Сожженное письмо

      «16 декабря. Вторник, шесть утра. У себя в комнате, свеча. С удовольствием остался бы в походе еще на столько же - вроде так я хотел вчера написать. Но сейчас это уже не будет правдой до конца. Короче говоря, я прервался, когда услышал странный шорох за спиной. Словно песок шуршал, перекатываясь по камню. Повернувшись, я выронил ручку – моя кровать, едва шурша пологом по полу, отъезжала в сторону. Моя кровать! Две тонны черного дерева, три матраца и метров пять синего бархата. Ее даже десять человек с места не могут сдвинуть, а тут она спокойно себе двигалась по окружности. За ее изголовьем по стене пошла трещина – так показалось мне в первый момент. И только когда я прищурился, то увидел, что это не трещина, а медленно открывающийся ход. К покушениям я был готов с тех пор, как научился держать саблю. И потому, стараясь не производить особого шума, я вынул саблю из ножен (они висели на спинке стула) и прокрался к ходу так, чтобы отъезжающая в сторону плита могла меня прикрыть. Мне не пришлось долго ждать, кровать еще не успела остановиться, как из хода показалась сначала рука, которая пощупала стену, а потом оттуда выпрыгнул человек. Я не дал ему и шагу сделать, приставив саблю к горлу. Он не дергался и не орал. Замер, после чего медленно повернул голову: - Я пришел с миром, - сказал он негромко, - ну и с любовью тоже. У меня отвисла челюсть и рука, сжимавшая саблю: - Катринц?! Сказать, что я был удивлен, значит быть весьма заурядным писателем. Я был просто поражен арбалетным выстрелом в голову. Как он нашел этот ход, о котором даже я не знал? Зачем пришел за час до нового дня, и почему в таком виде – босиком, в засученных до колен штанах и рубашке, застегнутой всего на три пуговицы? Не то, чтобы он до этого так не ходил… Но в тот момент я воспринял это превратно, отчего до сих пор испытываю неприятные ощущения. Так или иначе, но все мои эмоции он прочел у меня на лице. У него-то зрение лучше, чем мое. - Ты меня не рад видеть? – он, как обычно, умеет делать абсолютно парадоксальные выводы. Его улыбающееся лицо в миг вытянулось, как у бассет-хаунда. - С чего ты взял? – спросил я, убирая саблю. - Ну, ты как бы пытался меня обезглавить, - обиженно заявил он и скрестил на груди руки. В тот момент – и это меня тоже грызет – я им залюбовался. Мой брат очень красивый юноша, а когда он станет мужчиной, его красота только возрастет. У него замечательное открытое лицо, серо-зеленые глаза, красивый рот, и волосы совсем как у нашей матери: каштановые, вьющиеся, густые. Но больше всего мне нравится, как все это смотрится вместе – он очень живой, яркий, подвижный. Как огонек. За то время, что мы не виделись, он успел вытянуться на пару сантиметров и теперь доставал мне до шеи, а волосы у него отрасли до самых лопаток. Ценить красоту мужчины не грешно, среди дворян это даже ценится. Но восхищаться красотой мужчины, желать притронуться к ней – это уже нехорошо. А именно этого я и желал, пока смотрел на задетого моим удивлением Катринца. - Нет, для этого есть палачи, - сказал я наконец. – Рад тебя видеть. И я протянул ему руку. Разумеется, я понимал, что это не совсем то, на что он рассчитывает… но я боялся, что поведу себя куда страннее, чем опять же он рассчитывает. Катринц ответил на рукопожатие, а затем отошел. Его, кажется, что-то гнело. И он не стал долго держать это в себе, потому что внезапно резко развернулся и спросил у меня, едва не проглотив язык: - Ты получил мое письмо? - Да. - Ты прочел? - Да. - Ты не ответил. - Да, - ответил я, а потом понял, что это не вопрос. – Я не успел. Я получил его дня три назад. - А-а! – потянул он, и лицо его слегка разгладилось. Он явно переживал по последнему пункту. - Я его сжег, - решив внести в вопрос ясность, уточнил я. – Надеюсь, ты тоже уничтожил все… улики. Лицо Катринца в который раз за эти полторы минуты сменило выражение, а затем еще и цвет. Он побелел, и глаза его, расширившись, словно весь цвет потеряли. - Сжег?! – он даже назад отступил. – Ты его сжег? - Да, в костре, для растопки. О чем ты думал, когда ты писал мне такие вещи? Что случилось бы, потеряйся оно или перехвати его шпионы? Неужели нельзя было подождать, пока я приеду, и обговорить это с глазу на глаз? Катринц, ты горазд на глупости, но это – самая большая из всех. Твое письмо успело побывать в трех городах, прежде чем мне отдал его курьер. Нет, я просто не могу этого понять! О чем ты думал? Ну о чем? Когда я начал свою тираду, продиктованную опасениями за судьбу брата и недовольством за собственные чувства к нему, Катринц стоял с все тем же выражением крайнего шока. Когда я подобрался к «горазд на глупости», он распрямился и вздернул подбородок с упрямым видом, что распалило меня еще больше. А к тому времени, как я закончил, его глаза сверкали зеленым огнем, и даже волосы, казалось, распушились, придавая ему сходство со львом. - Не о чем, - сказал он, прожигая меня этим взглядом. – О ком. Я думал о самодовольном тюфяке, о соломенном чудище, надутом индюке, общипанном павлине, наглом, черством хлебце, холодном куске камня, который каким-то странным образом так же является кронпринцем Таволги-Филиппендулы! Вот о нем я думал, пока писал! Он ткнул меня в грудь пальцем и продолжил; щеки его раскраснелись, из глаз можно было высечь искру, мне показалось, он даже стал выше ростом. - Ты – страшный эгоист, Каллистан! Дурак! Индюк! Солдафон! Он снова толкнул меня, в этот раз сильнее, я даже сделал шаг назад. Странно, но я не чувствовал гнева, хотя обычно именно он застилает мне глаза в моменты, когда меня оскорбляют. А Катринц на меня просто ушат задевающих слов вывалил. - Я писал, потому что… потому что мне было одиноко в чертовом колледже, потому что отец скинул меня туда, как собаку, так же, как скинул тебя в армию, и я надеялся, что ты поймешь! Ведь мы с тобой… ты меня… Неважно, я действительно верил в то, что ты поймешь, но ты выкинул мое письмо в костер… ты выкинул его в костер, в огонь, чтобы зажарить себе ужин! – тут уж сверкающие глаза Катринца затуманились, и я почувствовал неуютное грызущее чувство в районе спинного мозга. – Что ж, надеюсь, ужин удался! Адье! И он взмахнул руками, показывая, что на этом разговор можно считать законченным. Так оно, наверное, и случилось бы, если бы кровать, про которую мы оба забыли, не пришла в движение и не подсекла меня под коленями. Я и охнуть не успел, как рухнул на нее спиной, а Катринц, который еще не успел отойти, упал на меня сверху. Тихо шурша пологом, моя кровать возвращалась на место, и за каменной плитой скрывался потайной ход. А лицо Катринца на моей груди становилось красным, как отцовская мантия, да и я ощутил прилив жара. Весьма двусмысленная поза, подумал я тогда, и эта мысль мне до сих пор покоя не дает. Третий советник отца говорит, что в одной и той же картине пошляк найдет пошлость, а влюбленный – любовь. Интересно, к какой категории он отнес бы меня. Впрочем, тогда меня это совершенно не интересовало. Я весь наш разговор (едва ли это точное слово) с Катринцем желал прикоснуться к нему, и тут у меня появился такой шанс. Им не воспользовался бы только трус. А трусом я не являюсь – потому я поднял руку и провел по его лицу долгую линию. Я делал это очень медленно, чтобы продлить мгновение и запомнить свои ощущения. Они были прекрасны. У него была горячая кожа, на ощупь нежная, словно он только что из ванны. И губы у него были такие же, как в наш первый поцелуй – слегка дрожащие, потому что он снова ничего не понимал, а когда Катринц не понимает, он пугается. Мне не хотелось пугать его, но я просто не мог остановиться. Завершив одну линию, я прочертил вторую, на этот раз я провел ее от щеки и до мочки уха. Он вздрогнул, когда я коснулся ее, но не потому, что ему было неприятно. Все это время я не сводил с него взгляда и видел, что по мере того, как мои пальцы скользят по его лицу, его грудь вздымается чаще, а дыхание становится горячее. Он смотрел мне в глаза, я отвечал ему тем же, и потому я знал, что это не отвращение. Совсем наоборот. Вся прелесть момента пропала, когда изголовье кровати с четким «чпок» впечаталось обратно в стену. Катринц дернулся, как будто мои пальцы ужалили его, да и до меня дошло то, что я творю. - Кхм, - он завозился, пытаясь подняться, но слегка подрагивающие руки и ноги были ему плохими помощниками, и потому он не сразу сумел выпрямиться. Что касается меня, то я предпочел роль лежачего полицейского. - Кхм, - повторил он, весь красный, как помидор и встал, одергивая на себе рубашку. – Я… эм… - Адье, - напомнил я, приподнимаясь. – Последним, что ты сказал, было «адье». Катринц взглянул на меня исподлобья, мне показалось, он попытался убить меня своим взглядом. - Именно, - в его голосе были странные нотки, полагаю, это был сарказм. – Адье. Спокойной ночи. Он эпично развернулся, взмахнув волосами, и врезался лбом в один из столбиков моей кровати. Полагаю, он забыл, что ход закрылся. - Ух батюшки! - воскликнул он почти обиженно, потирая лоб. – Вот незадача. А я расхохотался, потому что это было очень смешно: обиженное «вот незадача», когда любой другой на его месте покрыл бы столбик отборной руганью, его красные щеки и слегка фиолетовый лоб, и вообще вся ситуация в целом. У меня странное чувство юмора. Оно набирает обороты вместе с возбуждением. Я часто смеюсь на поле боя. Большинство этого не понимает, Катринц – не исключение. Он воспринял мой смех абсолютно так, как восприняли бы его другие – то есть принял на свой счет и оскорбился. - Ну ты и индюк, - сказал он, после чего моя кровать снова начала отъезжать. Я не видел, на что он нажал, а спросить не успел, ибо Катринц заскочил в ход еще до того, как тот успел полностью раскрыться. После этого я долго не мог уснуть, даже несмотря на то, что весьма устал после перехода. Всю ночь перед глазами вертелось лицо Катринца, его письмо, сгорающее в костре… И еще вспоминались слова Катринц про то, что отец выкинул нас из дома, как собак. Но ощущения от прикосновения к Катринцу, к его щекам, вискам, губам, шее – они затмевали все. Я то и дело возвращался к ним. Это ненормально. Неправильно. Противоестественно. Это один из семидесяти видов смертного греха «Похоть» - возжелать мужчину, будучи мужчиной. План на сегодня: 8:30 – Завтрак. 9:00 – Конная прогулка по саду с Родчардом. 10:00 – Беседа с Тарквадором, Тонтоном и их заместителями в зале малого совета. 12:00 – Малый совет. 16:30 – Конная прогулка по берегу реки с графом Аллерием. Он опять будет меня о чем-то просить. 18:00 – Ужин в кругу семьи. 19:00 – На выбор: или празднование дня рождения посла Холивара, или прием у леди Вии, или поход в театр на «Тоску». Склоняюсь к празднованию дня рождения».