожданный покой. Краем глаза Таня увидела, что Бейбарсов вытащил из папки лист бумаги, подложил его под книгу и принялся что-то быстро рисовать обломком простого карандаша. Он подолгу смотрел на девушку, словно изучая каждый миллиметр ее лица, а потом вновь опускал глаза на рисунок и продолжал свое занятие. — Ты рисуешь меня? — прищурив глаза, спросила Таня. Некромаг поднял на нее взгляд, улыбнулся, неожиданно смущенно, и кивнул. — Это зачем еще? — В свете огня твои волосы похожи на последний луч закатного солнца. Очень красиво, — нехотя пояснил он. — А еще ты улыбаешься, и на щеках появляются ямочки. И когда ты закрываешь глаза, твои ресницы отбрасывают на щеки длинные тени. И… — Ладно, рисуй, — перебила его покрасневшая Таня. — Только больше не комментируй. Глеб усмехнулся и вернулся к своей картине. Только вот теперь девушка не могла вести себя непринужденно. Она то выпрямляла спину, то убирала пряди волос за уши, то опускала голову, то шумно вздыхала. В конце концов, некромаг не выдержал: — Будет лучше, если ты расслабишься. Подумай о чем-нибудь приятном, хочешь, можем поговорить, о чем угодно. Расскажешь мне, что тебя тревожит? — тоном доброго доктора психиатра спросил юноша. — Ты, видимо, издеваешься, — фыркнула Таня. — Что меня тревожит? Ну, значит, слушай. Я ненавижу тебя, злюсь за то, что ты едва не убил Ваньку, и вместе с тем преспокойно распиваю с тобой чай и позирую для картины. Не берусь утверждать, но, по-моему, это ненормально. Как какая-то глупая бабочка-мотылек лечу на огонь. Глеб задумчиво посмотрел на нее, взяв кончик карандаша в рот, а потом медленно, намеренно растягивая слова, ответил: — Но ведь огонь завораживает тебя. Греет. Почему бы нет? — А еще он опаляет крылья. Не уверена, что хочу сгореть заживо, — сказала Таня. — Знаешь, — он вновь вернулся к рисунку, — осторожность — очень полезное качество. Но только не в любви. — По-твоему, лучше в омут с головой? — поинтересовалась девушка. — Именно так. В омут с головой. Пока ты взвешиваешь все «за» и «против», ты лишаешь себя чего-то очень важного. Есть такие чувства, которые непременно нужно испытать. Есть такие поступки, которые обязательно надо совершить. Есть такие желания… — он вдруг отложил в сторону карандаш и бумажный лист и подался вперед, — которым не надо противиться. Его голос стал тихим и хриплым. Глеб осторожно забрал у Тани чашку, отставил ее в сторонку, а потом притянул девушку к себе. Таня зажмурилась и плотно сжала губы, опасаясь того, что он может поцеловать ее, но Бейбарсов этого не сделал. Он запустил пальцы в ее волосы и, пристально глядя ей в глаза, произнес: — Вот в чем твоя беда, малышка. Ты слишком много думаешь. Попробуй хоть раз дать волю своим чувствам, своим истинным желаниям. Может, тебе понравится? — Глеб приблизился к ее лицу, невесело усмехнулся, а потом вдруг уткнулся лбом в ее плечо. Пораженная этим поступком, Таня даже не смогла его оттолкнуть. Она робко коснулась ладонью его волос и осторожно погладила. — Дело не в этом, — вздохнула девушка. — Я-то как раз уверена, что мне понравится. Но я не могу предать Ваньку. Нас столько всего связывает… Он не заслужил. Мы ведь уже обсуждали это с тобой. — Вот почему хорошо быть эгоистом, — буркнул Бейбарсов. — А еще я… боюсь тебя. Не могу я быть с человеком, который, не моргнув глазом, может убить. Нельзя быть с тем, кого боишься. Неправильно это. Не могу я как ты — в омут с головой. Глупо скрывать — ты симпатичен мне. Ты и влечешь меня, и отталкиваешь… Но я не могу так. Он приподнял голову и посмотрел ей в глаза. — Но ты колеблешься. — И я презираю себя за это. Никто не обращался со мной так, как это делаешь ты. Это приятно, чертовски приятно, да. Но этого мало! — в отчаянии воскликнула девушка и вдруг, сама не понимая, что делает, подалась вперед и обхватила ладонями его лицо. — Ты прав, огонь завораживает. Но в отличие от мотылька, я знаю, что сгорю. И я не хочу этого. Пожалуйста, перестань меня добиваться. Ты мучаешь меня, себя, Ваньку… Забудь меня как страшный сон. Я уверена, ты сможешь. Просто попытайся. — А я ошибся, — сузив глаза, произнес Глеб. — Из нас двоих ты еще большая эгоистка, чем я. Таня отпрянула, встала на ноги и, покачав головой, направилась к выходу. — Но знаешь, я действительно рад, что там, на поле, мне не довелось сделать выстрел. Тогда бы у тебя был веский повод меня ненавидеть… А я не сделаю тебе такого одолжения. Не мечтай. — Ты сумасшедший, — вздохнула девушка. — Но я не буду делить с тобой твое безумие. Всего доброго. Не оборачиваясь, она выбралась через картину в коридор и, вместо того, чтобы пойти спать, привалилась к стене и перевела дыхание. — Я тебя… — она зажмурилась и стиснула руки в кулаки, — ненавижу! Бейбарсов вскинул голову, улыбнулся и тихо произнес: — И я тебя…