Тысяча миль до твоего сердца

В тот же день домой я вернулся довольно поздно: по вечерам я уже два месяца посещал автошколу. Отчего-то родители настояли на том, чтобы я получил права, хотя особого рвения к вождению я не испытывал. Но, если подумать, это куда лучше набитых, как консервные банки сардинами, маршруток, где каждый второй наступает тебе на ногу или давит так, что вот—вот внутренности выплюнешь. И хоть все дорожные знаки на сегодняшнем занятии запомнил я отлично, голова была забита отнюдь не ими. Как мантру я повторял шекспировский сонет, то и дело ругая себя за сегодняшнее. Конечно, я знал, что все получится именно так: на сцену я никогда не выходил, а стихи в последний раз читал, наверное, на елке в старшей группе детского сада. Но что-то неизбежно тащило меня обратно и заставляло вновь и вновь шептать рифмованные строки. Здравый смысл был готов умереть со смеху, а я был непоколебим в своем упрямстве: в девять вечера, пока соседей не было дома, я залез на край кровати и, глубоко вдохнув, представил, что передо мной публика. Но одного воображения было мало. В качестве аудитории я принес из ванной всевозможные шампуни, гели для душа и пену для бритья — они встали в ряд напротив и очень внимательно, уверен, слушали. — Ты прихоти полна и любишь власть... «Нет, громче», — заверил я себя и вновь повторил строчку. Показалось, что уже лучше. И действительно, чем открытее звучал голос, тем приятнее было меня слышать. —.. подобно всем красавицам надменным. «Главное, чтобы голос не сорвался, — я был учителем для самого себя. — Дыши ровно, сосредоточься». И ведь получалось, вроде бы. Мне удалось миновать беду, но было сложно осознать, что это всего лишь вторая строчка. Постепенно, стараясь, кое-как я доковылял до третьего четверостишья. С каждым разом декламация давалась все легче, но мне казалось, что я чувствую себя раскованно только здесь и сейчас. Стоит встретить взгляды сотен глаз, как горло тут же перетянет страх, а колени затрясутся. Дверь хлопнула. Я вздрогнул и мигом соскочил со своей импровизированной сцены. В коридоре я услышал смех и звон ключей — парни что-то обсуждали и хохотали, как безумные. Даже я не смог сдержать мягкой улыбки и, выглянув из-за косяка, помахал ладонью соседям. — О, Тео. Как автошкола? — поинтересовался Саша, вешая свою куртку на крючок. — Скоро экзамен? — Скоро, — закивал я, полностью показавшись из-за двери. Скромно я стоял, заведя ладони за спину, и размышлял, стоит ли предупредить парней. — А ты чем тут занимаешься в одиночестве? — поинтересовался Дима и подмигнул товарищу. — Да ничем особенно, — мои губы скривились, а взгляд без уверенности пополз в сторону пола. — Я стихотворение... учу. Может, слышали про фестиваль в универе. Я как бы доброволец. — Ну, дело хорошее, — потягиваясь, произнес Саша. — Там макароны остались? — Нет, но я сварил еще. Все, что осталось. Иногда самому себе я казался деятельной домохозяйкой: убираться дома и готовить мне нравилось куда больше, чем испытывать тошноту и головокружение на шумных вечеринках. Наверное, мне стоило родиться девушкой, хотя я и в мужском теле ощущал себя достаточно комфортно. — Я не уверен, что хорошо рассказываю. У меня... небольшие проблемы со сценой, — я выбирал слова так деликатно, будто боялся обидеть самого себя. — Поэтому не откажусь от совета. — Ну, давай, — с кухни крикнул Саша, а Дима пожал плечами. — На табуретку вставать будешь? — Не смешно! — скривился я, но улыбки сдержать не смог. Вот моя аудитория, состоящая их двух людей. Всего из двух, зато самых настоящих. Впрочем, гении тоже начинали с малого. Пока ребята ждали писка микроволновки, я откашлялся и, встав в дверном проеме, приготовился читать. — Распрями спину, — сделал мне дельное замечание Саша. Я послушался и действительно ощутил себя немного увереннее. — Смотри на зрителей, — со ртом, набитым хлебом, скомандовал Дима. — Зрительный контакт, все дела... Я громко сглотнул и начал читать. Но через три строчки взмахом руки Саша остановил меня и, забросив макароны в тарелку, бухнул сверху кетчуп. — Немного отчетливее. И смотри на нас. Прямо в глаза. Ты же нам рассказываешь, а не моей тарелке. Я кивнул и продолжил. Парни слушали с интересом и напряжением. Вообще мне было жутко приятно, что они не остались равнодушны к моей беде. Даже учитывая то, что шибко я не драматизировал, соседи быстро поняли, что мне сейчас сложно, и ответили своим вниманием. —...Черна не ты, черны твои дела! — закончил я и, как умирающий козлик в зубах волка, испустил шумный вздох. — Последнее повтори на бис, — заулюлюкал Дима, но Саша лягнул того локтем под бок и уверил меня: — Он шутит. Не вздыхай так, когда заканчиваешь. Я вновь тяжело выдохнул. Уже непроизвольно, отчего соседи по-доброму рассмеялись. Да, может быть, существо я не совсем совершенное, но пока со мной рядом такие люди, как они, есть все шансы немного себя прокачать. В ту секунду я понял, что должен любой ценой оправдаться в глазах Ярослава, и не переставал думать об этом на протяжении всего вечера. А отвлекся от мыслей своих только в тот момент, когда из ванной Саша истошно завопил: — Где все шампуни, черт подери?

***

За несколько дней до начала фестиваля я тренировался: по вечерам — дома вместе с ребятами, а после занятий — под строгим руководством Оли в маленьком кабинете, который чаще всего пустовал. С каждым разом слова давались все легче — я не глотал буквы и не захлебывался в строчках. Но все равно казалось, что до совершенства мне нужно подняться еще на тысячу ступеней над самим собой. А уж о том, чтобы настичь Ярослава, и речи не было: мне хотелось хотя бы одним глазком смотреть на него, высоко подняв голову. Кстати говоря, о моей новой знакомой. От Шестовой Оли, невысокой и рыжей, как октябрь, деловой девушки, я почерпнул много нового. В конце концов, мне нравилась ее целеустремленность, и даже в те моменты, когда я был готов сдаться и признать, что не смогу ничего прочесть, она хмурила брови и почти срывалась на крик: «Сможешь, Тео, соберись!» Мысленно я спрашивал ее (вживую, разумеется, стеснялся), зачем она тратит на меня свое время. Но горящие упорством серые глаза девушки отвечали за нее: такие, как Оля, не привыкли сдаваться. Мне стоило бы поучиться у нее. После наших тренировок я угощал ее кофе, и мы, уставшие, сидели на кожаных диванчиках возле автомата с едой на первом этаже. За один день до фестиваля я особенно переживал, поэтому мои руки начали трястись за двадцать часов до выступления. Естественно, тремор этот глаза моего личного тренера моментально заметили. — Ты очень переживаешь? — поинтересовалась Оля, проницательно взглянув сквозь меня. Я кивнул и смущенно взглянул на свое серое отражение на дне стаканчика. Не понять мое состояние было сложно. — Зачем тогда пришел как доброволец? — Мне захотелось попробовать, — немного соврал я. — Для просто попробовать ты слишком стараешься. Тебя кто-то важный будет слушать? — собеседница будто читала мои мысли. Рыжая. Ведьма. Сжечь. В горло шумно провалился ком. Оля — хороший человек: теплый, компанейский, добрый. Но она была мне не настолько близка, чтобы вот так запросто распахнуть дверь в свое сердце. Нет уж. Жизнь научила меня не пускать в свою жизнь лишних людей. Тем более подозрительно, когда эти люди без объективных причин стремятся тебе помочь. Вы верите в альтруистов? — Да, скорее всего, — лаконично ответил я. — Я не буду говорить, кто это, хорошо? Девушка кивнула и сделала очередной глоток кофе. Было странно, что последние несколько дней мы виделись почти каждый день и вместе проводили по несколько часов, но я мало знал об Оле. Она учится курсом старше меня, проявляет себя как активистка, нравится многим мальчикам и хорошо закрывает сессии. Еще она готова выпить три стакана растворимого кофе из автомата подряд, а ее волосы имеют еловый оттенок аромата. Шестова невероятно упорная (на грани упрямства, называется), деятельная и живая. Стоило бы отметить и ее внешность: я бы точно не смог назвать ее некрасивой. В этих веснушках, роскошных, прямых, как водопад, волосах и полуулыбке было что-то волшебное. В общем, все, что нужно девушке для того, чтобы привлекать всеобщее внимание. Назревал вопрос: зачем я тут, рядом с ней? Был бы нормальным, сразу же влюбился бы. А пока через край хлестала благодарность вперемешку с недоумением. — Ладно, — пустой стаканчик из-под кофе полетел в урну. Оля хмыкнула, довольная тем, что попала в цель, и поднялась со своего места. Я заметил, что ей было слегка обидно мое недоверие, — дело твое. Но если ты действительно любишь этого человека, то постараешься на все сто. «Люблю?» — про себя удивился я. На самом деле такие слова дали мне пищу для размышлений. Я всегда думал о Ярославе, был готов преклоняться перед ним, обожать и боготворить. Но мое к нему отношение я никогда не конвертировал в понятие «любовь». Это, как казалось мне, немного не то. Даже не немного. «Так что же это тогда, Лаванов?» — вопросил здравый смысл и, по-моему, самодовольно хмыкнул. — Да, — я кивнул Шестовой и отмахнулся от навязчивых размышлений. — Ты как всегда права. И спасибо за то, что тратишь свое время. — Ерунда, — отозвалась Оля, у зеркала надевая осеннее пальто. Темно-синий невероятно шел ей. — Я тут организатор или кто? Ее улыбка меня сделала счастливым на несколько секунд. А затем воспоминания о завтрашнем дне развеяли облако, на котором в тот момент возлежала моя душа, — я больно ударился о неизвестность, а сверху на меня рухнула неминуемость. — До завтра, — махнул ладонью девушке и улыбнулся в ответ. — До отличного завтра, — ответила она. Я опять астенически выдохнул, стоило только двери хлопнуть. На себе я поймал взгляд вахтерши, которая всем своим видом пыталась показать, что все наши разговоры ей безразличны. Я взглянул на часы, висевшие над широким зеркалом холла, и решил, что скоро нужно собираться: в семь начинались занятия в автошколе. Но едва я направился к гардеробу, как за спиной своей услышал знакомые шаги. Будто бы спешащие, но в то же время по-своему вальяжные и широкие. Я машинально обернулся и глазами встретился с Левиным. Несколько секунд мы просто смотрели друг на друга, а затем я смущенно опустил взгляд к полу. — Как самочувствие, Тео? Всегда удивлялся, как человеку с обыкновенной памятью под силу запомнить имена студентов целого потока. Это же сотня, а может, и того больше. Конечно, согласен, имя-то у меня редкое, но я говорю не в частности, а в общем. Удивительный преподаватель, судя по всему. Первые несколько секунд я листал пленку своей памяти, отматывая моменты на несколько дней назад. Точно. Тот случай на занятии, когда я сообщил, что мне нехорошо. — Все отлично, спасибо, — тихо отозвался я, снимая парку с крючка. Александр Викторович остановился посреди холла и внимательно наблюдал за мной, отчего начали трястись руки. — Занятия давно кончились. Репетировал, наверное? — Да, завтра фестиваль, — закивал я, накидывая куртку. — Вы придете? На несколько секунд Левин замолчал, задумался, а затем, вновь вцепившись в мои глаза своими, ответил: — Без сомнений. Затем он направился в сторону преподавательской раздевалки, а я смог перевести дух. Хороший он человек. Хороший, но странный.

***

То, что творилось за кулисами, сводило меня с ума. Туда-сюда носились люди, передавая микрофон, что-то напряженно и взволнованно обсуждали. Я скромно сидел в уголке за сценой и медленно попивал сок из бутылки, глазами с тихим отчаянием наблюдая за другими участниками фестиваля. Те, кто уже выступили со своим номером и получили грохот аплодисментов, удовлетворенно болтали меж собой, делясь впечатлениями. Я даже не видел, сколько народу собралось, но, судя по громкости рукоплесканий, больше, чем хотелось бы. Но меня волновало сейчас немного другое — пытливо я выискивал меж толпы Ярослава. В программе значилось, что он выступает прямо за мной, а это значит, что он вскоре должен быть здесь. Номер за номером я отсчитывал моменты, будто до смертной казни, но в то же время до долгожданной встречи. Я знал, что, возможно, провалюсь: несколько дней — слишком краткий срок для того, чтобы стать оратором. Но меньше всего мне хотелось знать, что задумка Федянина провалилась из-за нехватки участников. Из череды мыслей меня выдернул голос Оли: «Тео! Не спи!». Тут же в руках моих оказался микрофон, а чьи-то ладони вытолкнули меня на лестницу, ведущую на сцену. Скрепя сердце, я сделал шаг, затем — второй. Голова кружилась, а ноги будто становились ватными. Секунда, и черная тень за плотным занавесом превратилась в яркий свет, ударивший по глазам. Я глотнул воздуха и понял, что передо мной забитый партер. Сколько тут пар глаз? Не меньше трех сотен. Дрожащими руками я нажал переключатель на микрофоне, и тот отдался резким свистом. Публика начала негодовать, а я, растерянный, медлил. — Уильям Шекспир. Сонет сто тридцать первый, — объявил я. Присутствующие затихли в ожидании. Мне хотелось умереть. Даже не жалко было жизни, настолько паршиво я чувствовал себя. Я всегда знал, что сцена — не моё, но все происходящее было апогеем. Но тут решительно я приказал себе собраться. Здравый смысл устало вздохнул, а у меня была лишь доля секунды, чтобы убедить себя не переживать. И я представил пустой зал. Будто никого не было в нем. Кроме одного человека, естественно. И сидел он далеко, на заднем ряду (это я тоже представлял). Будто слушал меня лишь Ярослав, еще тогда, в детстве. И зал превратился во второй этаж заброшенного дома близ Екатеринбурга, а партер — в выложенные скамейкой старые доски. Я вобрал в легкие побольше воздуха и начал: «Ты прихоти полна и любишь власть, Подобно всем красавицам надменным. Ты знаешь, что моя слепая страсть Тебя считает даром драгоценным. Пусть говорят, что смуглый облик твой Не стоит слез любовного томленья, - Я не решаюсь в спор вступать с молвой, Но спорю с ней в своем воображенье. Чтобы себя уверить до конца И доказать нелепость этих басен, Клянусь до слез, что темный цвет лица И черный цвет волос твоих прекрасен. Беда не в том, что ты лицом смугла, - Не ты черна, черны твои дела!» Едва я закончил, а зале вновь воцарилось молчание. «Провал...» — меня резануло по самой душе, а здравый смысл неистово захохотал. Но тут, присмотревшись, я заметил, что одна из преподавательниц кротко утирает слезу, а затем на меня обрушился такой шквал аплодисментов, что казалось, сейчас я рухну в обморок. «Потрясающе, — я услышал за кулисами. — Кто он?..». Из зала вопили: «Браво!». Я стоял, словно гвоздями прибитый, и не понимал, в чем дело. Да, казалось, рассказал я все сносно и следовал всем советам, что получил от парней и Оли в последние дни. Но чтобы так… Рывком я поклонился и скромно поспешил уйти со сцены, пока ноги могли ходить. Едва я скрылся в тени кулис, то схватился за стену и задышал часто-часто. На спине я ощутил чьи-то руки, а затем услышал девичьи голоса: «Я заплакала, честно. Ты рассказал будто бы душой». Затем другой голос дополнил слова: «Ты прирожденный чтец!» — Спасибо, — как-то отстраненно произнес я, пытаясь справиться с головокружением и тошнотой. Ко мне тут же подоспела Оля с бутылкой воды. — Супер, — произнесла она, отвинчивая для меня крышку. — Я не ожидала такого. Половина зала рыдает сидит. Я отпил и тут же едва не подавился: мимо меня на сцену прошествовал Ярослав. И, клянусь, он взглянул на меня. Я смотрел ему в спину, а под кожей носились маленькие разряды тока. Парня сразу же встретили аплодисментами. Его любили. — Все в порядке? — поинтересовалась Шестова, заметив, как переменился я в лице. Что тут можно было ответить? Я увидел в глазах Федянина не благодарность, а открытую злобу.