Сожженное письмо

      «29 декабря. Десять вечера. Позавчера и вчера все свободное время думал о письме Катринца. Как жаль, что я сжег его. Те обрывки, что отпечатались у меня в памяти, не дают мне покоя. Я хочу перечитать их, хочу вспомнить все, что он мне писал. Черт, зачем только я выкинул его? Наверное, я сам себя накручиваю, выдумываю бог весть что, но вот сегодня одних измышлений мне не хватило, и я приступил к действиям. С часу до трех Катринцу нужно было присутствовать на крещении дочери маркизы Файн, нашей далекой родственницы, и потому я мог не опасаться натолкнуться на него в самый неподходящий момент. У меня же в это время был запланирован разговор с Видианом, сыном Тарквадора, который я попросил перенести на пять. Оставалось избавиться от Виктора, пажа Катринца. Я послал его за подарком для Катринца в оружейный магазин в другом конце города. Он был дико недоволен, но не выполнить приказ не мог. Итак, комната Катринца была в моем полном распоряжении. Проникнуть туда не составляло труда – этот идиот Виктор оставил ключ под вазой в коридоре. Поиски я начал с письменного стола и шкафа – аккуратно перерыл все его книги, учебники, бумаги и рисунки. Потом до меня дошло, что черновики или копии писем обычно хранят отдельно, и я полез по всяким шкатулкам и отделения. Чего там только не было. Я даже нашел там свой старый калейдоскоп. Но лучше бы я нашел что-то, связанное с тем письмом. Под кроватью у него тоже ничего не обнаружилось, даже пыли, а под подушкой лежал томик сонетов Экспира. Собственно, проформы ради, я так же поискал у камина, в паре ваз, за гардинами… Ничего. Не было даже клочка бумаги. Неужели он действительно все уничтожил? Тогда я махнул рукой на письмо и решил вплотную заняться потайным ходом. Почему я был так уверен, что он начинается в комнате Катринца, сам не пойму. Наверное потому, что мыслю плоско и в узких рамках причинно-следственных связей. Я обшарил всю его кровать, прикроватную тумбочку, перетряс полог и занавеси на окнах, нажал на все выступы и подергал все, что выступало, в том числе и три светильника. Никакой люк не открылся, но на меня упал абажур. Кое-как прикрутив его обратно, я сел на кровать и пригорюнился. И вот тут-то я кожей почувствовал, что близок к разгадке. Вернее, почувствовал я это своим задом, так как под ним что-то зашуршало. Вскочив, я сорвал с кровати покрывало и поднял одеяло. Так и есть! Черновик письма, дважды сложенный пополам! - Ай да я, - ухмыльнулся я, разворачивая листок. Но то, что я там увидел, ни насколько не приблизило меня к удовлетворению желания вспомнить всё, что писал мне Катринц в письме. Оно лишь бросило меня в жар: это был мой портрет. В том, что его нарисовал Катринц, я не сомневался ни секунды – все свои официальные портреты я помнил вдоль и поперек. А этот был карандашным, слегка неаккуратным, наверное, это был больше набросок, нежели настоящий протрет. Я плохо разбираюсь в живописи. Чем дольше я смотрел на него, тем хуже себя чувствовал. Портрет был выполнен с любовью – Катринц рисовал меня так, как я всегда предпочитал – точно в фас, чтобы скрыть скошенные скулы и подчеркнуть глаза. Даже волосы он нарисовал короткими, как мне нравилось их носить, несмотря на царящую моду на львиные гривы. Но после этого он сложил потрет вдвое – Катринц никогда бы так не поступил со своим рисунком. Наверное, я в самом деле холодный кусок камня, раз так просто смог сказать ему, что после прочтения швырнул его письмо в огонь. Я не думал, как это будет звучать, когда говорил. Я в тот момент был слишком зол на его безрассудство. Не видел, как оно прекрасно, это безрассудство – сам я на такое неспособен. Аккуратно сложив потрет по линиям сгиба, я положил его во внутренний карман жилета, заправил кровать и пошел к себе. Не судьба мне вспомнить его письмо. Вот я дурак. Не забыть бы купить подарки Хэлу, Сэту и прочим».