Vivere

Тая, как всегда, встречает меня радостно. На шею уже не кидается — я отучил её от этой дурацкой привычки. Но всё равно подбегает, приплясывая от нетерпения, и тянет к себе за перегородку. — Жди здесь, — бросаю я Спичке. — Узнаю, что подслушивал, — уши отрежу. Он оскорблённо хмурится. Тая хихикает. Усадив меня рядом, она начинает взахлёб рассказывать про замечательный подарок, который получила он Нурха. Подарок — чёрный комолый телёнок — стоит здесь же. — Видишь, какой красивый? Я назвала его Бурах. Интересный выбор имени. — Почему? — Потому что он угольный, совсем как ты. И такой же упрямый. Тоже не хочет со мной играть. Но я сказала не кормить его, и скоро он сам подойдёт ко мне. Голос Таи полон веселья. А я холодею, вспоминая, как мать-настоятельница, будучи пятилетним дитём, играла с Большим Владом в карантин. И каким диким был взгляд обезумевшего Ольгимского, когда я незаметно впихнул ему в руку все имевшиеся у меня порошочки. Как лихорадочно он глотал их, пока я отвлекал Таю разговором. Нет, я принёс ему избавление от мучений вовсе не из жалости. Я сделал это по просьбе Капеллы. — Тая, ты же знаешь, я должен заботиться о городе. — Знаю. И поэтому не сержусь. Ты хороший правитель. Ты заботишься и о людях Бодхо. Они благодарны. Ещё бы. Но это хорошо, что она заговорила о благодарности. — Я беспокоюсь, что не смогу больше защищать их от жителей города. — Почему? Черви опять кого-то съели? — Нет. Но говорят, что этим вечером твои подопечные напали на безоружного. И забрали то, что он должен был передать мне. Тая хмурится. И отвечает почти обиженно: — Я закрываю их на ночь. Как ты и просил. — А те, кто выходил днём? Может, кто-то просто не успел вернуться до заката? Наморщив лоб, Тая задумывается. А потом подзывает одного из прислуживающих ей мясников и велит принести чай. — Я схожу, проверю. А ты пока посиди здесь и прими моё угощение. Тебе нужно отдохнуть. Возразить я не успеваю. Да и ни к чему расстраивать её ещё больше. Поэтому когда Тая уходит, располагаюсь поудобнее на бычьих шкурах и жду. Чай на этот раз действительно оказывается чаем, а не молоком, замешанным на крови и ещё бог знает на чём. Я почти с удовольствием глотаю пахнущую травами горячую жидкость. Расстёгиваю куртку — в бараках и так всегда духота, а здесь ещё и чад от факелов, так что жара нестерпимая. И, чтобы не уснуть, разрешаю себе подумать об Аглае. И о том, где же всё-таки искать эти фонтаны крови. Особенно сейчас, когда крови, питавшей когда-то землю, почти не осталось. *** В последний раз я видел Аглаю на следующее утро после того, как Многогранник был разрушен. Я укрыл её в Управе, под защитой столь ненавистного ей Блока. Пока мы решали, как жить дальше, и успокаивали перепуганный люд, Аглая молчала. И почему-то даже не удивилась, когда Блок заявил, что остаётся в городе. Потом мы с Рубиным отправились к руинам башни — собирать выступившую влагу. В городе ещё оставались заражённые, и нам нужна была панацея. А в Управу заявилась Мария. Блок потом клялся, что не слышал, о чём они говорили. Сказал только, что Аглая улыбалась, когда уходила вместе с Марией. О том, что у Горнов их поджидала обезумевшая от страха толпа, никто не знал. Люди считали, что следом за башней разрушат и город. Алую Хозяйку они, конечно же, не тронули, а вот ненавистного инквизитора растерзали. Так что и предавать земле было нечего. Мария объясняла мне, что это была чернь, остановить которую ей просто не хватило сил. Но я не верю. Чернь никогда не сунулась бы в Каменный двор. Тем более что на всех подходах Блок выставил патрули, и солдаты стреляли без предупреждения по любому, кто рвался мстить Правителям. Я второй раз спускался в недра Суок. Надеялся что дух Аглаи всё ещё там. Но не нашёл ничего, кроме пустых катакомб и тишины. Это потом уже в стельку пьяный Бакалавр, размазывая слёзы по щекам, рассказал мне про свою встречу с Властями. И разом протрезвел, когда узнал, что не единственный, кто говорил с ними. Тут же умчался куда-то и вернулся только на следующий день: хмуро спросил, скольких жителей мы успели излечить панацеей. И не было ли у меня и других видений. В последующие несколько недель по городу то тут, то там объявлялись пророки. Утверждали, что с ними говорили высшие духи. Призывали то сжечь Хозяек, то захватить орудия армии, то совершить массовое самоубийство и принести жертву Суок. Снотворного, как и камер, на всех не хватало. Особо буйных приходилось запирать в соборе, чтобы не мутили народ. Именно тогда ко мне пришла Самозванка, окончательно избавившаяся от тени своей сестрицы. Она твердила, что земля действительно не получила своей жертвы, потому что ей, Кларе, не хватило духу выбрать эту самую жертву. И что город теперь обречён и скоро из всех щелей полезет мрак. Я связал её и спрятал в подвале Тучного цеха, за крепкой решёткой — не хватало ещё, чтобы бывшая Святая повела свихнувшуюся от непонятных видений толпу за собой. — Не печалься об Аглае, — сказала мне Клара на прощание. — Ты единственный, кто сделал правильный выбор. Твоя жертва была принята. Помнится, я заехал ей тогда кулаком по лицу. Раз, другой. Чтобы вбить эту правду обратно и больше никогда не слышать. И продолжал бить, пока не пошла кровь. *** Меня будит тихий испуганный голос: — Бурах... Эй, Бурах... Да очнись же ты! Кто-то трясёт меня за плечо. Хочу схватить наглеца за горло, но отяжелевшее тело плохо слушается, и я только вяло отмахиваюсь. Единственное, что удаётся — разлепить набрякшие веки. — Б-бурах! Это Спичка. Голос его дрожит. Несколько раз моргаю, потом вспоминаю, где я. И окончательно просыпаюсь. В голове проясняется, а вот тело... Интересно, что именно подмешали мне в чай. — Что случилось? — спрашиваю тихо. А сам перебираю в уме, что из имеющихся у меня в карманах снадобий может сейчас помочь. Ничего. Похоже, дело дрянь. — Там мясники, — лихорадочно шепчет Спичка. — Они, кажется, свихнулись. Подоставали ножи, выскочили куда-то. И крики за дверью. А вот это плохо. Очень плохо. Последний раз волна безумия накатывала на Термитник года три назад. И бесновались они около недели. Если мы попали именно в такую волну — живыми нам отсюда не выбраться. Похоже, Спичка это тоже понимает. Губы его начинают подёргиваться, глаза наполняются слезами. — Нас разорвут? Глупый вопрос. — Не переживай, в случае чего я успею пристрелить тебя. Умрёшь быстро. Он кивает. И весь как-то подбирается. Это хорошо. Может, мы ещё сумеем прорваться. Жаль, что Тая так и не вернулась. Осторожно выглядываю из-за перегородки. И замираю. У двери спокойно стоит червь. Тот самый, что встретил меня у входа. Замечает меня и размыкает щель своего безгубого рта в некоем подобии улыбки. Значит, дело не в общем безумии. — Зачем ты здесь? — обращаюсь к нему, осторожно вытаскивая револьвер. Который сразу чуть не роняю: пальцы слишком слабы, чтобы удержать оружие в руке. — Сын Бодхо охраняет семя, — бормочет червь. — Пока другие убивают стражу. Я не сразу понимаю, о чём он. А одонг тем временем начинает подступать ближе. — Высшему не место здесь. Сыны Бодхо не могут заботиться о нём, пока вокруг камни. Он должен стоять на земле, чтобы вбирать её силу. Спичка, похоже, первым соображает, что к чему. И удивлённо шепчет: — Это он про телёнка что ли? Медленно киваю, чтобы не спугнуть червя. Крики в коридоре умолкают. Кажется, я слышу стон, но вскоре и он затихает. Мясники не возвращаются. Видно, остальные одонги расправились с теми, кто охранял комнату Таи. — Куда ты хочешь увести его? — В степь. Где нет менху. У них жадные глаза. Они хотят отдать кровь Высшего телу Суок, чтобы умилостивить её. Червь уже совсем близко, и я тихо говорю Спичке: — Возьми у меня револьвер. Взведи курок. Если что — целься в голову. — И, обращаясь уже к червю, интересуюсь: — Как же ты проведёшь его мимо менху? — Мы, черви, знаем все тропы. У Матери тоже есть своя тропа. Когда стражи не пускали её в заражённый город, она ходила гулять в степь. Решение приходит быстро. Если червь прав, и передо мной аврокс — медлить и правда нельзя. — Ты сможешь вывести Высшего, если возьмёшь с собой моего стража. Он будет охранять вас, пока не доберётесь до степи. Спичка догадывается, что я решил остаться. Испуганно хватает меня за рукав: — Бурах, ты сдурел? Надо убираться, пока Тая не вернулась. — Вот и убирайтесь. А мне нужно её дождаться. Киваю Червю. Тот подхватывает телёнка, что-то урчит ему. И направляется в противоположную часть комнаты, где под низким пологом широкий топчан, на котором обычно спит Тая. Сдвигает его ногой и ныряет в открывшийся лаз. Спичка бросает на меня взгляд, полный, как мне кажется, сожаления. И исчезает следом. Я валюсь обратно на бычьи шкуры и закрываю глаза. Надо уснуть. Во что бы то ни стало надо уснуть. *** — Интересно, куда подевался этот Спичка. Может, это он увёл моего бычка? Тая хмурится, глядя, как я силюсь подняться с пола. — Ты зачем усыпила меня, мать? — Чтобы ты отдохнул, — спокойно отвечает она. — У тебя будет тяжёлый день. Не бойся, силы сейчас вернутся. Я и правда начинаю чувствовать себя лучше. Озираюсь вокруг и замечаю, что в комнате больше никого. Странно. Обычно здесь всегда крутятся несколько менху. — Долго я спал? — Не очень. Скоро полдень. Вот тебе и не очень. Бакалавр уже небось концы отдал. Жаль. Чувствую, что было бы неплохо ещё раз поговорить с ним. — Ты что-то узнала? Тая кривится. Кажется, ещё немного — и она заплачет. — Менху с кровью на одеждах прячутся в Бойнях. Нужно идти к Нурху. А я боюсь — вдруг он спросит про бычка? Я же обещала заботиться о его подарке! Вот тебе и раз. Похоже, мать-настоятельница неравнодушна к молодому старшине. Не могу сказать, что меня это расстраивает. — Только не реви. Я сам пойду к нему. И про бычка твоего говорить не стану. Лет шесть назад, когда тело её стало просыпаться, Тая вбила себе в голову, что только унаследовавший знания и знаки может стать её мужем. Или же эту идею подсказала ей Клара, чтобы окончательно привязать меня к Проекту Быков, — не знаю. Тогда в городе то и дело вспыхивала смута, люди отказывались выходить на поля. Постоянно происходили стычки со степняками, защищавшими свои земли. Городские всё рвались уехать в столицу... и возвращались — ещё более обозлённые и отчаявшиеся. Только карательные меры помогали удерживать Уклад и горожан от открытой войны. Клара же считала, что порядки стали слишком строгими. И обвиняла меня в том, что превращаю Блока в палача, а Управу — в обитель скорби. Мы ни разу не пересекались с ней после того памятного расставания в подвалах. Но Стаматин, неожиданно ставший моим обычным собутыльником, с радостью выкладывал мне все городские новости и сплетни. В том числе и речи Самозванки. Которую я оставлял в живых только потому, что ей удавалось уговорить людей не роптать и работать, чтобы у города была мука, хлеб и хоть какие-то овощи. Именно Андрей и познакомил меня с Нурхом. Молодой менху не смог принять наследство из-за того, что был совсем мал, когда во время первой вспышки погиб его отец. Нурх остался гаруспиком-самоучкой, но довольно талантливым. И умным. Он вскрывал быков для травников, кочевал вместе с ними по степи. А потом пришёл к нам договариваться о мире — видно, понял, что против оружия не попрёшь. Месяц спустя город вернул детям Бодхо пастбища вдоль канатной дороги. И получил взамен земли к западу от Горхона. Черви трепетно собрали всю твирь, прежде чем окончательно покинуть те места. И даже сами приводили быков, чтобы вспахать нетронутую целину. Первые годы поля родили неплохо, и голода, несмотря на блокаду города, удалось избежать. Нурх поначалу хотел вернуться в степь. Пока я не провёл его однажды в Бойни. Я же мечтал вернуться жить в город. Бойни сводили меня с ума. Зверь внутри ворочался, шумно втягивал воздух, насыщенный испарениями и запахом крови. И требовал ещё и ещё. С уходом последнего аврокса, похоже, ушла и влага из жил Суок. Я был Старшиной. Но ненавидел свою вотчину. И не раз думал, что лучше было оставить Оюна в живых. А самому заниматься детьми, которых я когда-то поклялся защищать. Кажется, именно Андрей как-то спросил, почему бы мне просто не отдать старшинство кому-нибудь из Уклада. Я только отмахнулся: наследием отца так просто не разбрасываются. Судьба не прощает такого предательства. А спустя неделю, пьяный, я стоял в Кругу силы. Едва сдерживал рвущегося наружу зверя. И даже не удивился, когда ко мне вышел Нурх. Он точно так же был пьян. Мы бились честно. И яростно: не одному мне пришлось неделю лечить разбитое лицо и сломанные рёбра. Сквозь кровавую пелену на месте противника я видел то Бакалавра, лишившего эту землю жизненной силы и трусливо сбежавшего в столицу, то Марию, лишившую этой силы меня, то лица Хана и других детей, которых я лишил Башни Грёз. Поэтому бил беспощадно. И когда мы сцепились в один кровавый комок и покатились по земле, нас долго ещё не могли разнять. Несмотря на ничью, я сам предложил Нурху принять от меня наследие. И до сих пор благодарен за то, что он не отказался. Так я успокоил свою совесть и вроде как не предал память отца. А через несколько дней, когда дети Бодхо приняли нового старшину, окончательно перебрался в город. Теперь, проходя бесконечными коридорами Боен, я гадал: зачем Нурх отдал аврокса Тае? Не мог же он не узнать Высшего? А если узнал, то почему не сказал об этом мне? *** — Приветствую тебя, Старшина. Удэй за его поясом так и притягивает внимание. И вызывает кучу ненужных сейчас воспоминаний. Нурх с достоинством кивает. Затем замечает мой взгляд и усмехается. Однажды он уже спрашивал, не жалею ли я. Второй раз этот вопрос не прозвучит. — Ты как раз вовремя, Боос. Я посылал за тобой людей, но в доме твоём пусто. — У меня были дела. Нурх снова кивает, принимая мой уклончивый ответ. — Твоя женщина так и сказала. Я не поправляю его. Угодно считать Капеллу моей женщиной — пожалуйста. — Мой гость лежит при смерти, вскрытый мясниками. Я пришёл, чтобы забрать то, что пока ещё принадлежит ему. — Я прошу прощения за детей Бодхо. Они понесут заслуженную кару. — Ты можешь найти их? — Я знаю, кто это был. — Откуда? — Они сами пришли ко мне. — Тогда верни то, что забрали у моего друга. — Друга ли? — У моего гостя. Явно удовлетворённый моими словами, Нурх достаёт из-за пазухи нечто, похожее на кусок окровавленного рубища, и протягивает мне. В мою ладонь ложится пузырёк, завёрнутый в несколько слоев ткани. Но я сразу чувствую его тепло. — Тогда узнай, зачем он явился, Боос. Мясники до смерти перепугались, когда стали копаться в его вещах. И теперь уверены, что выпустили на волю чёрную смерть. — Они открывали пузырёк? — Нет. Но он плохо закупорен — кровь протекла. Они почуяли запах. И только поэтому напали. — А записи? — Я с отчаянием думаю о том, что Бакалавр наверняка уже мёртв и объяснений давать будет некому. — Там обязательно должны быть записи. Мой гость вечно таскает их с собой. — Если что-то и было, в Бойни это не занесли. Ищи вдоль дороги, которой они шли. Менху вернулись через Врата Скорби. — Отпусти их со мной. — Это невозможно. — Почему? — Они должны понести наказание. — Я сам убью их после того, как они покажут, где выбросили остальные его пожитки. — Они не смогут идти, боос. Они уже вскрыты. И смиренно ждут, когда последняя капля крови покинет их тела. Мне ничего не остаётся, как тоже смириться. Поэтому я оставляю на потом разговор о Высшем. И спешу к Вратам Скорби.