Убийца Питер Гумбольдт

Наблюдать за разворачивающимся действием было почти больно. Чувство жгучего стыда и горькой разочарованности приковали Джима к пластиковому стулу. О чем они только думали – Совет, состоящий из богачей – направляя в Аркхем лектора по этике? По этике! Молодую красивую женщину, которой не хватало только мишени на лбу. Глупее только отправить белого выпускника Оксфорда в Гарлем. Это избиение младенцев, и Джим чувствовал себя соучастником, сидя во втором ряду, наблюдая за «представлением». У него не было влияния, чтобы успокоить разбушевавшихся студентов, не было сил, и оттого его немного подташнивало. Только слово директора защищало преподавателя от абсолютного хаоса. Лекция была необязательной для посещения – и это было очень-очень плохо для мисс Томпкинс. В аудитории, оборудованной проектором, собрались любители бесплатных представлений. Будь лекция обязательной, здесь были бы и спокойные учащиеся. Но проблема была в том, что этика, как предмет, не представляла для них важности, а для остальных оказалась красной тряпкой. Эти студенты хотели крови. Джим знал, что так будет. Он видел мисс Томпкинс, поднимающуюся по ступеням к парадному входу. Видел, как встречающая ее секретарь кривит губы. И намеренно пошел на эту пару, взяв с собой сопротивляющегося Освальда – на лекцию приглашались учащиеся всех курсов. Харви устроился на последнем ряду и сейчас поглощал чипсы. Он тоже любил хорошие зрелища. – Пустая трата времени, – проворчал Освальд. На его коленях лежал учебник по физике, и Освальд был в плохом настроении – предмет давался ему тяжело. После вступления и тщетной попытки успокоить студентов, мисс Томпкинс решила сменить тактику и вовлечь их в диалог. Когда ей несколько раз ответили грубостью, она не сдалась и стала задавать общие вопросы: – Есть ли среди вас те, кто принадлежат к какой-либо банде? Всеобщий смех был злым. – Хорошо, у кого из вас есть друзья, состоящие в бандах? Ну же, смелее. Не для протокола. – Мисс Томпкинс улыбнулась одними губами. Если на предыдущий вопрос отвечать было нельзя, на этот они ответили. Чтобы напугать. В воздух стали подниматься руки. Лес рук. Мисс Томпкинс удержала лицо. – У кого из вас в разборках между бандами погибли друзья? На этот раз руки стали подниматься в знак уважения к погибшим. Все как-то притихли, смех сменился гулом голосов. – К чему ты клонишь? – донеслось с задних рядов. – К тому, что кодекс чести есть у всех. Особенно у членов организованной преступности. Порой и у неорганизованной. Парадокс. Я хочу дать вам пищу для размышлений. Вы слышали о «дилемме бандита» – задаче, сформулированной недавно Фладом и Дрешером? Освальд фыркнул. Джим бросил на него быстрый взгляд, успев заметить, как тот закатывает глаза. – Двух преступников арестовали и изолировали друг от друга. Предложили им одну и ту же сделку. Если один будет свидетельствовать против другого, а тот промолчит – первого освободят, а второй получит десять лет. Оба промолчат – получат по полгода каждый. Заговорят – получат по два года. Никто из бандитов не знает, что выберет другой. Студенты, наконец, заинтересовались ходом лекции. Разговоры перестали быть оскорбительными, учащиеся прониклись вопросом и заспорили друг с другом. Джиму захотелось улыбнуться преподавательнице и даже показать большой палец. Может, все и не закончится катастрофой. Томпкинс пыталась выглядеть непробиваемой, но выдавала себя, то и дело заправляя за ухо каштановый локон или поправляя ремешок наручных часов. – Так что же будет? – Нельзя молчать, – выкрикнул кто-то. – Идиот, лучше молчать! – возразили ему. – Вот видите, эта задача не так проста, как кажется, – заговорила Томпкинс. – Но у опрошенных решение сдать второго все же доминирует. Потому что люди склонны оценивать не истинный характер напарников, а свое отношение к ним. Отражение себя. И так как они оба преступники, вывод каждого будет неутешительным. – Чушь, – сказал Освальд. Томпкинс повернулась в его сторону и вопросительно подняла брови. – Вы не можете задавать такой вопрос в этом здании, пусть подобными вещами развлекаются занудные старики. – Что вы имеете в виду, мистер… Но ответить Освальду не дали. Муни украла его противостояние. – К черту ваши теории. Обратитесь к реальности, – громко сказала она. Муни все еще считалась лидером, и ей нужно было высказаться. Освальд наградил ее злым взглядом и демонстративно вернулся к чтению учебника. – У них одинаковый срок, и они могут свидетельствовать друг против друга? Значит, они сообщники. Попав в тюрьму, предатель поплатится за то, что сдал напарника просто потому, что за решеткой таких не любят. Вероятно, у них также есть организатор или босс, который лично проследит за этим. А так же, как вы раньше и сказали, существует кодекс. Банды это семьи. Любите, когда перед вами поднимают руки? – Муни повернулась к студентам, на ее лице кривая ухмылка. – У кого из вас нет нормальной полноценной семьи? Джим и Освальд не пошевелились, хотя у последнего лицо вытянулось, он ниже склонился над учебником. Но вот остальные… Выждав немного, чтобы Томпкинс оценила результат, Муни пожала плечами. – Здесь и внутренних конфликтов хватает. Не умничайте перед нами со своими задачками для малышни. – Хорошо. Если мы заговорили о семье, я скажу вам, что и здесь этика взаимоотношений является определявшей для дальнейшего комфортного сосуществования. Неизбежность конфликтов – признанный факт, ведь все мы люди, но залог успеха – достойный выход из них. Что обращает нас к ненасилию. Вновь смешки. – Расскажите о дружбе. – Джим поднял руку, чтобы перевести лекцию в более мирное русло. – Дружба отличается доверительностью. Предполагает совет, исповедь. Освальд покосился на Джима, нервно дернул уголком губ. – Но нравственная ценность дружбы противоречива. С одной стороны она поощряется обществом, из-за таких проявлений как бескорыстие и близость, но с другой – особенно в вашем случае, общество стремится нарушить целостность ваших отношений, постоянно поставив их под вопрос. Ради вашего блага, когда вы сходитесь не с теми людьми… Кто-то понимающе хмыкнул. – Да пошли они! – Мы уже не в школе! Джим покачал головой. Что-то не похоже. – В конечном итоге нужды общества превыше дружеских обязанностей? – снова заговорил он. – Разве это правильно? – Конкретизируйте, пожалуйста. Джим откашлялся. Представился. – Я имею в виду, что если ради семьи, любимых или друзей будет совершенно что-то аморальное, общество ведь не спустит это на тормозах? – Общество и есть наш стоп-кран. Как говорил английский мыслитель Гоббс: мораль и нравственность – проявления здорового человеческого эгоизма, ведь никто не хочет усложнять себе жизнь, постоянно пребывая в конфликтных ситуациях. Поэтому любое отклонение будет осуждаться. Мы ведь говорим о законных поступках? Ответ Джима потонул в смешках и выкриках – реакции на слова лектора. Джим поджал губы и больше вопросов не задавал. – Что это было? – глухо спросил Освальд, бросив на Джима больной взгляд. – Что? А… Нет, ничего, – пробормотал Джим, погруженный в свои размышления. Он задавал вопросы лишь для того, чтобы обратить на себя внимание. Но в итоге получил некоторую пищу для размышлений. И после окончания лекции, когда Томпкинс дала задание каждому завести дневник, где рассказать о последнем сложном выборе, с которым пришлось столкнуться студенту («Нет, я не буду вас проверять, только если вы сами захотите»), Джим остался с женщиной один на один. Он специально сделал вид, что замешкался, копаясь в своей сумке, а теперь твердым шагом, преисполненный решимости действовать, подошел к столу. – Вы что-то хотели, мистер Гордон? – Вообще-то да. Боюсь, мой вопрос может показаться вам странным. – Ну что же, сегодня я увидела много странностей, вряд ли вы меня слишком озадачите. – Скажите, кто направил вас сюда? Мисс Томпкинс внимательно посмотрела на Джима. Немного нахмурилась. Вблизи ей можно было дать лет тридцать, не больше. Большие темные глаза, тонкий профиль. Если течение лекции и огорчило ее, то вид она не подавала, была все также спокойна и собрана. – Совет Попечителей. – По чьей-то личной рекомендации? – Я не совсем понимаю, почему вы спрашивайте. – Либо это очень милые люди, либо… – Это хорошие люди. Я друг семьи Уэйнов, хотя это едва ли вас касается. – Просто они отправили вас к пираньям. – Я заметила. Вы волнуетесь обо мне? – Женщина легко улыбнулась. – Поверьте, я найду, чем заинтересовать аудиторию в следующий раз. Это было только знакомство. – О, да. И еще я… Джим завел руку назад, потирая шею, словно в нерешительности. – Я думаю, ваши лекции будут полезны. Хотя и единицам. – Что же, спасибо. – Томпкинс застегнула портфель и жестом пригласила Джима проследовать за ней к выходу. – Я читала о вас в газетах, мистер Гордон, – сказала она, взявшись за дверную ручку. Джим с нарочитой усталостью прикрыл глаза. – Соболезную вашей утрате. Ваш отец был прекрасным человеком. – Вы знали его? – опешил Джим. – Приличные люди Готэма держатся вместе. Он был блестящим прокурором. – Знаете, раньше мне не с кем было поговорить о нем, и я даже не уверен, что смогу… Это… сложно. Томпкинс кивнула и все-таки открыла дверь. Уже в коридоре, обернувшись, она сказала: – Здоровое взаимодействие, мистер Гордон. Не держите в себе свою боль. Как мило. Джим почувствовал себя последней сволочью. Голос Освальда за его спиной и прошил его холодной сталью: – Что это было? Зачем ты к ней подлизывался? – Кажется, ради дружбы я только что сделал что-то аморальное. – Тебе от нее что-то надо? – переспросил Освальд, расслабившись. – Манипулировать людьми не в твоем стиле. – Учусь у лучших. Освальд скривился. – Так что? Джим немного помолчал. После праздника Освальд замкнулся и шел на диалог какими-то рывками из-за раздражителей и внешних факторов. Расшевелить его Джим не пытался – из-за страха, что сделает только хуже. Он и так уже наломал дров. Но и сидеть сложа руки он не собирался. Нужно было использовать любой подвернувшийся шанс, чтобы сделать их с Освальдом жизнь проще и легче. Чтобы все исправить. – Связи. Мне бы пригодились ее связи. Следующую ночь Джим не спал. Было очень тяжело сидеть в темноте, отсчитывать минуты. Он устроился на стуле самым неудобным образом так, чтобы деревянная спинка впивалась в позвоночник. Когда сон все же подкрадывался, Джим вставал и шел к окну курить. Освальд ворочался в своей постели, но если Джим и будил его, то тот не подавал вида. – Почему? – спросил он, потушив свет. – Эксперимент, – объяснил Джим. В тартар такие эксперименты. Под конец Джиму начало казаться, что кто-то наполнил его череп ватой. Но ему удалось выкроить время для загадки Питера и хорошо продумать каждый свой шаг. К тому же так он подготовился к новой лекции мисс Томпкинс. Бледность, круги под глазами, плохая координация движений. Осталось только поставить табличку на стол «Этому студенту плохо». Ему повезло, и мисс Томпкинс заметила. Джим поведал ей, что его мучает бессонница, а если он и засыпает, то приходят кошмары. В этом он не солгал. Давай же, думал он. Первым попросить он не мог. Было бы странно услышать такую просьбу от своего студента. Но его вид, а так же то, что он написал в своем дневнике, должны были подействовать. И вот, после третьего занятия она уже протягивала ему визитку специалиста. Теперь, встретившись с Иеремией Аркхемом, Джим мог сказать, что его направили к нему друзья Уэйнов. Отличная рекомендация. Аркхем как раз специализировался на подобных случаях: утраты в семье, трагические потери любимых. Он лечил депрессии богатеньким деткам и принимал только «важных» пациентов. Джим выяснил, что просто так к нему не попасть. Что ж, на этот раз ему повезло, и теперь он мог подобраться к тайне Питера чуть ближе. Он показал карточку Освальду. – Один : Ноль, – объявил он. – Посмотрим, что скажет Доктор Смерть. Освальд никак не отреагировал, только его лицо приобрело сероватый оттенок. Извинившись, он пошел вперед и исчез на лестнице. Джим почувствовал укол разочарования. Да, пусть между ними возникла эта странная стена, но оценить чужой успех ведь можно? Было почти обидно. Первый опыт манипуляции. Успешный, и никто не скажет: эй, приятель, отлично справился. – Эй, бойскаут? Чего застыл? Гранит науки ждет. – Харви цепко ухватил его за плечо и повел в следующий кабинет. *** Небо горело. Небольшая терраса на четвертом техническом этаже Аркхема была единственным местом, где Освальд мог позволить себе уединение. Граффити, украшающие кирпичные стены, свидетельствовали о том, что об этом укромном месте знал не только Освальд. Как бы то ни было, сейчас помещение пустовало. Красивый закат. Достойный этюда, или поэтического описания. Освальд достал из кармана небольшую смятую пачку. Джеймс разбрасывал свои вещи где ни попадя. Откинув тонкую крышку, Освальд вдохнул запах табака. Немного закружилась голова, но это ничего. Солнце опускалось за город, время уходило. Джеймс так настойчиво искал встречи с Питером – Освальд сомневался, дотянет ли до Рождества. Тик-так. Впервые он не боялся неопределенности. Наоборот, она порождала в нем сладкое чувство предвкушения. Без Джеймса было бы не так… весело? Нет, его точно не развлекала сложившаяся ситуация, но Гордон пришел в его жизнь, и каждая минута обрела особенный смысл, Освальд и сам не знал, какой. Гордон был хорошим человеком, невинным, а таким людям нужно оставлять свободу действий. Защищать их и ценить, как нечто драгоценное. И Освальд старался. Откуда ему было знать, как Джеймс поведет себя с ним? От Фальконе к Марони и обратно, несколько лет в хаосе и лжи. Кому нужен такой использованный товар? Оказалось, нужен. Но даже сейчас он думал, что ошибается. Что Джеймс вот-вот отвернется от него. Освальд знал, что будет сомневаться до последнего. А страх – это мерзко. Страх – то, с чем ему никогда не справиться, – задерживал его, тормозил. Нельзя позволить ему диктовать. И независимо от того, разгадает Гордон загадку Питера, или нет, и что будет в конце: счастливый финал, или еще один, на этот раз сокрушающий удар, следовало уступить. Освальд не мог больше ждать. Каждый новый день убивал его. Нужно признаться. Как он признался самому себе, что оказался так же слаб, как и его мать. Она позволяла отцу творить страшное. Она не могла уйти из-за глупых чувств. И вот Освальд сам на этой тропе. Безнадежной, ведущей в никуда. Пусть так. Слабость следует обратить в силу. Освальд прикоснулся пальцами к краю скола – окно, перед которым он стоял, было разбито метко пущенным камнем. Слабость можно обратить в свою пользу. Особенно чужую. Освальд сжал пальцы на сколе и с силой провел рукой вниз. Кровь заструилась по ладони, тонкой струйкой уходя за манжету рубашки. *** Джим кормил птицу, когда вернулся Освальд. Не ответив на приветствие, Кобблпот достал сумку из шкафа и принялся копаться в своих вещах. – Что-то случилось? – Джим поднялся на ноги. – Несчастный случай на химии. – Освальд поморщился, разглядывая свою ладонь. – Проклятье, – простонал он. – Кровь никак не останавливается. – Может, в медпункт? – Джим подошел к нему проверить рану. – К Синнер? – поморщился Освальд. – Нет уж. – Точно. Джим схватил бутылку воды, смочил свой платок и, бережно удерживая ладонь Освальда в своей руке, стал аккуратно стирать кровавые разводы. Освальд шагнул еще ближе, чтобы Джиму было удобнее. Почувствовав на себе его внимательный взгляд, Гордон вопросительно поднял брови: – Больно? – Нет. – Хорошо. Подержи так, я найду аптечку. Джим отошел на несколько секунд, а когда вернулся, в его пальцах был бинт и ватный тампон, смоченный антисептиком. Освальд шумно выдохнул и схватился за плечо Джима, когда тот принялся обрабатывать рану. – Все нормально. Просто царапина. Освальд слабо улыбнулся. – Мне следовало быть осторожнее. Джим опустил глаза на ладонь в его руках и попытался сосредоточиться на перевязке. – Ну вот. – Гордон затянул бинт, – Хорошо, что левая. Как бы ты писал свои лекции? Его пальцы скользнули по бинту. Знакомое ощущение. Грубая ткань и теплая кожа. – Теперь все в порядке. – Он попытался придать своему голосу уверенность. Хотя сам сомневался. В порядке точно было не все. Взять хотя бы тот факт, что ему совсем не хотелось отступать. После праздников они первый раз были на расстоянии руки друг от друга. Близость начинала его смущать, но лучше так, чем снова биться лбом о стену. Освальд только все усложнил. Он спросил: – Поговорим о том, что случилось? Тогда... – А что случилось? – сглотнув, быстро уточнил Джим. – Ты был расстроен из-за матери. Не думаю, что нужно что-то обсуждать. – Он почувствовал жгучее отвращение к самому себе. Слова звучали фальшиво. У Освальда был срыв, и Освальд хотел… а черт его знает, что он хотел. Насколько можно было судить, Джим был его первым другом. Может быть, Освальд просто не знал, как дружат парни? Даже в самом жутком душевном раздрае Харви вряд ли бы рыдал у него на плече, почти забравшись ему на колени. Джиму вдруг захотелось засмеяться. Если сейчас он засмеется, его убьют прямо здесь. – Ты прав, я не достаточно контролировал свои действия. Но я помню, как спросил, будешь ли ты рядом со мной, и ты не ответил точно. Джим заставил себя посмотреть в чужие глаза. Правильно ли он расслышал… – Я буду, мы ведь друзья, так? – Спасибо. – Освальд расслабился и позволил себе быструю улыбку. Его рука медленно сползла с плеча Джима. – Значит, у нас все хорошо? – Все замечательно, Джеймс. Я вполне оправился, вновь контролирую свои действия, и ты сказал, что не оставишь меня. – Да, все так, – согласился Джим, не вполне уверенный, что понимает, к чему тот клонит. – Я счастлив это слышать. – С этими словами Освальд обхватил лицо Джима холодными пальцами и поцеловал его. Джим резко втянул в себя воздух и отпрянул. – Ты… ты что? – Ситуация обратная прошлой, и я подумал… – растерялся Освальд. – Я не знаю правил, пожалуйста, прости, если я тебя обидел, – тихо заговорил он. Звук его голоса походил на легкое дыхание. – Ты не обидел меня, ладно? Все нормально, – хрипло заверил его Джим. Со своими мыслями он потом… как-нибудь… Сейчас главное – успокоить Освальда, который, кажется, от своей выходки впал в ступор. Он уронил голову на грудь, его руки безжизненно повисли вдоль туловища. Нужно объяснить, что ничего страшного не произошло. – Слушай, ты просто не так понял… Я не могу… У меня же девушка. Точно! – У меня девушка, – повторил Джим, используя призрак Барбары, вставший между ними, как щит. Освальд дернулся. – Я нравлюсь тебе больше, – возразил он, на его лице отразилось искреннее возмущение. Джим опешил. – Это явно не то, что ты должен был сказать. – Но… – Я думаю, на этом нам следует закончить. Я пойду. – Он подошел к двери. Пожалуй, слишком поспешно. Обернулся. – Прогуляюсь. Ему необходимо было сбежать раньше, чем осознание происшедшего обрушит на него свой молот. В коридоре до него донесся какой-то шум. Словно что-то с силой швырнули в стену. – Мне нужно выпить. Срочно. Много, – объявил Джим, зайдя к Харви, но, в комнате обнаружился только Эд. Он растерянно захлопал ресницами. – Боюсь, я не лучшая компания, – пробормотал он. Джим чертыхнулся, бессильно оглядел комнату, словно Харви мог где-то прятаться от него. – Где он? – Во дворе. Покерный турнир по средам. Джим протер нижнюю челюсть, опустил плечи. Мир вокруг осыпался, словно был из стекла, а сейчас кто-то ударил тем самым молотом и разбил его. Стены плыли, воздух приобрел мерзкий кислый запах. – Чем-то помочь? – попытался Эд. – Я… – не своим голосом начал Джим, прочистил горло, протер губы. – Вселенная только что перевернулась с ног на голову. Не знаю, как тут помочь. Пришлось ждать, пока Харви закончит с игрой. И только потом Джим потащил его в город. – Ты меня сегодня радуешь, – ухмыльнувшись, заявил Буллок, когда Джим одним махом опустошил первый бокал. – Приготовься. Вечер только начинается, – пообещал Джим с горькой решимостью человека, решившего дорого продать свою душу. *** Он всегда возвращался. Даже когда они ссорились, даже когда Джеймс подозревал его во лжи и предательстве. Он всегда приходил. Птица беспокойно забила крыльями. Комнату наполнила ее мелодичная трель. – Замолчи! – прикрикнул на нее Освальд. – Давно нужно было от тебя избавиться! Точно. Давно. Но она нравилась Джеймсу. Что случится, если он начнет избавляться от того, что Джеймс любил? Он и так облажался достаточно. Освальд забрался на свою койку и рухнул лицом в подушку. Уже почти полночь. Гордон наверняка со своими дружками, развлекается. Или еще хуже – приехала Эта девушка. Или он встретил новую преподавательницу, и теперь они мило беседуют в библиотеке в мягком свете ламп, и Джеймс советует ей, как себя вести, и она кивает, улыбаясь, но про себя думает, что он слишком волнуется. Освальд глухо застонал. Нужно было признать: на этом поле он был бессилен. Он почти жалел, что сделал первый шаг. Почти.