Vivere

Наступит срок, когда Древняя мать, изголодавшись, возжелает пожрать своё дитя. Не измерить глубину её зева, не остудить жара её чёрных пустот. Почва, грязь. Плотная тьма. Ужас. Мор (Утопия)

...И тогда он сказал: — Башню придётся разрушить. Только так получится очистить город от песочной язвы. Страшный спор разразился после этих слов: разум схлестнулся с верой, наука пыталась возражать волшебству, жажда мести противостояла желанию поверить в чудо. Они спорили всю ночь напролёт, и только на рассвете поняли, что... — А правда, что ты тоже там была? Голос у мальчишки сонный, но в нём явственно слышны нотки восхищения. Я же только тихо хмыкаю себе под нос. И продолжаю молча разглядывать линии древесных жил на потемневшей от времени столешнице. Меня вот про Великий Совет давно уже никто не спрашивает. Знают, что бесполезно. А Кларе надо бы язык оторвать за то, что рассказывает такие сказочки. — Правда, — отвечает она спокойно. — А ты тоже спорила вместе со всеми? — Спорила. — И победила? Я впервые поднимаю голову и через приоткрытую дверь кухни смотрю на Клару. А Клара смотрит на меня. Но тут же отводит взгляд. — Конечно. Мы же выжили. И город выжил. Значит, мы все победили. Спи. Она опускает полог над детской кроваткой, гасит лампу и только потом выходит ко мне на кухню. Осторожно прикрывает дверь в детскую, на секунду замирает, но потом расправляет плечи и поворачивается. — Ну, здравствуй, Бурах. Зачем пожаловал? Я нарочно не тороплюсь с ответом. Только беззлобно поправляю зарвавшуюся девчонку. — Для тебя — Боос Артемий, самозванка. Но Кларе палец в рот не клади. И она не остается в долгу. — Для тебя — Чёрная Хозяйка, самозванец. Сразу хочется её придушить. Распять на Костяном пустыре, вскрыть её тощее тело и выставить на радость черни. Но нельзя. Кровь Клары так же черна, как и душа. Удург не примет такую жертву. Впрочем, мне есть чем прижать её. Лениво киваю на прикрытую дверь в детскую. — Значит, это и есть твой подкидыш? — Неужто специально зашёл проведать? Говори, зачем пожаловал. Голос её тих. То ли боится, что услышит мальчишка, то ли поняла, что не к добру я заявился к ней после стольких лет. Объяснять что-либо нет никакой охоты, поэтому молча протягиваю письмо. Клара осторожно берёт его и хмурится, пока читает. Затем складывает и так же молча возвращает. Отворачивается, отходит, ставит на плиту закопчённый чайник, достает из шкафа тарелку с остатками печенья, садится за стол напротив. И только потом наконец говорит: — Когда пришло письмо? — Вчера. — Долго же ты ко мне шёл. Лицо её спокойно, но в обычно безмятежных серых глазах навыкате мелькает испуг. Наверное, она боится даже больше моего. Должна бояться. Ведь это не я когда-то решил играть не по правилам. И именно из-за этого животного страха, которым начинает исходить бывшая чудотворница, я понимаю, что не ошибся, когда отправился к ней. Кларе есть что терять, теперь, наверное, даже вдвойне: ведь если слухи не врут, за плотно прикрытой дверью спит единственное существо, к которому она по-настоящему привязалась. А значит, из неё выйдет бесценная союзница. — Я думала, им больше нет до нас никакого дела. — Я тоже. Десять лет — немалый срок. — Тогда что же изменилось? — быстро спрашивает она. — Не знаю. Думал, ты мне скажешь. Я и правда не знаю. И честно говоря, боюсь не меньше её. Хотя уж кому-кому, а мне терять точно нечего. Но когда в твою размеренную жизнь опять вмешиваются силы извне, смысла которых ты не понимаешь... Второй раз становиться пешкой в игре Властей мне не хочется. — А что говорят остальные? Похоже, она поумнела. И теперь не торопится взахлеб вываливать всё, что у неё на уме. А жаль. — Пока ничего. — Тогда пойди и спроси. — Для начала я хочу знать, что видела ты. — У меня давно уже нет видений, боос. Они прекратились в тот самый миг, как ты сравнял с землёй Башню Грёз. Врёт. По глазам вижу, что врёт. Снова нацепила свою маску простушки и вспомнила, что я теперь Глава Уклада. Наверняка хочет узнать, что скажут остальные Хозяйки. — Многогранник, Клара. Это был всего лишь Многогранник. — Как скажешь, боос. Тебе лучше знать. Я ухожу, так и не притронувшись ни к ароматному травяному чаю, ни к аппетитному печенью. Может, мы с Кларой и не враги больше. Но и друзьями точно не стали. Да ещё и этот проклятый дом. Интересно, что сказала бы Оспина, узнав, кто именно теперь хозяйничает в её ночлежке. *** Я не люблю ходить по кварталам Земли. И хотя сам вырос в Кожевниках, никогда не прихожу к родительскому дому. Он до сих пор пустует. Так и стоит — единственное здание, оставшееся заколоченным со времён последнего Мора. Раньше я думал, что вернуться туда мешает чувство вины, перед отцом в первую очередь. Но вина тут ни при чём. Просто и дом, и сама Земля — это напоминание о том, кем я когда-то был и что я когда-то сделал. Я предпочитаю не вспоминать события десятилетней давности. Как и все в этом городе, наверное. Но, увы, непрошеные картины прошлого караулят тебя на каждом шагу, лезут из каждой щели, то и дело всплывают перед глазами и отдаются в ушах затихающими стонами умирающих от песчанки и тихим детским плачем. Поэтому я выбираю окольный путь через склады. Гравий железнодорожной насыпи привычно шуршит под ногами. Моё бывшее тайное убежище приветственно манит полуоткрытой дверью — похоже, Мишка опять принимает гостей. Глупая девчонка до сих пор слишком наивна и совсем не слушается ни добрых советов, ни предостережений. Надо бы зайти и посмотреть, что это за полуночные посиделки, а заодно разогнать всю компанию, и если там Ноткин — навалять ему хорошенько. Всё равно разговор с остальными Хозяйками придётся отложить до утра. Но сойти с путей вниз я не успеваю — замираю, прислушиваясь и стараясь в тишине, наполненной стрекотом сверчков, уловить настороживший меня звук. Так и есть. Тихий стон. Наверняка это один из приятелей Мишки. Перебрал твирина, вышел проблеваться и сейчас валяется где-то в густой траве под откосом. Но стон повторяется. И теперь уже я слышу, что он полон боли. Неужели опять кто-то устроил поножовщину? Надо будет поговорить с Блоком. Если выяснится, что это очередные проделки молодчиков Харона, на этот раз тюрьмы ему не миновать. А если сюда снова вышвырнули какого-нибудь проигравшегося бедолагу из кабака Стаматина, придётся всё-таки прикрыть этот притон. Хотя бы на время. И серьёзно поговорить с Андреем. Из-за засухи люди и так начинают роптать. Не стоит давать им лишний повод сомневаться в способности градоправителей поддерживать порядок и обеспечивать покой граждан. Кажется, так говорит наш бравый отставной генерал. На всякий случай достаю револьвер, взвожу курок, нарочно не пытаясь заглушить отчётливо слышимый щелчок. Пусть знают, что я вооружён. — Кто тут? Назови себя. — Мне... нужна помощь... — отвечают из темноты. И на какое-то мгновение я каменею. Но тут же успокаиваю себя. Это может быть морок: духота стоит неимоверная, а со степи то и дело волнами накатывает дурманящий запах твири. — Назови себя, — повторяю чуть громче. — Я... из столицы. На меня... напали. В голове пусто, только гул и какие-то обрывки мыслей. Кажется, никогда ещё я не чувствовал такой обречённости. И даже письмо Властей, первое за столько лет, не удивило меня так, как этот голос из прошлого. Ноги сами несут меня вниз, я скольжу по осыпающемуся гравию и наконец замечаю очертания тела, скрючившегося в траве. Сумрачного света полумесяца достаточно, чтобы разглядеть знакомое бледное лицо. Он смотрит на меня и, похоже, тоже узнаёт. А я медлю. Гадаю, какую ещё напасть принёс с собой этот стервятник. И не проще ли убить его сразу. Докончить то, что и так уже кто-то начал. Сбросить тело в реку — и забыть. Как не раз забывал уже в прошлом. — Зачем ты здесь? — говорю почти с сожалением. И Данковский, кажется, понимает, почему. Улыбается, захлёбывается и тут же отплёвывается — рот, видно, полон крови. Плохо твоё дело, ойнон. Вспоротые лёгкие Рубин тебе не залечит. — «Можно... исцелить... а не убить», — выдавливает наконец Данковский, угадав мои мысли. Да, я помню эти слова. Только вот исцелять, кроме нас самих, больше некого. Но Бакалавру пока не обязательно об этом знать. А остальным не обязательно знать о Бакалавре. Поэтому вместо того, чтобы просто перетащить его через насыпь и оставить у Мишки, отправив кого-нибудь из её гостей с запиской Рубину, я тащу Данковского к Ласке. *** — Откуда ты взялся здесь, ойнон? — начинаю издалека, в надежде, что его появление никак не связано с письмом. Ласка бросает на меня быстрый взгляд и, собрав с пола окровавленное тряпьё, тихо выходит из сторожки. — Решил навестить старых знакомых, — отвечает Данковский, не открывая глаз. Я разглядываю его исхудавшее, осунувшееся лицо с тёмной щетиной на впалых щеках. Похоже, дела у столичного учёного идут паршиво. — Город до сих пор на карантине. Твоими стараниями. — Ты прекрасно знаешь, что мы... не можем с уверенностью утверждать, что болезнь... отступила навсегда. Ему тяжело говорить. В груди что-то клокочет, на губах снова появляется розовая пена. Не жилец ты, ойнон. И сам это понимаешь. А значит, тебе нет смысла врать мне. — Зачем ты приехал? А главное — как? Мимо кордонов и муха не пролетит. А отменить приказ властей тебе не хватило бы полномочий. — Главная задача кордонов — не выпускать... Возможно, входящие сюда раз в полгода составы и правда не проверяют особо строго. Кто в здравом уме сунется в город, из которого нет пути назад? Только полный идиот. Или смертник. — Остаётся вопрос — зачем? Бакалавр открывает глаза и отвечает мне долгим взглядом, словно раздумывая. — Ответ на этот вопрос имеет смысл только если я выживу. Неужели бесстрашный демон науки боится смерти и торгуется со мной? — Ты слишком долго препарировал смерть под микроскопом, ойнон. Боюсь, она решила-таки с тобой поквитаться. Нож пробил лёгкое. Ты успел зажать рану, но тебя вскрыли по линии жизни. Утром ты встретишь свой последний рассвет. Так что если есть что сказать — говори, пока силы имеются. Данковский только стискивает зубы. Похоже, решение даётся ему нелегко. А может, это просто агония — лицо его искажает гримаса, и недолго думая я достаю пузырёк с морфином и вливаю в его приоткрытый в рот. Раз уж разумного ответа мне не дождаться, послушаю хотя бы наркотический бред. Может, узнаю что-то интересное. Очень скоро боль отступает, и я наконец слышу тихое: — Говорить бесполезно, Артемий. Ты должен сам это увидеть. Найди тех, кто напал на меня. У них мои... вещи. Все ответы там. Данковского я оставляю умирать в сторожке. Ласка куда-то пропала, но я знаю: она никогда не оставляет своих мертвецов надолго. Так что наверняка успеет вернуться, чтобы подержать Бакалавра за руку, когда он будет отдавать душу праотцам. Болтать девчонка точно не станет, так что у меня есть время до утра, чтобы выяснить, кто именно напал на Данковского. И куда отнёс добычу. *** Но сначала решаю наведаться всё-таки к Мишке. Вряд ли это её приятели порезали Данковского, но они могли что-то слышать. Или видеть. В подвале, где я когда-то спасался от преследований Каиных, теперь пахнет не травами и лекарствами, а дешёвой выпивкой и потом. Судя по храпу, вся честная компания уже дрыхнет. Пол заставлен пустыми бутылками, на одну из них я натыкаюсь в темноте, и она с громким звуком отлетает от моего ботинка. А вот это уже нехорошо. Я собирался отыскать Ноткина и тихо вытащить его на улицу, чтобы спокойно потолковать. Но теперь уже поздно: кто-то зажигает свет, подскочившая на лежанке Мишка успевает кое-как прикрыться, её гости бросаются врассыпную — кто к своим одеждам, кто к столу, и вот уже меня окружают четверо перепуганных взъерошенных юнцов с ножами и бутылками в руках. Но я смотрю не на них. А на того, кто лениво выбирается из постели Мишки и, настороженно поглядывая на меня, начинает нарочито медленно одеваться. — Убери своих котят, — цежу я тихо. — Дело есть. Но «котята» уже и сами узнали меня, и теперь с опаской отступают, опустив ножи и побросав бутылки. Ноткин кивает своим дружкам и, коснувшись щеки Мишки, выходит следом за мной. На улице уже начинает светать. Время неумолимо вытекает, словно песок из-под пальцев, поэтому церемониться мне некогда. Хватаю гадёныша за шею и со всей силы впечатываю в стену — так, чтобы дух выбило и мозги перестали соображать. Так легче будет понять, врёт он или говорит правду. — Я тебе говорил, чтобы близко к ней не подходил? — Если не подойду я, подойдут другие, — хрипит Ноткин, даже не пытаясь вырваться из моей мёртвой хватки. — Оскоплю всех до единого. Он упрямо молчит. Подержав его ещё немного, я разжимаю пальцы. Ноткин со свистом втягивает воздух и сползает по стене. Не дав ему опомниться, деловито интересуюсь. — Не вы ли здесь недалеко мирных прохожих ножами своими пугали? — Ты же знаешь, к мирным мы не пристаём. — А к кому пристаёте? — А ни к кому. Наглость я не терплю. И играть мне некогда. Поэтому безжалостно бью ногой в тяжёлом ботинке под дых — так, что Ноткин заваливается на бок и хватает ртом воздух. — Так кто же это был? — Твои... твои же и были... Я не сразу понимаю, кого он имеет в виду. А когда понимаю, по спине пробегает холодок. Ведь Бакалавра действительно вскрыли. Только это не случайное попадание в линию жизни. А дело точных рук гаруспика. Решение приходит быстро. Разговор с Хозяйками придётся отложить. Нужно идти в Термитник, но в таком виде нельзя. Моя одежда пропиталась кровью Данковского. Черви с ума сойдут от такого запаха. Поэтому, оставив Ноткина корчиться в траве, я направляюсь в Сгусток. *** У самой двери, на столике, меня ждёт записка от Капеллы. С тех пор как я поселился в Сгустке и занял комнаты её отца, Виктория Ольгимская ни разу не заходила ко мне. И уж тем более не приглашала к себе. Хотя захаживал я к ней частенько. Первое время — чтобы несостоявшаяся Хозяйка не наделала глупостей. А потом... потом Виктория выросла. От красоты в ней было немного: слишком худа, слишком бледна, волосы эти рыжие... Мы, менху, ценим прелести женского тела. В Капелле прелестей этих нет. Зато есть сила. И дар, который никуда не делся, даже несмотря на то, что когда-то она отказалась от него. Дочь Большого Влада — не чета отцу, власть её не интересует. Во всяком случае, она единственная безоговорочно приняла меня как нового хозяина не только Уклада, но и Сгустка. И своего хозяина тоже. Меня беспокоит её записка. Слишком многое произошло за последние сутки, чтобы приглашение было простым совпадением. Поэтому прежде чем отправиться в Термитник, я иду к Капелле. Она встречает меня в гостиной. На столике — давно остывший чай и ужин, к которому Виктория, похоже, не притронулась. Но сегодня у меня нет времени на нотации. — Ты просила зайти. В глазах её мелькает испуг: она замечает и бурые пятна на моей куртке, и засохшую кровь на моих руках. — Где ты был? — Ревнуешь? — Пытаюсь ухмыльнуться, но только устало кривлюсь. Поспать бы хоть немного. — Ко мне заходил Хан, — ровным голосом сообщает она. — И ты его приняла? — Нет. Но он вернётся. В её голосе нет страха. И беспокойства тоже нет. Только обречённость и смирение. Таким же голосом она когда-то говорила со мной — пьяным, одуревшим от запаха крови, собственной и чужой, — когда я ввалился к ней сразу после боя, который нарочно чуть не проиграл. Мы никогда не говорим ни о той ночи, ни о многих последующих. Да и чего ту обсуждать. Виктория пуста внутри и знает об этом. Моё семя никогда не пустит в ней корни. Земле не нужна бесплодная Хозяйка. Наверное, поэтому появление Хана её не пугает. Узнав, что обещанная ему десять лет назад невеста бесплодна, наследник великих Правителей сам от неё откажется. Меня не расстроит, если Виктория выйдет за него замуж. Она, кажется, и сама уже смирилась, что ей придётся повторить судьбу Катерины. Но сейчас... Сейчас мне как никогда нужен дар несостоявшейся Белой Хозяйки. То немногое, что от него осталось. Поэтому волновать её я не хочу. — Появится — впусти. И поговори с ним. Виктория послушно кивает. Но глаза опускает. А вот это уже интересно. Я подхожу к ней вплотную, поднимаю за подбородок и заставляю посмотреть на меня. — Скажи мне, что тебя мучает. — Ничего. — Врёшь. Что ты видела? — Ничего. Мне начинает надоедать её упрямство. Поэтому я не церемонюсь: разворачиваю Капеллу спиной к себе, впечатываю лицом в стену, задираю подол платья, коленом раздвигаю ей ноги и грубо проникаю пальцами в её нутро. И почти сразу там становится влажно. Второй рукой расстёгиваю брюки и достаю член. Возбуждение накатывает быстро: ничто так не заводит меня, как страх и покорность. Убираю пальцы, вхожу в неё — нарочно грубо — и замираю. — Так что тебе снилось? Она молчит: только худые плечи подрагивают, да дыхание становится рваным. Подаётся назад, но я её удерживаю. Моей выдержки тоже надолго не хватит, но дух Капеллы гораздо слабее. И сопротивляться той первобытной жажде, что гложет её сейчас изнутри, она не в силах. Но я не дам её зверю насытиться. Пока он мне не подчинится. — Говори. — Аглая, — выдыхает она почти беззвучно. — Что Аглая? — Сказала, чтобы ты шёл к ней. Туда, где фонтаны крови. Теперь Капелла получает сполна и животной страсти, и боли, и наслаждения. Как и всегда, она сразу засыпает, прямо на полу, где я брал её. Черты лица выравниваются, хищный оскал пропадает, только губы ещё подрагивают. Мне кажется, я даже слышу, как тихо урчит внутри неё довольный зверь. А вот мой собственный зверь напуган. Я сотни раз пересматривал свои старые записи, чтобы понять, каким образом часть этого странного животного духа оказалась в наших телах. Почему именно на нас так подействовала панацея. Но так и не нашёл ответа. Все сохранившиеся образцы мы вместе с Рубиным проверяли в лаборатории, брошеной поспешно удравшим в столицу Бакалавром. Брали кровь у всех, кто излечился. Пытались сличить образцы. И ничего. Единственного, кто, возможно, знал ответ, я собственноручно низверг в пасть довольной Суок. И теперь уже никогда не узнаю, что же за кровь давал мне Оюн. И почему созданная на её основе панацея стала нашим проклятием: моим и Капеллы. Но сейчас мне не до пустых сожалений. Я возвращаюсь на свою половину. Наспех умывшись и переодевшись, вспоминаю о письме, оставшемся в кармане перепачканной куртки. Заскорузлую ткань приходится разрезать скальпелем. Письмо тоже всё пропиталось кровью. Так, что и текст уже не разобрать. А вот это плохо. Но я всё равно прячу его. Вернусь из Термитника — зайду к Рубину. Наверняка этот экспериментатор придумает, как проявить текст. Иначе припугнуть Марию будет нечем. А просто так разговаривать со мной Алая Хозяйка не станет. Впрочем, телом бездыханного Бакалавра её тоже можно напугать. Я хватаю со стола кусок мяса, оставшийся с ужина — заявляться к Тае голодным не стоит, иначе придётся отведать той каши, которой пичкают её черви, — и выхожу из Сгустка. *** Мысль об Аглае не даёт мне покоя всю дорогу. Я привычно отмахиваюсь от непрошеных воспоминаний об этой женщине. Сейчас как никогда мне нужен холодный разум. Но слова Капеллы звенят в ушах набатом, каждый шаг по мостовой отдаётся тихим «иди ко мне». Почему сейчас? Впервые за столько лет? Не потому ли, что снова близка опасность? Неужели даже после смерти Аглая пытается меня защитить? Я даже не замечаю, как огибаю Кожевенники берегом реки. И оказываюсь у входа в Термитник. Стоит войти внутрь, как меня окутывает тяжёлый смрад. Пара коротких вдохов — и тошнота отступает. Я иду к лестнице, и почти сразу за мной увязывается червь. Тихо идёт по пятам и так же тихо сопит. — Чего тебе? Никакого ответа. Но червь не отстаёт. Можно, конечно, его припугнуть, но обычно дети Бодхо и так меня сторонятся. Поэтому я позволяю ему трусить следом и поднимаюсь наверх, к Тае. У входа в комнаты Настоятельницы меня ждёт сюрприз. Спичка, собственной персоной. Удирать ему некуда, поэтому он только жмётся к стене и испуганно хлопает своими голубыми глазищами. И сразу вываливает: — Я просто проведать её заходил! — И как? Проведал? — Д-да. — Тогда брысь отсюда. И хозяину своему передай, что разговор у меня к нему есть. Юнец — не зря же Спичкой назвался — вспыхивает мгновенно: — У меня нет хозяев! Знаю, что нет. Поэтому нарочно подливаю масла в огонь: — Неужели? Значит, это всё враки про то, что ты на побегушках у Харона? — И ничего я не на побегушках! Он просил по степи порыскать, червей-травников поискать, вот и всё. — А чего их искать-то? — спрашиваю я совсем не то, что нужно. Но в лоб задавать главный вопрос нельзя. — Каждый день приходят, кровь обменивают. — Так ему не всякие нужны, а только те, которые савьюр собирают. Савьюр? Интересно, зачем. — И сколько же заплатили тебе за такую работёнку? — Ничего не заплатили, — сердито бурчит Спичка. — Как поля появились, так все собиратели вглубь степи ушли. Я там два дня плутал, чуть не пропал. Ага, значит, малец теперь в немилости у Влада. И наверняка по старой дружбе прячется у Таи от его гнева. Что ж, это мне даже на руку. — Скажешь, где найти Харона, — подскажу, где искать савьюр. Спичка смотрит недоверчиво. И соглашаться не спешит — поумнел, видно. — Я подумаю. — Подумай. Только не тяни — подозреваю, червям не очень-то по душе чужаки. Словно в подтверждение моих слов одонг за спиной тихо урчит. Спичка бледнеет. На лбу его выступает пот, и червь тут же начинает шумно втягивать воздух, принюхиваясь. — Т-тая велела им не т-трогать м-меня. — Тогда не дразни их своей испариной. Наверное, черви тяжелее всех переносят засуху. Почва иссохлась, им не хватает её соков. Поэтому они жадно поглощают все остальные живые жидкости. Сдерживать червей удаётся только потому, что им спаивают почти всё молоко, которое раньше вывозили из города в страну. Ну и кровь забитых быков теперь тоже отдают одонгам. Иначе они начинают искать человеческую кровь. С другой стороны, как раз Спичку они не тронут. Он, по их словам, изучил тело города и чувствует его дыхание. Самому же Спичке невдомёк, что черви его уважают. Поэтому он быстро сдаётся. — Можно я тебя у Таи подожду? — жалобно ноет он. — А потом сразу покажу, где Харон. Я киваю. Мальчишка может мне ещё пригодиться.