Тысяча миль до твоего сердца

Целый час, терзаемый мыслями о том, как могу угодить Ярославу, я провел возле своей аудитории. Мне было душно, но в то же время нестерпимо знобило: казалось, что я, ей-богу, сейчас умру. В каждом проходящем мимо человеке я видел лицо Федянина. Но едва возле кабинета начали собираться мои одногруппники, я немного отошел от недавнего разговора и отвлекся: наблюдал за тем, как живые, бодрые, они обсуждают задания и общаются друг с другом. Я же бессмысленно водил пальцами по сенсору экрана, делая вид, что о чем-то читаю в интернете, хотя ничего там меня не интересовало. Я часто так делал. Просто боялся привлечь к себе лишнее внимание. Это было ни к чему: кто знает, какие проблемы это могло бы мне принести. Через некоторое время явился наш преподаватель, после чего полтора часа мы слушали его лекцию о рекламе. Ясно, что каждый раз, когда я слышал это слово, вздрагивал и мыслями уносился назад. И так десяток раз. Нет, с этим нужно было что-то делать. Звонок с пары освободил меня от такого рода пытки, но из аудитории ускользнуть не удалось. Внезапно наша староста, Таня - неутомимая и все успевающая девушка, поспешила выйти за кафедру и громогласно объявить: «Минуту внимания!». На мгновение я напряженно замер, а затем взглянул на своего соседа по парте. Тот пожал плечами, и взгляд его устремился к девушке. — Из студсовета пришла просьба. На днях они планируют провести какой-то фестиваль, связанный с английской культурой. Но катастрофически не хватает участников. Время решили забить поэтическими выступлениями или чем-то в этом роде... Я тяжело вздохнул. Хотелось есть, а не слушать безразличные мне объявления. Сколько я себя помнил, ни разу не принимал участие в подобных мероприятиях. Староста продолжила: — Есть ли хоть кто-то желающий? — Естественно, нет, — заявил парень с соседней парты. Его звали Антон, и мне он не очень нравился. Возможно, из-за того, что любил вставить свое слово туда, где это совсем не требовалось. Все молчали. Тогда Таня сокрушенно вздохнула и нахмурилась: — Ну же. Федянин будет недоволен, если мероприятие провалится. Даже декан собирался прийти. — Ярослав? А он организовывает? — поинтересовалась подруга нашей старосты. — Да. Как один из членов студсовета, — закивала та, а затем вновь обратилась к группе. — Ну хоть кто-то один, давайте... «Федянин Ярослав, — подумал я и почувствовал себя куском масла, в который мягко вошел ножик. — Он организовывает. Разве это не мой шанс помочь ему? Не возможность показать себя? Он говорил, что я скучный, серый и бесполезный. И если я попробую, то не докажу ли, что способен ему пригодиться?..» Я сглотнул. В висках запульсировало. Но рука сама собой поднялась, и, сделав усилие, я произнес, встав с места: — Я могу помочь! «Зачем? — упрекнул меня здравый смысл. — Ты ни разу не выступал на сцене. Ты, черт подери, людей боишься, как дети монстров под кроватью». Но я продолжал смотреть на старосту, а она вместе со всеми с удивлением глядела на меня. Затем беззлобно поинтересовалась: — Тео, ты уверен? Это необязательно, никому не влетит. Федянину, может быть. Тебе это нужно? — Тебе нравится английский? — спросила подруга нашей старосты, обратившись ко мне. — Нет, — сдавленно произнес я, стараясь не ощущать испарину на спине. Даже криво улыбнулся. — Я его не очень хорошо знаю. Мне просто интересно. — Ну, ладно, — Таня пожала плечами и чуть подвинула кафедру вперед. — Они репетируют в актовом зале после пар. Если реально хочешь, зайди. Я сел на место и с облегчением выдохнул. Сам от себя такого не ожидал. Тео и сцена — несовместимые вещи. «Вот дурак», — заявил здравый смысл. Я с ним согласился. Ничего сокрушительного для себя я давненько не делал. Наконец-то группа смогла разойтись. Но лишь до следующей пары. После звонка, словно прибиваемые течением к берегу, студенты лениво стекались обратно в аудиторию. Все знали, что Александр Викторович всегда опаздывает, поэтому и сами не спешили. Еще большинству казалось, что психология в нашем журналистском деле — вещь не самая главная, поэтому к его предмету относились с явным пренебрежением и пофигизмом. Мне же было неловко так поступать, в частности потому, что преподаватель очень нравился мне: ему было чуть за сорок, но выглядел он гораздо моложе, так как одевался стильно и без формального занудства (даже некоторым студентам стоило бы поучиться). Лекции его я всегда слушал с удовольствием, хотя винил себя за то, что дополнительные вопросы задать стесняюсь. Внешность его мне тоже казалась довольно интересной: высокий, сухопарый, но в то же время очень подвижный, словно на пружинах, он создавал впечатление неутомимого, вечно ищущего человека. У него были практически такие же светлые, как мои, волосы и очень выразительные серые глаза, которые казались мне хитрыми-прехитрыми. В общем, Александр Викторович (для себя я звал его просто Левин) был моим любимым преподавателем. По крайней мере, в этом семестре. Появился он не раньше, чем после звонка прошло десять минут. С порога окинул своих студентов взглядом, одарил всех присущей ему улыбкой Тутанхамона и встал за кафедру. Я рефлекторно выдвинулся вперед, а меж пальцев зажал ручку: было жутко интересно, о чем мы поговорим сегодня. Так или иначе, тема лекции не заставила себя долго ждать. Стоило только перетерпеть не любимый мною ритуал отметки отсутствующих. Я не любил громко заявлять о том, что я тут. — Наш разговор пойдет о человеческой памяти... — начал Левин, отложив бумаги в сторону. Мне нравилось, что он умеет говорить без всякого подспорья. — Как вы думаете, сколько слов за раз способен запомнить среднестатистический человек? Я поежился, будто по телу проползла колонна муравьев. — Семь, — продолжил мужчина, не дожидаясь ответа от группы. — Это в среднем. Всего лишь семь... Далее его голос я слушал с тревогой, и все предложения, из которых я плел свой конспект, получались кривыми из-за дрожащих рук. Любая мелочь, так или иначе связанная с памятью, была мне жутко неприятна. Перед глазами сразу вставали жестокие улыбки бывших одноклассников, а в ушах не прекращался их смех. «Ты привлечешь внимание, если не прекратишь свою немую истерику!», — усмехнулся здравый смысл. Я резко отпрянул от парты, словно выпав из сна, и мой сосед удивленно взглянул на меня, а затем приглушенно произнес: «Понимаю, я тоже не выспался». Слава богу. Более-менее. На себе я поймал взгляд Александра Викторовича. Какой же я все-таки странный... — ..но бывают случаи, когда некоторые люди обладают потрясающим свойством запоминать в разы больше, чем могут другие, — в этот момент мне показалось (надеюсь, действительно показалось), что Левин сверлит меня глазами. Я отвел взгляд к окну и поморщился от солнечных лучей, пробивавшихся сквозь стекло. Он может догадываться о том, что я умею? Я никогда не недооценивал психологов. Тем временем мужчина решил размяться и вальяжно начал гулять меж рядами, не прерывая своей беседы: — Бывали случаи, когда люди без труда могли запоминать тысячу слов с первого раза. Я начал ерзать и утирать испарину со лба. Некоторые начали поглядывать на меня с открытым удивлением. Но с собой я поделать ничего не мог: сколько помнил себя, всегда был нервным и мнительным. Вот и сейчас отчего-то мне казалось, что мой секрет вот-вот будет раскрыт. А за ним может последовать и другой... — Все в порядке, Тео? — обратился ко мне Левин, остановившись у моей парты. Его ладонь легла мне на плечо, и я дернулся, как от разряда тока. «Он даже имя мое запомнил...» — удивился я, а затем поднял взгляд к лицу преподавателя: — Да. Просто плохо себя чувствую. Немного. Лгать никогда не умел. Александр Викторович сочувственно покачал головой и поинтересовался: — Может, тебя отпустить? — Не стоит, — возразил я. — Мне уже лучше. Преподаватель мягко усмехнулся (нужно быть совсем дураком, чтобы не понять, что я соврал), а затем вновь прошествовал к кафедре. Тему он перевел на физические процессы, которые отвечают за память. Я смог дышать менее сдавленно. Волнение отходило. Но теперь до конца занятия меня не отпускало чувство, что преподаватель часто смотрит на меня. Почти постоянно. После мучительной для меня пары предстояло не менее мучительное задание: мне нужно было зайти на репетицию и попросить номер в фестивале. День не задался: целых три приключения для моей впечатлительной натуры было слишком. Но, как-никак, я был уже студентом, а это значило, что пора выбираться из своей скорлупы. Разве не для того, чтобы общаться с людьми, я поступил на журналистику? Именно для этого. Поэтому, повинуясь людскому потоку, по коридору меня отнесло к просторному холлу, а уже поднявшись по лестнице этажом выше, я оказался у массивных дверей актового зала. Сперва я встал как швейцар, не решаясь войти: я слышал голоса, спорящие о чем-то наперебой, смех, отрывки музыки, топот. Там явно было оживленно и весело. Меня, конечно, не ждали. Но вспомнив, что если не наберется нужное количество участников, мероприятие провалится, я с усилием толкнул дверь и буквально ввалился в огромное помещение. Зал был поистине гигантским — уверен, человек триста он вместил бы с легкостью. Вдаль тянулись ряды черных партерных кресел, а акустика, казалось, возвращала обратно даже самый тихий шепот. Я повернул взгляд в сторону сцены, на которой дурачились незнакомые мне люди. Услышав, как громыхнула дверь, ребята взглядами моментально обратились ко мне. Жутко неловко, вы понимаете. Скромно я прошел к сцене и с придыханием произнес, боясь перепутать слова: — Меня зовут Лаванов Тео. Меня попросили помочь с фестивалем. Ну, стих рассказать. Если... можно. — Конечно, — девушка, стоявшая ближе всех ко мне, приятно улыбнулась и закивала. «Какая красивая», — мысленно произнес я, наблюдая за тем, как она отбрасывает за плечо густые глянцевые волосы огненного цвета. — Вот там есть листы со стихотворениями, выбери любой, который понравится. Я закивал, как болванчик, и, опасливо минуя старшекурсников, пробрался к огромной колонке, на которой лежала папка с теми самыми листами. Выбирать что-то я не торопился, а сперва огляделся по сторонам в поисках самого организатора мероприятия. «У него пары, хватит пялиться», — взбунтовался здравый смысл, и я тихонько начал перебирать стихотворения в поисках самого лучшего. Практически никого из предложенных авторов я не знал, и едва мои глаза наткнулись на фамилию Шекспир, я заликовал и глазами пробежался по строчкам, чтобы заучить текст. — Вот! Вот это! — окликнул я рыжеволосую девушку, и та, дав знак, что сейчас подойдет, направилась ко мне. — Выбрал? — Да, сонет Шекспира. — Замечательно, — ее полуулыбка согрела. — Оля. Я не сразу понял, что она представилась, поэтому сперва завис, как виста. — Тео. Лаванов Тео, — смущенно пробормотал я, отводя взгляд. Представился второй раз. Странно вышло. — Мне кажется, я о тебе слышала что-то. Только не могу вспомнить, что именно... Настало время поежиться. — ..Впрочем, это не очень важно. Может, потом вспомню. Отпустило. — Фестиваль через три дня. Успеешь выучить? — Я его знаю наизусть, — соврал я. Нет, ну, как соврал. Выучил. Минуту назад. — Правда? — девушка удивилась. — Прекрасно, в таком случае. С какого ты факультета? — Журналистика, — отозвался я, пальцами сминая уголки листа со стихотворением. — О, я тоже, — фривольно она хлопнула меня по плечу, разулыбавшись. — Только со второго курса. Я тут отвечаю за номера. — А Ярослав? — А что Ярослав? Он за организацию в целом. Сейчас у него пары, — она бросила взгляд на часы. — И он вообще вряд ли заявится. Сказал, что будет свой монолог учить. Тоже выступить решил. Оля захихикала, а затем громко захлопала в ладоши, привлекая внимание других студентов. Она была миниатюрной — ниже меня на целую голову, но ей не нужно было быть высокого роста для того, чтобы привлекать внимание и восхищать. — Давайте послушаем нашего нового участника. Свалите со сцены! Наполеон. Я медленно, будто ватой набитый, вышел на середину сцены и шумно сглотнул. На меня смотрели люди. Мало того, что смотрели: они внимали каждому моему слову. На спине проступил пресловутый пот, а руки начали трястись, как у столетнего старика. Вот она — боязнь публичных выступлений в самом расцвете сил. Проще умереть. — Ты прихоти полна и любишь власть... — тихонько начал я, и кто-то из партера выкрикнул: «Ничего не слышно!». Я опешил и вновь сглотнул: — Подобно всем красавицам надменным. Ты знаешь, что моя слепая страсть... Участники и организаторы начали скептически переглядываться, а то и вовсе шептать что-то друг другу на уши. — ..считает тебя даром драгоценным, — мой голос забавно сорвался (петуха пустил, что называется), и я нервно закашлял. Голова начала кружиться от неодобрения. Присутствующие вновь зашептались, а затем кто-то из студентов поинтересовался: — Ты уверен, что сможешь рассказать нормально? Прямо по больному. И акустика, отразившая претензию, сделала голос еще более ранящим. Я закрыл алое лицо ладонями и спустился со сцены. Но слезы сдерживало нервное напряжение. Тут же ко мне подлетела Оля и, шикнув на своих товарищей, мягко уверила: — Если потренируешься дома, то все получится. Я опустил ладони и взглянул на нее. Улыбается. Мягко и подбадривающе. Ничего не оставалось, кроме как кивнуть. Когда я покидал актовый зал, меня провожали молчанием. Я чувствовал себя униженным и именно таким, каким назвал меня Ярослав — бесполезным. Даже сонет толком не могу рассказать. А ведь с легкостью стихи читают перед публикой даже дети на утренниках. Здравый смысл ухмылялся. Я вышел из помещения, забрал из гардероба куртку и уже начал одеваться, как вновь ощутил на плече чью-то руку. Обернулся, и огонь волос меня обжег: — Приходи завтра. Обязательно, — за спиной стояла Оля. И вновь тянула уголки губ в улыбке. — Если постараешься, то все получится. Мы, журналисты, упрямыми должны быть. Так ведь? Я кивнул, а себе поклялся, что справлюсь. Все только ради Ярослава. Только ради него.