Убийца Питер Гумбольдт

Джим так и не смог заставить себя поговорить с Освальдом о том, что рассказала ему Викки. Дни сменялись неделями, но Джим молчал. Он и понятия не имел, как подступиться к подобному. Спасибо, что рисковал своей жизнью ради парня, вытащившего тебя из чёртового шкафчика? Как вообще можно отплатить за такое? И каким… странным нужно быть, чтобы проделать все это? Каким одиноким? Освальд часто ловил на себе изучающий взгляд Джима и вопросительно улыбался: что? И вот незаметно подошел к концу ноябрь. Студенты разъехались кто куда, некоторые остались в Аркхеме. Освальд сказал, что на День Благодарения хочет навестить мать. Джим на всякий случай оставил ему свой новый адрес – старый дом Гордоны продали, стремясь избавиться от болезненных воспоминаний. Первый день, как и планировал, он провел у Барбары в ее шикарном особняке. Кажется, он не особо впечатлил ее родителей, то и дело отвлекаясь на свои мысли. Он был отрешенным и мрачным. Пришлось сказать Барбс, что он заболел. Новый коттедж Гордонов ничем не отличался от прочих на их улице. Типовой, как сказал риелтор. Темная шиферная крыша, фасад из коричневого кирпича, небольшие окна. К нему вела извилистая подъездная дорога с крутым поворотом и живой изгородью по обочинам. Розарий, украшающий в летнее время небольшую изящную беседку, уже отцвел, и голые обрезанные стебли тянулись в небо. Земля вокруг была перекопана, пахло сыростью и едва различимо – гниющей опавшей листвой. На площадке у дома стояли форд Роджера и грузовик рабочих, помогающих с разгрузкой крупногабаритной мебели. Сейчас двое коренастых мужчин, подгоняя друг друга крепкими выражениями, затаскивали внутрь прабабушкино расстроенное фортепиано. Старинный инструмент, с которым миссис Гордон не пожелала расстаться из-за сентиментальных соображений. Никто в семье играть не умел. Джим обошел их, пока они не загородили проход, миновал пустые комнаты, заполненные картонными коробками, и оказался в гостиной. – Джимбо! – Роджер поднялся с дивана, закрытого защитной пленкой, и наградил младшего брата приветственным тумаком. – Наконец-то добрался. Хотел сачкануть? – И тебе привет, – кисло улыбнулся Джим, потирая ушиб. Подошедшая Тельма тепло обняла его, обдав ароматом цветочных духов и сладкой выпечки. – Рада тебя видеть, красавчик. Только посмотри на себя. Каким ты стал… – Она дотронулась до его волос и поцокала языком. – Не мешало бы подстричься, а? – Ну, хватит, – Роджер ревниво привлек девушку к себе и показал Джиму язык. – Ты свеж и полон сил, мой друг? Потому что впереди много работы. – Где мама? – Медитирует на задний двор. У нее большие планы насчет него. Что-то вроде восточного садика. Джим кивнул. Ей нужно было отвлечься, а растениеводство, или что бы там она не планировала, – было не самым плохим вариантом. Мать тепло поприветствовала Джима, а он сделал вид, что не замечает темных кругов под ее глазами и новых морщин. Весь день они расставляли мебель, распаковывали коробки. Потом миссис Гордон накрыла столик в беседке, и они неплохо провели время за неспешной беседой о пустяках. Порой наступала неловкая тишина, и Джим чувствовал холодное прикосновение ветра, словно призрак отца незримо присутствовал рядом, не давая забыть. Роджер и Тельма рассказали о своих планах на будущее, мама поделилась проблемами, связанными с наймом достойной домработницы, а Джим как мог приукрасил свою жизнь в стенах Аркхема. Когда стало холоднее, они перебрались в дом и сыграли партию в покер. Джим проиграл, как обычно. Он был слишком плох в блефе. Звонок в дверь заставил их вздрогнуть. Они сидели точно так же, в семейном кругу, наслаждаясь компанией друг друга, когда пришли чужие люди, сообщить, что отец попал в аварию. И вот снова… – Может быть, Барбара передумала и решила все-таки нас навестить? – с неловким смешком предположил Роджер. Джим поднялся и прошел в прихожую. На ступеньках в свете лампы, освещающей крыльцо, стоял Освальд. – Джеймс, привет. Как ты? Джим молчал. Освальд судорожно вздохнул и нервно перехватил ремень сумки, впивающийся в плечо. – Я не знаю, принято ли это. Думаю, это нормально для друзей, и просто хочу сказать, что не стал бы беспокоить тебя напрасно... Но ты ведь пригласил… – Освальд? – Да? – Вдохни и выдохни. Освальд послушался. И начал заново: – Будешь ли ты и твоя семья столь любезны, что приютите меня на день? Пожалуйста? Мне действительно жаль, что я потревожил вас. Но, как оказалось, каникулы с семьей были не самым лучшим моим решением. Джим облокотился на дверной косяк. Прищурился. – Последний автобус уже ушел, но думаю, если пойду прямо сейчас, то сумею поймать машину, за рулем которой будет законопослушный гражданин… Освальд был серьезен и оглядывался на дорогу так, словно действительно прикидывал, что ему делать дальше. Джим вздохнул. – Ты серьезно думаешь, что я прогоню тебя? Тебя? Господи, конечно, ты можешь зайти. Освальд просиял, и Джиму стало неловко, что он так долго тянул с согласием. Впрочем, после слов Роджера он понял, почему тянул. – Так ты его приятель? Освальд? Оз? – Старший брат окинул гостя любопытным взглядом и задержался на его диковинной прическе и старомодном жилете, надетом поверх светло-бежевой рубашки с широкими манжетами. – А старина Джим и словом о тебе не обмолвился. Как же так, Джимбо? Не рассказал нам о своем новом друге. Нехорошо, – ухмыльнулся Роджер. – По-моему, он очень милый, – Тельма двинула своего парня локтем в бок и протянула Освальду руку. – Приятно познакомиться, Оз. Освальд принял ее руку в свою. – Вы очень добры. Тельма зарделась, что показалось Джиму весьма забавным. Его мать тоже отреагировала на гостя неровным румянцем. Освальд галантно поцеловал ее пальцы, сделал комплимент ей и дому, который, по мнению Джима, пока не тянул на «очень уютный», и достал из сумки небольшую коробку с печеньем. Коробка была хитро перехвачена вычурной винтажной лентой. Оставив Освальда на растерзание Роджеру, Джим прошел с матерью на кухню под предлогом помощи с десертом. – Очень воспитанный молодой человек, – сказала миссис Гордон. – Действительно странно, что ты не рассказывал о нем. – У нас с ним запутанные отношения, – буркнул Джим, расставляя чашки на подносе. – Вот как? – Он мой сосед по комнате. Джим взял коробку и потянул за ленту. Кухню наполнил разжигающий аппетит аромат корицы и лимонной цедры. – Не самый плохой сосед, на самом деле. В гостиной, между тем, Освальд попал под перекрестный обстрел. – Как у тебя получается? – допытывалась Тельма, в открытую разглядывая Освальда. – Что? – Быть одновременно стремным и милым? – Стремным? – Освальд поднял взгляд на вошедшего с подносом Джима. В его глазах читалась мольба о помощи. – Ну, знаешь, пугающе странным, – откровенничала Тельма. У нее была эта очаровательная привычка говорить то, что думаешь. – Вроде тех стареющих мужиков, что хриплым голосом предлагают тебе леденец в темной подворотне, – подсказал Роджер. – Но еще я назвал тебя милым, так что не злись. – Я и не злюсь. Как я могу злиться на семью моего друга? – О, я тебя потом научу, – пообещал Роджер, делая попытку взлохматить и без того топорщащиеся волосы Освальда. Тот поспешно поднялся на ноги и подошел к Джиму, чтобы помочь тому с расстановкой сервиза. – Коротаешь время за приятным разговором, да? – ухмыльнулся Джим. Освальд неловко улыбнулся. Милый, подумал Джим. Черт. Его рука дрогнула и одна из чашек чуть не разбилась. Освальд вовремя подхватил ее, не дав ей упасть на пол. – Спасибо. – Ерунда, – осунувшееся за время отсутствия Джима лицо Освальда вновь засияло. Джиму почудилось, что вокруг него какое-то особенное пространство, и Освальд преображается, попав в него. Это льстило. С некоторым удивлением Джим узнал, что Освальд умеет находить общий язык с противоположным полом. Это оказалось сюрпризом, потому что с Барбс его общение не заладилось. Крепко задумавшись, Джим пропустил основную тему разговора. Освальд учтиво обменивался умными репликами с миссис Гордон, сдержанно реагировал на подколы Роджера и мешал Тельме смущать окружающих тем, что обрывал ее разнообразными комплиментами. Джим же был занят, удерживая на лице мину равнодушия. Это помогало не ронять челюсть. Но потом мир вновь стал более понятным. К концу вечера Освальд устал поддерживать разговор и все больше молчал. Такой Освальд, сонный, расслабленный, нравился Джиму больше. – Сам видишь, с меблировкой пока напряг, – говорил Джим, пока они поднимались на второй этаж. – Придется ограничиться тем, что есть. Он открыл свою спальню, пропуская Освальда вперед. Освальд оглядел широкий двуспальный матрас, застеленный пледом. Посмотрел на Джима сонным взглядом. – Можем лечь валетом, – пожав плечами, предложил Джим. Освальд ответил нервным смешком. – Ну, простите, – по своему трактовал это Джим, – чем богаты… – Это подходит. Я благодарен тебе за этот вечер. Джим махнул рукой. – Ванна прямо и налево. Первая дверь. Освальд ушел, а Джим натянул пижамные штаны, открыл окно, забрался на подоконник и закурил, пуская наружу колечки дыма. Странный день. Он выяснил, что мать справляется лучше, чем он предполагал. Лучше чем он сам. Оказывается, Освальд умел завоевывать симпатии окружающих, а сам Джим – что ж, он вдруг понял, что можно испытывать ревность без причины. Даже не зная точно, ревнует ли он семью, или Освальда. Может быть всех сразу. – Ты готов? Вздрогнув, Джим едва не потерял равновесие. – Не подкрадывайся так. – Прости. Освальд был одет в свою обычную пижамную майку с длинными рукавами, которые натягивал на ладони, зажав кромку в пальцах, и просторные, но короткие для него штаны, обнажающие худые лодыжки. Джим прыгнул на пол, выкинув окурок в окно. – Какой-то дикий день. Нет, не из-за тебя, – поспешно добавил он, поймав чужой взгляд. Небольшая ложь не повредит. – Просто семья… Джим запустил руку в волосы. – С ней всегда чувствуешь свою неполноценность. – Я понимаю, – тихо сказал Освальд. – Но у тебя замечательные родственники. – А что твои? Почему ты ушел? – Я не хотел бы сейчас говорить об этом. – Ладно, тогда я выключаю свет. Ложись. Надеюсь, ты не пинаешься во сне, – неловко пошутил Джим, чувствуя, как ком поднимается к горлу. Отчего-то ему было немного страшно. – Я не побеспокою тебя. Джим еще долго лежал в темноте, прислушиваясь. Дыхание Освальда было ровным, кажется, он давно уже уснул, так что Джим боролся с желанием подняться и закурить. Ему не хотелось тревожить гостя. И через полчаса он и сам погрузился в сон, когда отступили тревожные мысли, когда тело согрелось, а северный ветер сменил направление, больше не беспокоя его резкими порывами, задевающими крышу. Следующее утро встретило Джима теплыми лучами солнца, упавшими на лицо. Джим пытался вспомнить, что ему снилось. Что-то особенное, приятное. Может быть, Барбара, улыбающаяся, прикасающаяся к его щеке. Может быть не она. Но сон ускользнул, а Джим, потянувшись, сел, позволяя пледу упасть с плеч, и обнаружил, что Освальда нет. Мать поставила перед Джимом тарелку с завтраком, сказала, что Роджер и Тельма отправились на прогулку, и посоветовала Джиму последовать их примеру. Сама она собиралась зайти в местную бакалейную лавку. Она спросила, нужно ли Джиму что-то, и он ответил: нет, все в порядке. Освальд обнаружился во дворе в беседке. Он сидел в плетеном кресле, сложив руки на коленях, и таращился в пустоту. Джиму не хотелось его беспокоить, но ему нужно было выяснить его дальнейшие планы. Как оказалось, их не было. Заметив растерянность и тень разочарования на лице друга, Джим предложил ему небольшую прогулку. Он показал ему мотоцикл, который Роджер и он вот уже несколько лет безуспешно ремонтировали, руководствуясь интуицией и старыми записями отца. Освальд не обнаружил перед Джимом особых познаний в механике, но вежливо выслушал все, что Джим наговорил ему о проблеме с мотором. Потом они прошли вперед по серпантину дороги, обмениваясь короткими фразами. Разговор не клеился, словно Освальд мысленно был где-то в другом месте. Он пытался быть вежливым и мягко отвечал на вопросы, но явно предпочитал молчание. Джим не настаивал на обратном. Хотя такая смена настроения его пугала. Обычно Освальд был более живым. Джиму хотелось спросить, не он ли причина такой перемены? Может быть, он в чем-то виноват? Но ведь он делал все правильно. Не зная, чем еще можно заинтересовать его, растормошить, Джим привел Освальда в комнату с фортепиано. – Оно прабабушкино, – сказал Джим, открывая клавиши. – Очень старое. И, наверное, сломано. – Расстроено, – поправил его Освальд. Он потеснил Джима и пробежался пальцами по клавишам. – Но не все так плохо. Когда растаяли последние звуки, Освальд вдруг вздохнул. – Знаешь, мать настаивала, чтобы я играл вместе с ней. Он постоял немного, задержав руки над клавишами, словно решаясь, а потом заиграл. Небольшого познания в музыке хватило Джиму чтобы понять, что это его собственная импровизация. Переборы, мелодичные и растянутые сначала, с каждым кругом все ускорялись, правой рукой Освальд добавил акцента. Скоро мелодия начала неуловимо изменяться. Грусть, сквозившая в каждом звуке, уступила место тревожному надрыву, и чем дальше, тем сильнее было это впечатление. Освальд увеличивал темп, его пальцы летали над клавишами так быстро, что у Джима закружилась голова, он перевел взгляд на лицо Освальда, и выражение его глаз… оно пугало. Скоро и музыка начала пугать. Казалось, Освальд растворился в ней, он будто что-то рассказывал Джиму без слов, но слишком откровенно. Рассказывал о том, что видит и чувствует, и это было слишком. Джиму хотелось закрыть уши руками. Хотелось броситься на Освальда и заломить ему руки, оторвать прочь от клавиш, пока не произошло что-то непоправимое. Джим взмок, во рту пересохло, его разум рисовал перед ним ужасные картины, разум сопротивлялся, напоминая Армстронга, Оливера, Постона, напоминая о спокойствии и жизни. Но Освальд был сильнее. Когда музыка замерла, а дикие образы начали таять, он повернулся к Джиму, и в глазах его не было знакомого вопроса. Поиска одобрения. Наоборот, в них Джим, побледневший и оцепеневший, прочел лишь немой укор. Вот видишь, словно говорил Освальд, ничего не случилось. – Моя мама любит проводить вечера, наигрывая небольшие этюды. Она хотела приучить к этому и меня, но мои сложные отношения к людям, предпочитающим обманываться, помешали ее планам. Я люблю ее. До встречи с тобой она была единственным человеком, который заботился обо мне, – заговорил Освальд, облизнув губы, – Но она не показала мне реальный мир, и за это я заплатил высокую цену. Видишь ли, Джеймс, – он нежно погладил клавиши, – в реальном мире нет места художникам и поэтам, неспешной беседе и хорошим манерам. Даже то общество, в котором до банкротства жили мои родители, понимало это. В этом городе искусство стало лишь маской, а утонченность и изящность скрывали за собой жадные жестокие мысли. Кровь. Освальд с шумом захлопнул крышку фортепиано. Рукав его рубашки задрался, и Джим заметил лиловые пятна. Такие синяки ни с чем не спутаешь. Следы пальцев. – Можем мы выйти, мне что-то душно? – попросил Освальд. – Что это? – Джим поймал его за руку, обнажил запястье. Освальд поморщился. – Иногда моя мать… Она теряет себя. Но она лечится. Приступы все реже, и это хороший знак, пожалуйста, не заостряй на этом внимание. На самом деле она очень меня любит. Даже слишком. Видишь, не хотела меня отпускать. Джим провел его в гостиную. Усадил на диван. – Ты никогда не рассказывал о своей семье, – начал он. – А что рассказывать? Твоя семья прекрасна. Замечательные люди, конечно. Как же иначе. Но мне похвастаться нечем. Кобблпоты всегда были… странными. Даже когда владели приличным состоянием, их не особо любили. Потом отец обанкротился, стал выпивать, стал неуравновешенным. И в конечном итоге оставил нас. Но мы справились. Дом поглотила тишина. – Мой отец, – проговорил Освальд. – Он под конец попросил у нас прощения. Он застрелился, Джеймс. Не понимая, что делает, Освальд нашел пальцы Джима и крепко сжал их. Его плечи вздрогнули. – Я завидую тебе, – признался он. – У тебя хорошая репутация, тебя поддерживают. Ты легко находишь друзей, у тебя красивая девушка. – Я знаю, что ты помог мне, - вырвалось у Джима. – Каким бы я стал без тебя? Освальд спрятал лицо в ладонях, отвернулся. – Ты не понимаешь, ты и не представляешь, как я устал. Устал бороться за каждый новый день, доказывать, добиваться простого человеческого отношения. – Эй, ну меня же ты добился? Джим тяжело сглотнул, понимая, как странно прозвучали его слова. – Я на твоей стороне, – добавил он. Странный хрипящий звук вырвался из горла Освальда. Джим настойчиво потянул его руки прочь от лица. И увидел, что тот плачет. Освальд, беззвучно роняющий слезы, показался Джиму самым красивым, что он когда-либо видел. Презрение к самому себе, как удар под дых, сокрушительное и всеобъемлющее, заставило Джима содрогнуться. Он пытался заставить себя отвести взгляд, но не мог. Слезы катились по щекам Освальда, делая его глаза еще более яркими в своей болезненности. Харви прав. Тысячу раз прав, я свихнулся. Я не в себе. Ненависть к себе пересилила потрясение от увиденного, и Джим пытался сделать то, что делают нормальные люди – утешить друга. – Черт, Оззи, все нормально. Пожалуйста, просто… успокойся, ладно, ты меня пугаешь. – То, что отец говорил мне, он больше никогда не скажет. Никогда не назовет меня грязным, жалким, бесполезным. Он попросил прощения? Я не рад, что услышал. – Господи, – выдохнул Джим, понимая, что все летит к черту. Его стон привлек внимание Освальда, тот вдруг оказался совсем близко, он обхватил лицо Джима руками. Он прижался к нему. – Ты боишься за меня? Не надо. Он считал меня ничтожеством. Они все думали, что я слаб. Они все унижали меня, но только не ты. Ты был так мил со мной, ты был таким… таким… – Освальд задохнулся, не в силах выразить ту бурю эмоций, которая рвала его на части. – Не надо. Не так, – взмолился Джим. Медленно Освальд поднял глаза. Его пальцы соскользнули вниз. – Ты ведь не оставишь меня, Джеймс? – Я рядом. Мне так жаль твою семью. – Не нужно. Я счастлив, что он умер. Освальд отстранился, оставив Джима глотать раскаленный воздух. Гордон вновь услышал эту мелодию. Кажется, теперь она будет преследовать его в кошмарах.