Операция "Контрольный в сердце"

Мы уже три недели не были в городке. Бен запрещает мне покидать пределы лагеря. Даже за останками тел военные не берут меня с собой по его приказу. Он переживает за меня, за контуженного Джерарда. Это и понятно. Я в эйфории от того, что брат жив и могу натворить всяких глупостей, а это я как раз умею и активно практикую. А ему не нужны потрясения. Их и так было немало, и еще парочка прибавилась в последнее время, когда он узнал, что его мать, не его мать, а мать одного из подонков, которые издевались над ним и его сослуживцами, теперь он знает, что у него есть сестра, двое настоящих родителей и малолетний сын. - И все же я не понимаю, почему он не поехал с нами, - бормочу. - Холи! Сколько можно? – выдыхает Бен. – Ты каждый день задаешь мне этот вопрос. Самой-то не надоело? - Представь себе, - злюсь. - Я не хочу это обсуждать. Ешь, - командует. - Я не завтракаю перед работой. Ты же знаешь! – хмурюсь. – Только кофе. - Тогда пей и проваливай в свой морг, и умоляю, давай перестанем размышлять, почему твой брат не вернулся в армию! – смотрит на свой взвод, командиром которого является. – Серсон! Сел! Команды завершить не было, - орет. Я вздрагиваю. - Тише, - прошу. - Сэр, мне в туалет, сэр! – встает солдат по стойке смирно. - Пойдешь, когда я разрешу. Про самодисциплину слышал? - Сержант МакКензи, разрешите. Мне очень надо. Готов понести любое наказание, - обещает солдат. - Отпусти его, а то устроит океан в пустыне, - улыбаюсь. - Иди, Серсон, и благодари офицера О’Доннелл, - кивает Бен. - Офицер О’Доннелл – вы супер! – улыбается парнишка и вылетает из столовой. - Я ревную, - любимые глаза сияют сейчас. - Ты же знаешь, мое сердце навечно к тебе привязано, сержант, - смотрю на него. – Я пойду, начальница наверняка уже сбежала из постели Харригана, и принесла новую работу, - рассуждаю. – Я люблю тебя, больше всех на свете. Пожалуйста, давай вернемся в Анджелес, - мое ежедневное прощание. - Вернемся, детка. Два месяца осталось. Вали на свою работу. Я люблю тебя, - отпускает меня. Я шагаю из столовой в госпиталь, через него в морг. Моя ежедневная работа… Балансирующая на грани жалости и вселенского раскаяния и отвращения. И так каждый день… День за днем… Я соскучилась по нашему полицейскому патрульному Форду, соскучилась по придуркам-мексиканцам, по индийской закусочной у Гриффит, соскучилась по торговому центру и департаменту. Я с ума схожу от тоски по родителям и Антуану. Хочу потискать Симбу и прижаться к огненному Оскару. Хочу развалиться на нашей большой кровати в Нортридже, а не ютиться на крошечной в комнате Бена. Я скучаю по друзьям и родителям Бена, черт, я даже скучаю по группе анонимных алкоголиков… И эта тоска разъедает меня, вызывает сильнейшее желание рыдать. - Холси! – это начальница. Я выныриваю из своих мыслей. - Да, прости, - поднимаю голову. – Кровь застыла, не могу получить образец. - Я пойду на обед, может, немного опоздаю, - улыбается. - Когда в деле любовь… - улыбаюсь. - Это не любовь, О'Доннелл! – она смущена. – Мы просто спим вместе. - Греете друг друга холодными ночами, - киваю. Начальница уходит. Есть я совершенно не хочу, а Бен сегодня на выезде вместе со своей группой, так что смысла куда-то уходить нет, продолжу работу. Итак, на чем я остановилась? Рыдать… Тоска… Рыдать… Не хочу я! Хочу радоваться жизни в Лос-Анджелесе. - Привет, - мужской голос. Наверняка очередной солдатик зашел пофлиртовать. - Ну, привет, - улыбаюсь. – У тебя нет дел? Приказа? - Мне не отдавали приказы уже лет десять, Холи, - теперь я узнаю голос. Медленно оборачиваюсь. На кушетке у входа сидит мой брат. Хлопаю ресницами. – Привет, - наклоняет голову. - Привет, - поджимаю губы, возвращаюсь к своему делу. – Как дела? – интересуюсь. - Дерьмово вообще-то, - хмыкает. – Благодаря одной девчонке узнал, что вся моя жизнь – обман. - Ну так не верь ей, - беру образец кожи с останков. - Пытался. Мучился. Не получилось. Она теперь повсюду. Во сне мне снится, братом называет. В воспоминаниях о дне, когда она пришла и сказала, что моя мать лгунья. - Может, она пыталась помочь тебе? – произношу на русском. - Наверняка пыталась, - отвечает по-английски. Я широко улыбаюсь. - Ты понял, что произошло сейчас? – пытаюсь сдержать слезы. - Я понятия не имею на каком языке ты спросила меня, но я понял, - хмыкает. И я не могу сдержаться. Лечу через кабинет, крепко обнимаю его. - Джерри, ты совсем не помнишь кто ты? – шепчу. - Обрывки. Какие-то куски. Что это был за язык? - Русский. Ты все время говорил на русском, - отстраняюсь. Произношу слова, Джер повторяет за мной. - Я говорю по-русски! Черт! Говорю на трех языках! – радуется. - У тебя есть сын, родной! – улыбаюсь. – Он точь в точь как ты! Блондин. Под левым глазом родинка. Он занимается в юных полицейских, прямо как и ты. Он знает тебя по фото и ты его кумир. Он обожает тебя, - достаю телефон. Показываю ему фото. – Я помню его. Он знаком мне, - тычет на фото папы. – Я помню машины. Он показывает мне машины. Я видел такие по телевизору. Он… Он… Джерри, это европейская тачка. Отличается от американских, - закрывает глаза. - Да! Да! Это папа. Это его слова! – радуюсь. - А она готовила ужин, - указывает на маму. – Я не помню завтраки или обеды. Помню, что она требовала, чтобы я пришел на ужин, - трет лоб ладонью. Я киваю, утирая слезы. Джерри совершенно не помнит Эжени, хоть они и были вместе множество лет. – И парнишку я не помню, - смотрит на фото Антуана. - Это твой сын, - всхлипываю. – Его зовут Антуан. Жен была беременна, когда ты уезжал, только она этого не знала. Никто не знал. - Ух ты! Есть сын! – качает головой. – Холи, а сколько мне лет? - О, Боже, - раскрываю глаза. Он не знает. – Тебе тридцать четыре. Через месяц исполнится тридцать пять. - Камилла говорила что мне тридцать… - выдыхает. - Офицер… - входит солдат. – Сержант, прошу за мной, - кивает. - Я сейчас, - улыбаюсь брату. - Простите, офицер О’Доннелл, я звал сержанта О’Доннелл, - он звал Джерарда? Что? - Нашли мои документы, еще на той неделе. Меня кладут в госпиталь. Они помогут мне вспомнить кто я, - кивает. – Моя младшая сестра. Сестра. - Джерри! – плачу. - Мне пора, хочу вспомнить кто же я на самом деле.