По первому снегу

Письмо о приезде племянника я получил почти одновременно с появлением его самого. Пошел гулять с Джетой и решил по пути вытряхнуть рекламу из ящика. Вытряхнул на свою голову. Письмо от сестры, отправленное, судя по штампу, загодя, шло долго, петляя по просторам родины и путая следы, потом валялось здесь неделю как минимум. Могло бы дольше лежать, до получения счетов была еще как минимум неделя. Джета тяжело вздохнула возле ноги, намекая, что терпеть уже просто нету сил, и я спохватился, пошел вместе с ней к двери. Прочитать послание можно и на свежем воздухе. Родственница, не общавшаяся со мной лет пятнадцать по причине моей ориентации, внезапно решила отправить ко мне сына – мальчику срочно понадобились какие-то курсы, и ему нужно шесть недель где-то жить. Причем, просто мило ставя в известность, а не спрашивая разрешения. Написанные решительным почерком строчки помимо информации о дате приезда изобиловали пояснениями, что именно Альбертик любит и как именно привык, чтобы за ним ухаживали. Параллельно мне весьма доходчиво объяснили, что со мной сделают, если не дай бог я посмотрю в сторону ребенка с грязными намерениями. Ребенку по моим прикидкам было лет шестнадцать-семнадцать, и он по идее вот-вот должен был закончить школу. Какие такие курсы ему понадобились, которых не было в его городе, я так и не понял. Племянничек ввалился в квартиру часом позже. Огляделся, потянул носом, как будто принюхиваясь. – Здрассти, – сказал он настороженно. – Я Альберт. – Ну здравствуй. Раздевайся и проходи, – смиренно ответил я, жалея, что выставить парня без обратного билета не получится. Он завозился, производя как-то слишком много шума. Даже из кухни, где я ставил чайник и резал бутерброды, было слышно это слоновье ворочанье. Из краткого разговора быстро стало ясно, что деточка вбил себе в голову поступление в иняз. В школе преподавание английского было не на высшем уровне, и ребенка в срочном порядке на каникулах отправили в Москву. За курсы было "уплочено", а общежития там не давали. Пришлось сестрице скрепя сердце писать ненавистному родичу, требуя приютить кровиночку. Получалось, что выставить Альбертика не получится. Прикинув, что шесть недель не такой большой срок и что встречаться мы будем лишь по вечерам, я согласился, не подозревая, на что именно обрекаю себя своим альтруизмом. Племянник сначала надулся, что ему выделили гостиную с диваном, а не спальню с роскошной кроватью. Потом высказался в духе «а что это вы здесь ходите, когда я тут живу?!», имея ввиду нас с Джетой. Пришлось объяснять неразумному вьюноше, что он не прав. А потом я столкнулся с тем, на что обычно жалуются девочки на бабофорумах, и схватился за голову… Приходя с работы, я находил в мойке кучу грязной посуды. Войти или выйти из квартиры стало проблематично – кроссовки виртуозно располагались так, что не наступить или не споткнуться об них оказалось целым искусством. От обуви воняло так, как будто ноги их владелец не мыл никогда в жизни. Носки валялись всюду, и постиранными я не видел их ни разу. В ванной на раковине пугали застаревшие пятна зубной пасты и пены для бритья, а в туалете наводили на размышления желтые пятна на сиденье. Я пару раз вежливо сказал, чтобы он убирал за собой, но толку от этого было мало. Я стал уносить свои чашку и тарелку в комнату, надеясь, что отсутствие чистой посуды заставит-таки племянничка перемыть грязную. Но нет – гора не уменьшалась, не увеличиваясь лишь потому, что ничего чистого уже не было. Последней каплей стало происшествие с собакой. Я задержался на работе дольше положенного, надеясь, что в случае чего Джета попросится, и Альберт ее выведет погулять, но в прихожей меня встретила большая и дурно пахнущая куча. – Твою мать! – я выругался и пнул подвернувшийся под ногу кроссовок. Джета прибежала на голос и виновато смотрела на меня. – Ты не виновата, девочка, – я потрепал ее по кудлатой голове, – пойдем разбираться. Дверь в комнату Альберта была прикрыта, видимо, чтобы вонь не терзала нежное обоняние говнюка. Я был настолько зол, что только чудовищное усилие воли удерживало от того, чтобы взять в руки что-нибудь тяжелое и отхреначить обнаглевшего в конец племянничка. Альбертик валялся на диване с заткнутыми ушами и дрыгал в такт только ему слышимой мелодии ногой. – Альберт, – позвал я, впрочем, безрезультатно, – Альберт! – я подошел и выдернул наушники. – Что? – Ты какого черта над собакой поиздевался? – Чё? – Почему не вывел, когда она просилась? – А чего я-то? Твоя собака, ты и гуляй. У меня свело челюсти от злости и сильно зачесались кулаки. – Ах ты тварь! – сквозь зубы прошипел я. – Ах ты сука! А ну быстро встал и пошел говно убирать! – Иди в жопу! Не пойду! Твоя со… Тут меня переклинило. Я схватил эту ошибку природы за шкирку и скинул на пол, навалился всем телом сверху, заломил руку и срывающимся голосом зашипел в ухо: – В жопу? Это приглашение? Ты уверен, маленький Альбертик, что твоя попка настолько хороша, что я позволю тебе и дальше так себя вести? – Эй-эй, ты что?! – в панике завопил он. Я резко отпихнул его от себя: – Марш убираться, пока я не передумал! Я тихо ржал, наблюдая, как шуршит по хозяйству племянничек. Передвигался он при этом исключительно короткими перебежками и старался не поворачиваться ко мне тыльной частью, видимо полагая, что страшный дядя-гей все-таки покусится на самое святое, не утерпит, глядючи на красоту и совершенную форму его пятой точки. – Чего ржешь? – недружелюбно спросил Альберт, закончив ближе к полуночи уборку. – Ты для надежности в штаны сковороду запихни. Прикрой тылы. Представляешь, разбегаюсь я такой весь в запале, чтобы засадить, а тут раз – и облом! – Да ну тебя. – Расслабься, племянничек, я с несовершеннолетними не трахаюсь и с пути истинного не сбиваю, и вообще ты не в моем вкусе. Живи спокойно, твоей неаппетитной заднице ничего не грозит. – Чего это она не аппетитная? – вскинулся он. Вот и пойми этих натуралов! Только что трясся, что внимание обратили, и вдруг! – Слушай, а ты точно натурал? – задал я весьма актуальный вопрос. – Чего ты от меня хочешь, а? Чего прицепился?! – Понять хочу, что ты за зверек такой, Альберт Иванович. Как тебе объяснить, чтобы доходчиво было, что в чужой квартире нужно жить по правилам хозяев, убирать за собой, помогать по возможности. Как ты дальше жить будешь, раз ничего не умеешь? Если бы я не увидел, то ты бы засунул в стиралку носки и белые футболки и кто-то бы остался без одежды. Как донести до твоего сознания, что вонючие волосатые подмышки это не признак мужественности? И что, прости, зад нужно вытирать как следует, а не оставлять продукты жизнедеятельности на белье, и что белье хорошо бы менять каждый день. – Ты чего ко мне прикопался, дядя? Я нормальный! Нахрена мне знать твои правила стирки, если дома мать этим занимается, а потом будет баба, на которой женюсь? И готовить, и посуду мыть должны бабы, так заведено, понимаешь? Это у вас, заднеприводных все не так, а у простых людей просто: мужик работает, а баба… – А она тоже работает, приходит с работы и еще мужа обслуживает, потом добавляется ребенок… – И что? Мать нормально все успевала и не жаловалась никогда. – Знаешь мне, в общем, по барабану ваши дела и заморочки. Это ты будешь своей жене объяснять, чего она тебе должна, а я тебе не жена и не мать родная. Изволь жить по моим правилам. Если что-то непонятно – спрашивай. Устроишь еще раз такой срач, получишь в глаз. Или ногой по почкам, на выбор. Альберт зло зыркнул на меня исподлобья и ничего не сказал. До окончания курсов мы вполне неплохо уживались, он действительно старался в меру сил прибираться и посуду за собой мыл. Говорили между собой мы мало, я не интересовался его успехами в изучении языка, он не спрашивал, куда я ухожу по выходным. Тем не менее, я вздохнул с облегчением, когда племянник вернулся домой. Наверное, мы оба будем рады, если никогда не встретимся вновь.