Убийца Питер Гумбольдт

Спиной он чувствовал щербатую кирпичную стену, ноги его промокли, а организм настойчиво требовал пищи и отдыха. Он пожалел, что потратил обеденное время на Нигму. Нужно было заставить себя съесть хоть что-то. Джим был измучен. Эмоционально и физически. Он еще не оправился ни от поступка Освальда, ни от последующей пьянки, по всем правилам плавно перетекшей в драку с незнакомцем в баре. И вот новый день подходил к концу, а он стоял в луже в темной подворотне, из-за угла наблюдая за окнами чужой квартиры, и чувствовал себя просто ужасно. – Мы потратим время впустую, – говорил ему Харви. – Даже если он явится, что ты планируешь делать? Скрутить его? Уверен, что силенок хватит? – У меня есть тяжелая артиллерия, – отвечал ему Джим, красноречиво оглядывая фигуру приятеля. – Очень смешно. – А я не шучу. Представь, что ты мой ворчливый саркастичный напарник. С тех пор, как Муни скрылась за обшарпанной входной дверью, прошло не больше десяти минут. Джим видел силуэт девушки в окне. Значит, она спокойно миновала лестницу и коридор. Они условились, что Муни подаст сигнал, если все в порядке, но время шло, сигнала не было, и с каждой минутой Гордон нервничал все сильнее. Он беспокоился за Викки и злился, ощущая собственную беспомощность. Он беспокоился даже за Фиш, так безрассудно идущую в возможную ловушку. Даже если позвать копов, они все равно приедут сюда не раньше чем через пару часов. Просто потому, что здесь каждый день что-то случалось. Взломы, поножовщина. Этот город начинал гнить. И всем плевать. – Мы спасаем местную стерву от местного маньяка. Если бы я знал, что ты втянешь меня в такое – пришиб в первый же день встречи, – ворчал Харви, хотя глаза – сосредоточенные, похолодевшие – выдавали его истинное отношение. Он мог протестовать сколько угодно, но когда Джим дал ему указания – занять наблюдательный пост на лестничной клетке – Харви подчинился. Все же из него мог получиться действительно неплохой напарник. Он любил заварушки и не особо ценил собственную жизнь. Спорные качества, но сейчас весьма удобные. Джим был уже близок к тому, чтобы сорваться и лично проверить, как там Муни, когда неясное движение через улицу у стены жилого дома привлекло его внимание. Тень скользнула к пожарной ржавой лестнице и начала свой подъем. Немного выждав, Джим бесшумно пересек улицу и замер у стены, вглядываясь наверх. Его цель уже преодолела два этажа. Незнакомец ловко карабкался наверх, словно ночной зверь, почуявший добычу. При каждом его шаге со ступеней лестницы срывались дождевые капли. Вся конструкция шаталась под его весом и грозила вот-вот обрушиться на землю. Джим дождался, пока фигура в дутой куртке и лыжной маске проникнет в квартиру через приоткрытое окно, и последовал за ней. Впрочем, как оказалось, он спешил зря. Фиш сама разделалась с угрозой. – Какой молодец, – прокомментировала она появление Гордона. – Просто спас мне жизнь. В ее руке был зажат перцовый баллончик, ее глаза светились весельем, а у ног корчился их ночной гость. Он успел сам стянуть с себя маску, чтобы протереть глаза, но этой попыткой облегчить свои муки только усугубил ситуацию. Его шею и впалые щеки покрывали нездоровые бордовые пятна, подбородок трясся, нижняя челюсть поехала вниз, обнажая желтые зубы и воспаленные десны. Ему могло быть лет двадцать пять, но он выглядел как старик. Из его носа текло, глаза слезились. Джим облегченно выдохнул и, повысив голос, позвал Харви. Через несколько секунд Буллок прошел в помещение, огляделся и выругался. – Дайте-ка угадаю. Мы явно ждали не этого бомжа? – уточнил он. Фиш пнула незадачливого грабителя. Сапог ее был остроносым, а удар сильным. – Дилетанты. Вы все испортили. – Девушка бросила быстрый взгляд на Гордона и тут же отвела глаза, но Джим все равно успел заметить выражение торжества, написанное на ее лице. Фиш замахнулась для второго удара. – Подожди, – Джим удержал ее, отстранил. Он присел на корточки рядом с плачущим и спросил, четко проговаривая каждое слово: – Почему ты пришел именно сюда? – Я не хочу неприятностей, никаких неприятностей. Никаких… – Да, я понял. – Джим попытался улыбнуться. – Как тебя зовут? – Какая, к черту, разница? – Фиш сунула баллончик прямо под нос бродяге. – Кто сказал тебе прийти сюда? – Я не знаю, я не видел. Я слышал, что здесь есть что взять. – От кого ты это слышал, дерьма ты кусок? – рыкнула Фиш, Джим настойчиво попросил ее замолчать. – Какой-то чувак подвалил, я видел его впервые, я ничего вам не сделал, пожалуйста, отпустите! – Как он выглядел? Он был белым? Черным? Высоким или низким, каким? – Не знаю я ничего! Ничего я не видел! – Едва ли он что-то вообще понимает, оставь его в покое, – попросил Харви. Буллок был разочарован и доволен одновременно. Доволен, что не пришлось иметь дело с карателем Вэйла, разочарован, что впустую потратил хороший вечер. – Питер понял, что мы пойдем с ней. Как он узнал? – спросил он. – Питер? – хмыкнула Фиш. – Вы не боги шпионажа. Он заметил вас, кретинов. – Не надо благодарностей. Мы согласились помочь тебе не потому, что ты нам нравишься. Фиш фыркнула, накинула на плечи пальто, схватила свою сумку. Незадачливый грабитель беспрепятственно отполз в сторону окна и вывалился наружу на площадку лестницы. На пороге Муни вдруг остановилась. – Гордон. Ты ведь понимаешь, что все испортил, да? Мы могли поймать его, если бы вы не светились, как… – Ты пытаешься поблагодарить меня за поддержку? – помог ей Джим. – Нет. Ты действительно все испортил. – Это мило, – заметил Харви. – Но это был не самый бесполезный вечер в моей жизни, – добавила Муни, не оборачиваясь, все еще глядя в глубину коридора. – Рад за тебя. Кстати, я не забыл, что ты хотела навредить моему другу, – напомнил Джим. – Наше перемирие окончено. Ты останешься с Питером один на один. На самом деле Гордон был совсем не уверен, что позволит кому-то остаться один на один с этой страшилкой. Муни хмыкнула и вышла в коридор. Через мгновение Джим услышал ее смех. – Боже, я надеюсь, Викки действительно удалось сбежать, и все, что Питер смог здесь найти – ее записи. – Джим обернулся к столу, заваленному бумагами и газетными вырезками. Статья с заголовком «Фальконе начинает перестраивать заброшенное здание лечебницы» лежала рядом с поздравительной открыткой. – Пошли отсюда, – предложил Харви. – Ловить тут уже нечего. – Погоди. – Джим подошел ближе и принялся разбирать бумажные завалы, раскладывая статьи так, чтобы все заголовки оказались на виду. Некоторые фотографии, черно-белые, смазанные, были обведены красным карандашом, отдельные фразы подчеркнуты. Гордон переводил взгляд с одной статьи на другую. «Готэм–Ньюс», «Еженедельник дельца», «Сплетни и обвинения». – Мы вроде спешим, – напомнил Харви за его спиной. Джим поднял руку, жестом попросив дать ему еще минуту. Имена и лица мелькали у него перед глазами, события выстраивались в ряд. Он так увлекся, разгребая эту коллекцию, что не заметил, как смахнул поздравительную карточку на пол. – Просто возьми все это с собой. – Если это место преступления, я не имею права… – Да ладно, после того, что мы тут устроили, это уже похоже на квартиру для вечеринок, а не на место преступления. Раньше надо было думать. Вот. – Харви протянул Джиму свой рюкзак. – Бери, и валим. Пришлось признать, что в словах Харви был свой резон. Перед тем, как сгрести все статьи в сумку, Джим бросил последний взгляд на верхнее черно-белое фото: директор Фальконе пожимает руку неизвестному строителю. *** В потемках Джим на ощупь прошел к кровати. Скинул ботинки и, как был, в джинсах и майке, повалился на кровать. Он был измотан, он был пьян от поглотивших его мыслей и хотел только одного: перестать думать, забыться. И он был благодарен Освальду за то, что тот делал вид, что все еще спит. Они не виделись больше суток. Освальд мог решить, что Джим избегал его намеренно, или того хуже – что Джим разозлился и решил уйти. Нет, конечно же, нет. Но прошлой ночью он явно протестовал против идеи возвращаться, поэтому Буллок и оставил его у себя. У него был иммунитет к похмелью, и сосед, которого можно было без вопросов переселить на пол. Чудесный сосед, на самом деле. Не то что некоторые. Джим закрыл глаза и начал считать. Он заснул на второй сотне, и ему приснился отец. Он протягивал Джиму огромный торт, украшенный множеством разноцветных свеч, и поздравлял сына с днем рождения. «Совсем-совсем Взрослый Мальчик!» – кричал он звероподобным голосом. Джим проснулся, дрожащий, вспотевший. Резко перевернулся, уткнувшись лицом в подушку, чтобы не побеспокоить соседа тяжелым дыханием и рвущимся наружу стоном. Поздно. Освальд спрыгнул с кровати. – Кошмары? – помедлив, тихо спросил он. Джим дернул плечом, но все же развернулся – невежливо его игнорировать. Даже в темноте Освальд разглядел в его лице что-то достойное сочувствия. – Тяжелый день, – шепотом ответил Джим, словно опасаясь спугнуть его. Освальд потянулся наверх, стащил со своей постели одеяло и сел на пол, накрывшись им как пледом. Он облокотился спиной о кровать Джима, и теперь Гордон мог видеть только вихрастый затылок. – Освальд? – помедлив, тихо спросил Джим. – Почему ты не сказал, что именно Фальконе разорил твоего отца? Не получив ответа, Джим добавил: – Я видел это в старых газетах. Амадей сходит с ума от горя. Его племянник, как единственный распорядитель отдает земли Фальконе. Но эти места принадлежали не только Аркхемам. Сионисам и Эллиотам. И вам. Твой отец отказался продавать участок по-хорошему, верно? – Джеймс, это не ночной разговор. Давай дождемся утра, и… – Почему ты не сказал? – устало продолжил Джим. – У меня такое чувство, что ты знаешь больше, чем говоришь. Что все здесь только и делают, что скрывают друг от друга свои секреты. Не удивительно, что всех вас так легко запугать. Джим приподнялся на локтях, нависнув над застывшим Освальдом. – Я не понимаю тебя, – признал он. – Я хотел бы. Я старался. Правда, но иногда чувствую, что знаю тебя хуже остальных. Что даже Муни известно больше. Ты хочешь от меня… слишком много, но при этом не доверяешь мне. Ты прикрыл меня перед директором – спасибо. Но заплатил за это дорогую цену. Я ведь не просил. Как мне теперь… Как мне после этого… «Отказать тебе?» Освальд услышал это, почувствовал, что Джим хотел сказать, и сжался, втянул голову в плечи, обхватил колени руками. – Все, что я хочу – быть ближе к тебе. Вот моя тайна. Джим сел в постели, вглядываясь в непроницаемую темноту, пытаясь найти там достойный ответ. Комната давила на него, память давила. Ломило пальцы, которыми он впился в скомканную простыню. – Ты пошел к Фальконе, потому что не было другого выхода, я понимаю, – через силу выдавил он. – Считаешь, что лучше было бы отомстить? Ты хотел бы, чтобы я был сильнее? Как ты? Несгибаемый Джеймс Гордон. – Освальд вскинул голову, развернулся. Свет луны, рассеянный, слабый, упал на его лицо. Его ноздри раздувались – с такой силой он втягивал в себя воздух. – Но вместо этого тебе приходится иметь дело со слабым мной, без принципов, без гордости? – Я не это имел в виду. – Так скажи мне «нет». Скажи, что у меня нет шанса понравиться тебе. И я покажу тебе, что знаю о гордости. Только не лги. Одна секунда. Две. Три. С лица Освальда не сходила страшная решительная улыбка. Почти безумная. – Так я и думал. – Выждав немного, Освальд поднялся на ноги, отряхнул пижамные штаны. – Есть вещи куда полезнее гордости, Джеймс. Например, умение ждать. И просить, если то, что ты хочешь, ты не можешь взять сам. – Он потер переносицу, размышляя о следующих словах. – Мне приходилось унижаться и сильнее. Так что слушай меня. Я могу. Я могу понравиться. Освальд в одно мгновение оказался рядом, он опустился на кровать, и Джим вздрогнул, когда чужие пальцы нашли его ладонь. – Со мной интересно, я умный. Ты никогда не будешь скучать со мной. И я не сдамся. – Глаза Освальда были больными и пугали Джима своим лихорадочным блеском. Губы его дрожали, дышал он рвано и говорил несвязно, выталкивая из себя слова, задевающие Джима. – Я не причиню тебе боли; и я знаю, что у меня нет опыта в… но я быстро учусь. Я буду стараться изо всех сил… – Перестань, – едва слышно попросил Джим. Ему было стыдно и неловко, как неловко бывает людям, наблюдающим за унижением других. Он выдернул свою руку из захвата и попытался отстраниться как можно дальше. – Нет! Я разбираюсь в науках и в людях… Я… способен на такое, что ты даже представить не можешь. Хочешь, чтобы я отомстил за семью? Я могу. Клянусь, я могу! – Освальд судорожно искал, что еще можно сказать, как убедить. – Нет, я совсем не этого прошу, – запротестовал Джим, ужаснувшись, но Освальд его не слушал. – Ты так нуждаешься в близком человеке, и я – тоже. Мы ведь оба одиноки, не отрицай. Она не понимает, она не видит, или видит, но ничего не может с этим сделать, ведь так? Она задает вопросы и заглядывает в глаза, пытаясь найти ответ, но не может. А я знаю. Уже знаю. Наконец, сдавшись, Освальд произнес: – Ты нужен мне больше, чем ей. Это было сказано с такой уверенной обреченностью, что Джиму захотелось сейчас же оказаться в другом месте. – Да что ты знаешь о человеческих отношениях? Знаешь, как они работают? – защищаясь, спросил он. – Покажи. Упрямый. Какой упрямый! Освальд придвинулся ближе. Протянешь руку – и дотронешься, но Джим остался неподвижен, хотя знал, что у того на уме. Чужие ладони нашли в темноте его лицо, и Джим понял, что оказался в ловушке. Он не мог отстраниться, потому что не хотел причинить боль. Не мог отказать, потому что не хотел. Никто не заставлял его переживать столько противоречивых эмоций одновременно. Вместе с отчаяньем каждое признание Освальда дарило ему теплое, беспокойное стремление чувствовать. Освальд умудрялся сочетать в себе холод и жизнь. Подвижную. Горящую. Никогда еще Джим не сталкивался с такими людьми. И не знаешь, что нужно делать: то ли бежать, то ли никогда… Просто никогда. Джим выпрямил ноги, позволяя Освальду почти лечь на него. Понимая, что должно произойти, он задержал дыхание. Правая ладонь Освальда переместилась на его затылок, он прижался к Джиму лбом, смешивая их дыхание. «Мне это снится», – подумал Джим, но тяжесть чужого тела была слишком реальной. – Подожди, – вырвалось у него, но Освальд оставил его просьбу без внимания. Прикосновение губ было нерешительным. Понимая, что Джим не собирается его отталкивать, Освальд скоро стал смелее. Словно предлагая и изучая одновременно. Неопытный, едва сдерживающийся. Принимая поражение, Джим взял инициативу на себя. И Освальд удивленно выдохнул в его рот. Ну, это определенно было неплохо. Джим не вложил в поцелуй все свое умение – он был слишком подавлен и растерян для этого – но, судя по звукам, которые издавал Освальд, у него выходило вполне сносно. Отстранившись друг от друга, они одновременно глубоко вздохнули. Освальд выглядел ошеломленным и довольным. Джим позволил себе улыбку, которая, впрочем, быстро исчезла. – Что ты со мной сделал? – спросил он. – Ты злишься на меня? Ты расстроен? Ты расстроен, потому что тебе понравилось? – нахмурился Освальд, вглядываясь в его лицо. – Может быть немного, – устало признался Джим. – Потому что я понятия не имею, что мне делать. Пожалуйста, Освальд, давай спать. Еще немного впечатлений за этот день, и я умру. Помедлив, Освальд приподнялся, неловко сползая с кровати. На секунду Джиму захотелось его удержать, но он смог справиться с порывом. Матрас наверху скрипнул – Освальд устроился под одеялом и тихо пожелал Джиму приятных снов. Утро следующего дня разбудило Джима громкими криками. Он подскочил в постели, оглядываясь по сторонам. Освальд, проверяющий свою птицу, ответил Джиму таким же настороженным и озадаченным взглядом. Крики раздавались в коридоре. Дикий смех, безумные вопли, топот ног. – Что за черт? – Джим протер лицо. – Что происходит? – Не знаю, – протянул Освальд. Но Джим был готов поклясться, что за секунду до удара в дверь в его глазах промелькнуло понимание. Понимание, которое его испугало. Джим открыл было рот, чтобы задать очередной вопрос, но дверь вновь сотряслась. И на третий раз поддалась, отлетая к стене. В проеме показался улыбающийся румяный Гилзин. – Фиш Муни желает поговорить, – объявил он. Джим расправил плечи, вставая между Гилзином и Освальдом. – Невежливо так врываться в чужую комнату. С чего она взяла, что я буду с ней разговаривать? – Не с тобой, Гордон. С ним. – Гилзин ткнул толстым пальцем в сторону застывшего Освальда. – Нет. Убирайся отсюда, – рыкнул Джим. Гилзин переступил порог, все еще улыбаясь. Как добрый старый приятель. За ним в комнату зашел еще один член их шайки, и еще. И еще. «Вот тебе и доброе утро», – подумал Джим, когда Гилзин нанес первый удар.